Часть 8

Ужин прошёл в напряжённой, но почти домашней тишине. Чарли задавал вопросы — вялые, будничные, проверочные. Белла отвечала. Джейкоб молчал и ел, потому что есть он умел всегда и везде, и это было единственной нормальной вещью в этом ненормальном вечере. — Ты похудела, — сказал Чарли, глядя в её тарелку. В рагу она почти не притронулась. — У Эмили диеты, — соврала Белла. — Младшие её замучили, она сказала, что если я помогу, то похудею вместе с ней. Джинсы уже болтаются. Чарли не поверил. Она видела. Но он кивнул, потому что поверить в диеты было легче, чем в правду. Когда тарелки опустели, Чарли встал, собрал посуду, демонстративно громко поставил в раковину. — Джейкоб, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты остаёшься на ночь? — Если вы не против, сэр, — ответил Джейкоб спокойно. — В резервацию уже поздно. А пешком… — Пешком тебе полчаса, — перебил Чарли. — Но оставайся. На диване. — Спасибо, сэр. — И перестань меня «сэром» называть. Я тебя ещё в памперсах видел. — Хорошо, мистер Свон. Чарли фыркнул. Белла прикрыла рот рукой, чтобы не рассмеяться. Джейкоб покосился на неё с самым невинным видом. Чарли ушёл в душ. На кухне остались только они. — Ты идиот, — прошептала Белла. — Я гениальный стратег, — так же тихо ответил Джейкоб. — Он уже почти не злится. — Он копит. Завтра взорвётся. — Я останусь до завтра. Белла посмотрела на него. Усталый, тёмный, родной. Сидит на их кухне, в их доме, пьёт их воду из кружки с надписью «World's Best Sheriff» — эту кружку Чарли никому не даёт. А Джейкобу дал. Не заметил. Или заметил, но не сказал ничего. — Иди спать, — сказала Белла. — Диван я постелю. — Я сам, — он поднялся. — Ты иди. У тебя вид, как у зомби после апокалипсиса. — Спасибо за комплимент. — Пожалуйста. Она пошла в коридор, достала из шкафа плед и подушку. Простыни у Чарли всегда были накрахмаленные, пахнущие почему-то яблоками. Джейкоб взял их из её рук, и их пальцы встретились. — Белла. — М-м? — Ты как? — спросил он. Не «как дела», не «как настроение». А по-настоящему. Как спрашивают того, кто только что вернулся с войны. Она подумала. — Пусто, — ответила честно. — Как будто внутри выключили звук. Я не знаю, хорошо это или плохо. Но я не боюсь. Пока. — А когда начнёшь бояться — скажи. Я буду рядом. Она кивнула. Прошла мимо него в свою комнату. Закрыла дверь — не до конца, оставила щель. Для воздуха. Или на случай, если он решит проверить, дышит ли она ещё. Джейкоб рухнул на диван, который был ему маловат. Вытянул ноги, закинул руки за голову. Смотрел в потолок. Чарли вышел из душа, в пижамных штанах и футболке, выключил свет в коридоре, бросил короткое «спокойной ночи» — не совсем ясно, кому. И скрылся в спальне. В доме стало тихо. Только холодильник гудел и где-то за стеной Чарли включил вентилятор — он не мог спать без белого шума. Белла лежала в своей постели. Не спала. Смотрела в щель между дверью и косяком — видела часть дивана и джинсовую ногу Джейкоба, свисающую почти до пола. Она думала о Виктории. О том, где та сейчас. О том, смотрит ли она на этот дом из леса. Хватит ли щита, если вампирша решит ударить прямо сейчас, когда Белла уставшая, когда щит истончился за две недели непрерывной работы. Не хватит, решила она. Но Виктория не ударит. Она же обещала вернуться. А обещания — это единственное, на чём держится мир вампиров. Странно, но факт. Белла повернулась на бок. Сжала подушку. — Джейк, — позвала она шёпотом. — Ты спишь? — Нет, — ответил он сразу, будто ждал. — Поговори со мной. О чём-нибудь обычном. Пауза. — Эмили вчера сожгла ужин. Сэм сказал, что это вкуснее, чем обычно, — голос Джейкоба был ровным, вкрадчивым, как тёплое одеяло. — Она запустила в него лопаткой. Попала в Пола. Пол обиделся. Белла улыбнулась в подушку. — А Сет? — Сет сказал, что ему нравится горелая картошка. Ему правда нравится. Этот ребёнок ненормальный. — Он хороший. — Лучший из нас, — согласился Джейкоб. — Спи, Белла. — Не могу. — Закрой глаза и представь, что ты не в лесу. Что ты дома. Что я на диване. Что Чарли в спальне. Что завтра будет утро, и ты проснёшься, и мы будем пить кофе, и ты будешь жаловаться, что он слишком крепкий, а я скажу, что нормальный кофе не бывает слишком крепким. — Ты варишь отвратительный кофе. — Ты не умеешь ценить искусство. Белла закрыла глаза. Представила. Дом. Утро. Чарли ворчит. Джейкоб пьёт кофе огромными глотками, обжигаясь. Сет прибежит, наверное, проведать — он всегда прибегает. Пол будет стоять в дверях и злиться, что его не пригласили. Сэм пришлёт Эмили с пирогом, потому что Сэм не умеет извиняться словами. Не лес. Не щит. Не Виктория. — Спокойной ночи, Джейк, — прошептала она. — Спокойной ночи, Белла. Она уснула через десять минут — без снов, без кошмаров. Просто провалилась в темноту, как в тёплую воду. Чарли не спал. Он сидел на кухне, в темноте, с дробовиком на коленях. Смотрел в окно. В лес, который шептал и качался, и в котором он ничего не понимал, но чувствовал — что-то там есть. Что-то, что заставило его дочь бежать. Он не знал правду. Но он был отцом. А отцы чувствуют ложь за версту. Чарли погладил приклад дробовика и остался сидеть до утра. Джейкоб слышал, как Чарли не спит. Чувствовал запах металла и пороха из гостиной. Понимал, что шериф ждёт рассвета с оружием в руках. Джейкоб не спал тоже. Слушал дыхание Беллы через стену — ровное, глубокое, мирное. Наконец-то мирное. Он закрыл глаза и провалялся без сна до первых птиц. А на опушке леса, где кончался участок Чарли Свона и начиналась темнота, никто не стоял. Виктория ушла. Но следы её ботинок вмёрзли в землю маленькими, аккуратными ямками, которые никто не заметит до весны. Утро наступило серое и влажное, как и положено осенью в Форксе. Белла проснулась от запаха кофе — отвратительного, слишком крепкого, сваренного Джейкобом. Она улыбнулась в подушку, прежде чем открыть глаза. Кофе пах горечью и чем-то ещё — может, корицей, может, просто самим Джейкобом. Белла босиком прошла по холодному линолеуму, не чувствуя холода. Он стоял у плиты, в одной футболке, которую натянул на голое тело — она помнила, как вчера он спал без неё, потому что ему всегда было жарко. Футболка была старой, выцветшей, с дыркой на левом плече. Она подошла тихо. Так тихо, что он не обернулся — наверное, думал, что Чарли всё ещё в душе или что это скрипнула половица сама по себе. А потом Белла прижалась грудью к его спине, обхватила руками за талию и поцеловала между лопаток — туда, где футболка натянулась на широких мышцах. — Доброе утро. Джейкоб замер. Весь. Как застывший кадр в старом фильме. Даже дыхание остановилось. А потом медленно, очень медленно, его руки накрыли её ладони на своём животе. Пальцы — грубые, горячие, с въевшейся грязью (он не спал, он точно где-то копался ночью или бегал), — сжались. — Ты меня поцеловала, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. С хрипотцой, с неверием, с чем-то таким, от чего у Беллы защипало в носу. — В лопатку, — уточнила она. Губы всё ещё касались его спины, и она чувствовала, как под тканью вздрагивает кожа. — Это не считается. — Считается, — он развернулся в её руках так легко, будто она ничего не весила. Теперь они стояли лицом к лицу. Джейкоб смотрел сверху вниз — тёмные круги под глазами, щетина, отросшая за ночь, губы сжаты. — Это очень сильно считается, Белла. — Тогда в следующий раз поцелую в губы, — ответила она, и это было не кокетство. Это было обещание. Она сама не знала, когда решилась. Наверное, ночью. Наверное, когда поняла, что может не проснуться. Джейкоб выдохнул — шумно, со свистом. Его лоб опустился на её. — Ты издеваешься надо мной? — Нет. — Ты серьёзно? — Да. — Прямо сейчас? — Нет, — она чуть отстранилась, улыбнулась — сонно, разбито, но по-настоящему. — Сначала кофе. Отвратительный кофе. Ты же варил для меня? Он не ответил. Взял её за подбородок — осторожно, как будто она была из стекла, — и посмотрел в глаза. Тёмные его глаза искали что-то. Ложь. Страх. Игру. Не нашли. — Ты меня убьёшь, — сказал он. — Когда-нибудь. Я просто умру от всего этого. — Не умрёшь, — она выскользнула из его рук, взяла кружку — ту самую, «World's Best Sheriff», — отхлебнула. Поморщилась. — Боже, Джейкоб, это не кофе. Это дёготь. — Чарли пьёт. — Чарли пьёт что угодно. Чарли пил кофе, которому десять лет, и не поморщился. Джейкоб всё ещё стоял, прислонившись к столешнице. Смотрел, как она пьёт. Как морщится. Как отставляет кружку, чтобы добавить три ложки сахара — и всё равно останется горьким. — Ты сегодня другая, — сказал он. — Я выспалась. — Нет. Ты… — он запнулся, подбирая слова. — Спокойная. Решительная. Ты вчера убегала от меня, а сегодня целуешь. Что изменилось? Белла поставила кружку, подошла к окну. За стеклом — серое утро, мокрые листья, ветки, которые царапают стену дома. Лес. Тот самый лес, в котором она провела две недели. — Я поняла, что время не резиновое, — сказала она в окно. — Виктория вернётся. Джеймс тоже когда-то обещал. И он вернулся. Я не хочу, чтобы мой последний день — если он когда-нибудь настанет — был днём, когда я боялась подойти и обнять тебя со спины. Джейкоб подошёл сзади. Сам. Обнял. Уткнулся носом в её макушку. — Твой последний день будет через сто лет, — сказал он глухо. — И я сделаю для этого всё. — Ты не можешь это контролировать. — Могу попытаться. Белла откинула голову назад, на его плечо. Закрыла глаза. — Расскажи мне что-нибудь хорошее, — попросила она. — Чтобы сегодня началось с хорошего. Джейкоб подумал. — Вчера, когда ты вернулась, Сет плакал. Не при мне — он отошёл в кусты, но я слышал. И он сказал Полу: «Я знал, что она жива. Я знал». У Беллы защипало в глазах. — Сет — лучик, — прошептала она. — Он тебя обожает. Мы все тебя… — он не договорил. — Ладно. Чарли сейчас выйдет. У тебя есть минута, чтобы придумать, как объяснить, почему ты обнимаешься со мной на кухне в своей пижаме. — А ты придумал? — Я скажу, что у тебя шатается полка в ванной, и ты меня попросила починить. — Полка не шатается. — Починю. Белла рассмеялась — первый раз за утро. Звонко, почти беззаботно. И почувствовала, как Джейкоб выдохнул ей в волосы с облегчением. Из коридора послышались шаги. Чарли кашлянул для приличия, хотя давно уже всё слышал. — Кофе готов? — спросил он из-за угла. — Готов, пап, — ответила Белла, не отстраняясь от Джейкоба. — Только он отвратительный. — Это Джейкоб варил? — Кто же ещё. Чарли вошёл на кухню. Посмотрел на них — на дочь, прижатую к оборотню, на его руки у неё на талии, на её голову на его плече. Ничего не сказал. Взял кружку. Отхлебнул. — Нормальный кофе, — вынес вердикт и сел за стол. Джейкоб посмотрел на Беллу. Белла — на Джейкоба. — Я же говорил, — прошептал он. — Ты говорил. Чарли взял газету. Развернул. Но Белла заметила — уголки его губ чуть приподнялись. Самую малость. На долю секунды. Утро в Форксе начиналось. Серое, мокрое, почти нормальное. — Так, любимые, я в душ! Белла бросила эти слова так легко, будто говорила так каждое утро. Будто не было двух недель ледяного одиночества. Будто Джейкоб всегда ночевал на их диване. Будто Чарли не сидел с дробовиком на коленях всю ночь. Она скрылась за дверью ванной, оставив мужчин на кухне. Чарли медленно поднял глаза от газеты. Джейкоб делал вид, что очень заинтересован остатками кофе на дне кружки. — «Любимые»? — переспросил Чарли с интонацией, не предвещавшей ничего хорошего. — Она имела в виду нас обоих, — невозмутимо ответил Джейкоб. — Как членов семьи. Друзей. Близких. — Я знаю, что она имела в виду, — Чарли отложил газету. — Я шериф, Блэк. Я допрашивал убийц с более честными лицами. Джейкоб отставил кружку. Посмотрел прямо. — Мистер Свон. Я не буду врать вам в лицо. Я люблю вашу дочь. И я думаю — нет, я знаю, — что она любит меня. Но она напугана. И торопить её я не буду. Сколько понадобится — столько буду ждать. Чарли молчал долго. Так долго, что Джейкоб начал слышать, как в ванной зашумела вода — Белла наконец включила душ. — Если ты сделаешь ей больно, — сказал Чарли тихо, — я застрелю тебя. Ты большой, но пуля есть пуля. — Если я сделаю ей больно, вы будете стрелять без очереди, — серьёзно кивнул Джейкоб. — Я сам принесу патроны. Чарли хмыкнул. Может, смеялся. Может, просто воздух вышел. — Кофе ещё есть? — Полная турка. — Налей. В ванной было жарко. Пар клубился до потолка, и Белла стояла под струёй, закрыв глаза, позволяя горячей воде смывать с себя две недели. Грязь, пот, запах дыма, въевшийся в волосы. Страх, который поселился под кожей где-то между рёбрами. Она терла себя мочалкой — жестко, почти до боли. Смывала не только грязь. Смывала колебания. Эдвард. Она почти не думала о нём эти две недели. Странно, да? Две недели в лесу, лицом к лицу со смертью, а она думала о Джейкобе. О его улыбке. О его руках. О том, как он смотрит на неё — будто она единственное солнце в его вселенной. Эдвард уехал. Бросил. Сказал, что она ему не нужна. Даже если это была ложь, даже если он хотел как лучше — какая разница? Она осталась одна. А Джейкоб остался. Белла открыла глаза. Закрутила воду. Мокрая, парящая, она смотрела на себя в запотевшее зеркало. Из темноты смотрела девочка с огромными глазами и распухшим ртом. Девочка, которая наконец-то поняла. Даже если Эдвард вернётся — она выберет Джейкоба. Слишком любит. Слишком правильно. Она быстро вытерлась, накинула огромную домашнюю футболку — старую, мягкую, почти до колен. Короткие чёрные шорты. Волосы, отросшие за последние месяцы до поясницы, спускались плавным мокрым водопадом по спине, оставляя тёмные разводы на светлой ткани. Белла вышла из ванной в облаке пара и запаха её шампуня — ваниль и что-то цветочное, совсем не подходящее для девушки, которая две неделю пряталась от вампира в лесу. Джейкоб смотрел на дверь ванной, когда она открылась. И забыл, как дышать. Она стояла в дверном проёме — босая, мокрая, с волосами, стекающими по футболке. Без грамма косметики, с красными от горячей воды щеками и губами, припухшими от пара. Такая уязвимая. Такая сильная. Такая его. — Что? — спросила Белла, заметив его взгляд. — У меня на лице что-то? — Нет, — ответил Джейкоб. Голос сел на первой же ноте. — Ничего. Ты… просто… Он не договорил. Не мог. Чарли кашлянул. Встал. Потянулся за курткой. — Мне на службу, — сказал он, стараясь не смотреть на дочь, потому что отец — он всё понимал, но смотреть на неё такой после слов Джейкоба было тяжело. — Ты, — он ткнул в Беллу, — никуда не уходишь из дома. Поняла? — Поняла, пап, — кивнула Белла. — Ты, — он ткнул в Джейкоба, — присмотришь за ней. — Всегда, — ответил Джейкоб. И это прозвучало как клятва. Чарли вышел. Хлопнула входная дверь, потом дверь машины, потом завелся мотор — и звук удаляющегося шерифского автомобиля растаял в сыром утреннем воздухе. Они остались вдвоём. Джейкоб всё ещё сидел за столом. Белла всё ещё стояла в дверях ванной. Волосы капали на пол, образуя небольшую лужицу. — Ты простудишься, — сказал он наконец. — Я всегда хожу с мокрой головой. — Знаю. Это меня и беспокоит. Он встал. Подошёл к ней. Теперь они стояли так близко, что Белла чувствовала жар его тела даже через футболку. — Дай полотенце, — сказал Джейкоб. — Что? — Полотенце. Я высушу тебе волосы. — Джейк, не надо, я сама… — Белла. — Он взял её за плечи, развернул, подтолкнул к дивану. — Сиди. Я сказал — высушу. Она села. Покорно. Мокрые волосы тяжелым плащом упали на спину. Джейкоб взял чистое полотенце с вешалки — и, когда она уже хотела сказать, что оно для рук, просто накинул ей на голову и начал осторожно промакивать. Сначала кончики. Потом выше. Потом выше. Его пальцы двигались медленно, бережно, как будто она была не человеком, а чем-то невероятно хрупким. Он перебирал её волосы, распутывал узлы, касался кожи за ушами, и от каждого прикосновения Белла вздрагивала. — Ты дрожишь, — заметил он. — Это не от холода. Джейкоб замер. Руки застыли в её волосах, полотенце повисло. — Белла, — сказал он тихо, почти прошептал. — Ты сказала вчера, что спросить через неделю. Ты сказала сегодня, что поцелуешь в губы в следующий раз. Но не сейчас. Ты сказала… — Я знаю, что я сказала, — перебила она. Не поворачиваясь. — Но я вру сама себе. И ты знаешь, что вру. Я могу ждать. Но зачем? Зачем ждать, если время может кончиться в любую секунду? Зачем ждать, если я и так уже решила? Джейкоб убрал полотенце. Опустился на колени перед ней. Теперь он сидел на полу, глядя на неё снизу вверх — огромный, тёплый, прекрасный. — Ты решила? — спросил он, и в его голосе не было надежды. Только благоговение. — Я решила, — ответила Белла. — Я тебя люблю, Джейкоб Блэк. И если он вернётся — я скажу ему это в лицо. Если завтра придет Виктория — это будут последние слова, которые я скажу в этой жизни. Я больше не хочу бежать. Не от него. Не от тебя. Не от себя. Джейкоб сидел молча. Грудь ходила ходуном. Глаза блестели — не от слёз, но почти. — Ты уверена? — Я никогда не была так уверена ни в чём. Даже в том, что дважды два — четыре. Он протянул руку. Коснулся её щеки. Осторожно. Как будто проверял — настоящая ли она. Не растает ли от его тепла. — Можно я тебя поцелую? — спросил Джейкоб. Серьёзно. Почти торжественно. — Не в лопатку. А так, как давно хотел. Сердце Беллы пропустило удар. Потом ещё один. Потом заколотилось как бешеное — где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. — Я думала, ты не будешь спрашивать. — Я буду спрашивать всегда. Каждый раз. Потому что ты — не моя собственность. Ты — моё разрешение дышать. Она положила ладонь поверх его руки, прижала к своей щеке. — Да, — сказала Белла. — Поцелуй меня, Джейк. Пожалуйста. Давно пора. Он подался вперёд медленно. Так медленно, что она успела сосчитать каждую секунду, каждый сантиметр между их губами. И когда он наконец поцеловал её — нежно, почти благоговейно, — Белла закрыла глаза и поняла: она не ошиблась. Совсем. Ни на миллиметр.