Другими глазами. Часть 1

Во второй половине дня пошёл дождь, и впервые за долгое время Сатору был этому рад. Жара осточертела настолько, что холодные капли, стекавшие за воротник, казались облегчением. Он сидел на скамейке у полигона — один, под серым небом — и пытался хоть как-то разгрести ту кипящую кашу, что была у него вместо мозгов. Виски ломило, желудок настойчиво требовал запихнуть в себя хоть что-нибудь. Сатору морщился и прикрывал глаза, пока дождь темнил волосы, тёк по шее и пропитывал рубашку, заставляя ткань липнуть к спине. Стёкла очков были усыпаны каплями, а его заднице совершенно не нравилось сидеть на жёсткой мокрой скамейке. Обычно его бы это взбесило. В другой день он и вовсе не позволил бы дождю коснуться себя — Бесконечность легко решила бы эту проблему. Но сегодня это волновало его в последнюю очередь. Прохлада хотя бы немного остужала разгорячённую кожу и приглушала шум в голове. Он тщательно, по десятому кругу прокручивал, как киноплёнку, всё, что произошло ночью и утром, стараясь выцепить из этого хаоса хоть одну вменяемую мысль. Мысль не находилась. Зато внутри постепенно крепло что-то другое — тёмное, упрямое и ещё не до конца оформившееся. Но это было временно.

***

Он не спал всю ночь. Не потому, что не хотел, — просто не смог, как ни старался. Проблемы со сном у Сатору бывали и раньше, но два-три часа обычно удавалось выцарапать даже в самые паршивые дни. Этой ночью — ни минуты. Он подумывал сходить в какой-нибудь клуб и найти девчонку — благо с этим проблем точно не возникло бы, — но выходить куда-либо совсем не хотелось. Если быть до конца честным, он уже подозревал, что это ни черта не исправит. В итоге, послав идею куда подальше, он решил посмотреть тупое ток-шоу, но не понимал ни хрена из того, что говорили участники, и каждый из них его бесил. Читать он не любил, так что книги тоже отпадали. Да у него их и не было, если не считать какой-то разваливающейся псевдоинтеллектуальной муры наподобие Коэльо. Кажется, её втюхала ему Шоко или Мэй Мэй — иначе эта чушь к нему точно не попала бы. В конце концов он обнаружил себя в постели — недовольным, хмурым и всё ещё пытающимся вырваться из наваждения, настигшего его несколько часов назад. Бесполезно. Ничто не помогало отвлечься от неё. Стоило закрыть глаза, как перед ним вспыхивало золотое сияние. И она — танцующая в нём. Волосы, медленно рассыпающиеся по спине и плечам. Мягкая улыбка. Тонкие пальцы, скользящие по воздуху. Плавный изгиб запястья. Лёгкий поворот талии. Движение ткани — и за ним угадывалась гибкость тела. Раздражение быстро переросло в исступлённую, почти отчаянную злость. Сатору стискивал простыни, сминая их в кулаках так, что ткань едва не трещала по швам. Не в силах больше лежать, он сорвался с постели и принялся мерить квартиру шагами. Запускал пальцы в волосы, тянул до боли и еле сдерживался, чтобы что-нибудь не разбить. На кухне его всё-таки прорвало: Сатору в сердцах пнул ножку стола. Дерево угрожающе хрустнуло, пальцы ноги прострелило болью, и из горла вырвалось шипение. Это только сильнее его разозлило. Насрать! Даже разнеси он весь свой пентхаус к чёртям, и то бровью бы не повёл. Единственное, что его волновало, — как вытравить её из себя. Он уже готов был раскроить себе череп и выдрать оттуда её образ — как грёбаного паразита. Он с остервенением проклинал себя за то, что не ушёл раньше. Но её в эту минуту ненавидел ещё сильнее. Разбираться, почему его так переклинило, совершенно не хотелось. «Это она во всём виновата! Какого чёрта её понесло тренироваться посреди ночи? Идиотка! Нормальные маги занимаются днём, а не устраивают одинокие представления под луной!» Громко матерясь, Сатору резко остановился у стола с треснувшей ножкой и злобно ухмыльнулся. Следующая мысль пришла легко, и он тут же вцепился в неё с облегчением и злорадством. «Понятно. Она просто стыдится показывать свою технику. И правильно делает. Подумаешь, сияет. Танцует. Волосами машет. А как это должно помогать на миссиях? Красиво, а толку-то? Она проклятия решила затанцевать до смерти?» Он коротко, едко рассмеялся, вложив в этот смех всю желчь, что скопилась внутри. Но облегчение оказалось недолгим. Когда он вернулся в спальню — просторную, дорого обставленную, но неуютную и холодную, — её образ нахлынул с новой силой. Ухмылка сползла с лица, и он чертыхнулся. Как же раздражала его сейчас собственная техника! Скажи ему кто-нибудь такое ещё два дня назад — он расхохотался бы тому в лицо. А теперь вот он: мрачный, взвинченный и готовый вырвать собственные глаза. Из-за Шести Глаз все детали её танца отпечатались в памяти с пугающей чёткостью. Он помнил всё: золотое сияние, движение рук, улыбку, волосы. Воспоминание не тускнело и не стиралось, сколько бы он ни пытался от него избавиться. Будь он обычным человеком, часть увиденного давно выветрилась бы из сознания. Но Сатору обычным человеком не был. И память издевательски прокручивала это зацикленным видеорядом: каждую деталь её танца, каждое движение, каждый отблеск света — как бы мучительно он ни хотел перестать видеть. Шумно выдохнув, он размашисто потёр лицо, плюнул на попытки заснуть и отправился в душ. Стянув боксёры, он забрался в кабину и выкрутил воду до ледяной, потому что тело горело, как в лихорадке. Холодные струи забили по широким плечам и спине, стекали по груди, но огонь под кожей не унимался. Приоткрыв рот, Сатору подставил воде уставшее лицо. Мокрые пряди лезли в глаза, и он рывком зачесал их назад. Прикрыв веки, он тут же об этом пожалел. В темноте моментально вырезалось её лицо — ясное, живое, — и, как он ни старался, вытолкнуть это видение из себя не мог. Он упёрся ладонями в стену и прижался лбом к холодному кафелю. Сглотнул, вспомнив золотистые крапинки в её радужке, то, как они искрились, тёмные густые ресницы. Дыхание сбилось. Вчера он узнал: стоит Утахиме улыбнуться — и на щеках появляются ямочки. Пальцы заскользили по плитке, прежде чем ногти впились в ладони. В памяти всплыла её открытая шея — длинная, белая, беззащитная. Невыносимо тянуло коснуться. Оставить след. Провести языком по коже, нащупать пульс. Прикусить хрупкую косточку ключицы — достаточно сильно, чтобы она запомнила. Изо рта сорвался гортанный полустон-полувыдох. По-настоящему её тела он не видел, но воображение услужливо дорисовывало то, что скрывала свободная одежда: грудь, талию, бёдра, длинные ноги. Сатору до крови прикусил губу. Ему мало было вспоминать. Мало представлять. Мало того, что он успел увидеть. Он изнывал от желания увидеть больше. Сатору тяжело дышал, не замечая, как раз за разом глухо бьётся лбом о плитку. Она была такой красивой, что это мучило. Как он мог не замечать этого раньше? Рука рассеянно скользнула по грудным мышцам, по прессу, спускаясь ниже. Он с головой нырнул в фантазии и не осознавал, что делает. Тогда, схватив Утахиме за запястье, он почувствовал, насколько нежной была её кожа. Понял это ещё в тот момент — и загнал понимание как можно глубже в подсознание. Сейчас вытесненное вырвалось наружу. Кожа её кисти была белоснежной, едва ли не прозрачной — сквозь неё отчётливо проступала тонкая синь вен. Наверняка и вся она на ощупь была шёлковой. Он бы с жадным наслаждением исследовал руками и губами каждый её сантиметр… Сатору вздрогнул и испуганно распахнул глаза. О чём он вообще думает? Внизу живота он ощутил знакомое давление — и застыл. Отвращение вспыхнуло мгновенно. С трудом, с тупой ненавистью, он опустил взгляд и стиснул зубы так, что заныли челюсти. Рука двигалась сама — сжимала член, размеренно и машинально. Он поначалу не поверил тому, что видит. Блядь, он дрочил и даже не заметил этого! Как такое вообще возможно?! — Твою мать, — хрипло выдохнул он в шум воды. Он отдёрнул руку, будто обжёгшись, и выкрутил ручку душа до упора, чуть не оторвав, пока ледяные струи не начали жалить кожу. Не помогло. Член стоял, как назло, и Сатору ненавидел собственное тело за эту предательскую реакцию. Оскалившись, он с размаху ударил кулаком в стену. Кафель затрещал. Нет. Нет. Нет! Он не собирался этому потакать. Не собирался помогать собственному телу закреплять в голове то, от чего и так не мог избавиться. Сатору стоял под ледяной водой — злой, мокрый, дрожащий не столько от холода, сколько от гнева, — и ждал, когда его наконец отпустит. Рука всё тянулась вниз, член налился кровью, но он заставлял себя не двигаться. «Я уже не подросток. Только не снова. Только не снова из-за неё. Тело больше не будет решать за меня». Эрекция всё же спала — пусть и далеко не сразу. Сатору вылез из кабины и, голый, с яростью, кипевшей под рёбрами, вернулся в спальню. Вытираться не стал: мокрые ступни оставляли следы на паркете, но он шёл дальше, не глядя под ноги. На электронных часах, стоявших на прикроватной тумбочке, горели цифры: 06:25. «Чёрт». Торчать здесь больше не имело смысла. Он не мог выносить собственный пентхаус: стены давили, медленно сужались, и ещё чуть-чуть — он задохнётся. Сатору метался, как тигр в клетке, и, останься он тут, сорвался бы окончательно. Натянув форму, которую вчера наспех скинул и бросил в углу, Сатору с кислым лицом оглядел себя в зеркале. Влажные волосы торчали во все стороны, ткань была мятой, и выглядел он так, будто ночь его пережевала и выплюнула обратно. Сатору скривился от острой брезгливости к собственному отражению, но вздохнул и махнул рукой. Насрать. Заботиться о том, как он смотрится со стороны, сил не было. Повязку он не нашёл и, ругнувшись, взял очки из ящика тумбочки. Кое-как пригладив волосы, телепортировался — и оказался в своём кабинете в колледже. Сатору качнуло вперёд, и он еле успел вцепиться в край письменного стола. На долю секунды всё перед глазами провалилось в темноту. «Какого хрена?» Недоумённо помотав головой, он проморгался, отгоняя белые мошки, и попытался сообразить, что это было. Ответ нашёлся быстро: мало того что он не спал, так ещё и толком ничего не ел со вчерашнего вечера. Это подкинуло хвороста в и без того тлеющий гнев. Пальцы судорожно вцепились в край стола. Желание разнести кабинет рвануло в нём с такой силой, что потребовалось всё самообладание, чтобы не поддаться. Проклятая энергия вырвалась наружу прежде, чем он успел её удержать. По оконному стеклу с тихим хрустом поползли трещины. — Да чтоб тебя, — процедил он в пустоту комнаты. Крепко зажмурившись, Сатору зажал переносицу между пальцами и отсчитал до десяти, чтобы успокоиться. Вышло не особо, но проклятая энергия улеглась. Хорошо. Ещё не хватало потом разбираться с ремонтом. Потерев глаза, он отодвинул кресло и развалился в нём, широко расставив ноги. Солнце уже выглянуло, и его лучи раздражали воспалённые, сверхчувствительные глаза. Поморщившись, Сатору пожалел, что всё же не надел повязку, — но какой смысл было теперь об этом думать? В пентхаус он не вернётся ни за что. По крайней мере пока. Откинувшись назад, он сложил руки на груди и сам не заметил, как провалился в дремоту. Она была слабой, тревожной, рваной: Сатору то и дело вздрагивал, а складка между бровями не разглаживалась. И там, за вязкой пеленой полусна, его настигли медово-карие глаза и улыбка с ямочками. Следом с его губ сорвался первый стон.

***

Проснулся он от внезапного толчка. Пока Сатору дремал, тело съехало ниже, и он чуть не рухнул на пол. Вздрогнув, он неуклюже выпрямился в кресле; его всего потряхивало. Провёл ладонью по лицу и прикрыл глаза, пытаясь отогнать остатки сна, который помнил слишком отчётливо. Но мозг, похоже, решил основательно над ним поиздеваться. Ему снилось, что он трахал её в своём кабинете, на этом чёртовом столе. Её чёрные волосы беспорядочно рассыпались по деревянной поверхности, запястья были связаны белой лентой. Она была одета, но благодаря его стараниям косодэ съехало, открывая раскрасневшуюся грудь. Сатору грубо задрал хакаму до талии; порванные трусики болтались на щиколотке в такт его яростным толчкам. Уложив её ноги себе на плечи, он до синяков впивался пальцами в её бёдра и буквально вжимал в себя; её ступни оказались практически у его ушей. Закатный свет проникал через окна в комнату, окутывал их тёплой дымкой и нежно касался её лица; в этом сиянии глаза Утахиме казались золотистыми. Она вертела головой и кусала губы, пытаясь сдержать крики. Челка прилипла к мокрому от пота лбу. Её щёки пылали, взгляд затуманился, лицо блестело от слёз. Она постоянно жмурилась, но он не давал ей уйти от него в себя: его пальцы не отрывались от её клитора, и стоило усилить давление, как она широко распахивала глаза, глядя на него почти шокированно. От этого ему напрочь сорвало крышу. Надрывно простонав, Сатору склонился к ней и придавил грудью к столу. Она извивалась под ним, не оставляя попыток оттолкнуть его, но во сне это не останавливало — наоборот, распаляло. Сон услужливо подсовывал объяснение, в которое было так просто поверить: её тело отзывалось, значит, сопротивление ничего не значило. Ее киска истекала на его члене и как ещё это объяснить, если не её упрямством? Довольный, он усмехнулся и ущипнул ее за клитор, отчего она взвизгнула и крепче сжалась на его члене. Схватив её за щёки, он надавил и заставил раскрыть рот. Она успела вскрикнуть, прежде чем он набросился на её влажные, искусанные губы. Его бёдра задвигались с такой силой, что её тело дёрнулось, и ему пришлось удерживать её, чтобы она не свалилась на пол. По кабинету разносился пошлый, ритмичный звук шлепков кожи о кожу, и при каждом мощном толчке стол под ними подрагивал и скрипел. Он прикусил её нижнюю губу, слизнул выступившую капельку крови и, криво усмехнувшись, опустился к её шее. — Ты мучила меня всю ночь, — прошептал он в горячую, покрытую испариной кожу. — Теперь настала моя очередь. И, не давая передышки ни себе, ни ей, все трахал и трахал ее, под аккомпанемент громких криков и стонов.

***

«Блядь». Эта мысль появилась первой. Сон возвращался обрывками, и дыхание участилось. Член в штанах стоял колом, натягивая ткань, и вместе с возбуждением поднималась злость — тошнотворная, с привкусом желчи. Когда ему в последний раз снился секс? Он и вспомнить не мог. Чёртова Утахиме превращала его в какого-то озабоченного подростка! Но хуже всего — как бы ни хотелось это отрицать — был не сам сон. Хуже было то, что он остался неполным. Там, где должны были быть её грудь и бёдра, всё расплывалось мутным, непроглядным пятном. Он ведь не видел её обнажённой. И не мог дорисовать недостающее с той же ясностью, с какой Шесть Глаз запомнили её улыбку, шею, волосы, руки. Это выбешивало его ещё сильнее. Неутолённый голод и любопытство разом и тяготили, и ужасали. «Мне срочно надо нормально выспаться. И поесть. И потрахаться. Иначе сойду с ума». Скрипя зубами, Сатору дождался, пока возбуждение утихнет, и только тогда поднялся с кресла. Он хотел подойти к зеркалу, чтобы привести себя в порядок, но взгляд зацепился за настенные часы. Почти восемь. Значит, он всё-таки вырубился на пару часов. Маловато. До смешного мало. Сатору покачал головой, и мигрень тут же болезненно ударила по стенкам черепа. Как же хотелось просто проспать весь день. А лучше два. Но мечтать ещё и о том, чтобы приглушать технику по желанию, было бы наглостью. В жизни так не бывает. Если что-то получаешь — всегда есть подвох. Это правило вбили в него с рождения. В его усмешке мелькнуло что-то горькое, но Сатору постарался на этом не зацикливаться. Пригладить волосы не вышло, и он устало выдохнул. Похрен. Как только закончится рабочий день, он всё-таки сходит в какой-нибудь клуб, найдёт девушку, потрахается — и эта кошмарная ночь вылетит из головы уже завтра. Обязана вылететь. Отойдя от зеркала и поправляя смятые рукава, Сатору недовольно выглянул в окно — и остолбенел. В следующий миг он молнией метнулся к подоконнику и, опершись на него обеими руками, напряжённо уставился на силуэт, неторопливо приближающийся к колледжу. Да, он не ошибся. Это была она. На этот раз её косодэ было нежно-голубым, а хакама — тёмно-синей. Волосы в солнечном свете сияли так ослепительно, что глазам стало больно, но оторваться Сатору не мог. Они развевались на ветру, и белая ленточка трепетала следом. Она была воплощением лёгкости и грации: тонкие белоснежные запястья, открытая шея, прямая осанка. И двигалась так, что он не удивился бы, оторвись она от земли и взмой в небо. Во рту пересохло, и он нервно провёл языком по губам. Подоконник под ладонями угрожающе затрещал. Взгляд поднялся к её лицу — и Сатору осёкся. Утахиме улыбалась. Широко, открыто, безмятежно — и ему поначалу показалось, что он всё ещё спит. Щёки порозовели, и этого румянца он прежде на ней не видел. Он бы точно запомнил. Не ярко-красного, каким лицо становилось, когда она злилась, а нежно-розового. Если от смущения румянец заливал её целиком, то сейчас держался только на скулах и щеках — и выглядел чертовски притягательно. И тут его осенило. Это был румянец счастья. Она чуть покачивала головой в такт неслышной мелодии, губы беззвучно двигались. Сатору недоумённо моргнул. Она что… пела? «Что за херня?» Но, похоже, так оно и было. Он прищурился, и челюсть свело от злости. Значит, пока он всю ночь сходил по ней с ума и не мог сомкнуть глаз, она преспокойно радовалась жизни как ни в чём не бывало?! Его тряхнуло от бешенства, и он хлопнул ладонью по многострадальному подоконнику. Где-то на краю сознания мелькнуло: это абсурдно. Ярость его необоснованна. Во всём этом нет никакого смысла. И что с того? Так было легче её ненавидеть. Сатору позволил этому чувству разлиться внутри с тёмным удовольствием. Ненависть была понятной. Удобной. Оправданной. Он позволил себе ухмыльнуться, продолжая следить за ней. Но ненадолго. Лицо его перекосило, и он принялся рассматривать Утахиме с подозрительной внимательностью. «А чему это она так радуется? Должна же быть причина». Сатору мотнул головой и сжал губы. Пока она подходила всё ближе к колледжу, перед глазами одна за другой мелькали мучительные картины. Утахиме с мужчиной в кафе. В ресторане. В парке. У неё дома. У него дома. Она улыбается ему, показывает ямочки, держит его за руку, лежит с ним в одной постели. Он целует её, прикасается к ней — и она с тихим стоном тянется навстречу. Желудок скрутило. Подоконник жалобно хрустнул. Он ведь не знал, был ли вообще какой-то мужчина. Не знал, из-за чего она улыбалась. Но самой возможности хватило, чтобы по венам расползлась холодная, колючая ярость. Он попытался задавить её насмешкой. «Да кто с ней вообще будет встречаться? Она скорее переспит с отчётом, чем с каким-нибудь парнем. Да и в любом случае мне нет до этого никакого дела. Пускай делает что хочет, меня это не волнует!» Но не вышло — он всё равно оставался прикованным к ней до самого момента, когда она скрылась за дверями. Стоило ей исчезнуть, Сатору отшатнулся от окна и запустил пальцы в волосы, растрепав их ещё сильнее. Только теперь до него по-настоящему дошло — и ревнивые образы рассыпались, вытесненные одной-единственной мыслью: Утахиме была в колледже. Рядом. В одном с ним здании. Он прижал костяшки к губам и зажмурился, лихорадочно соображая. Потом прошёлся по кабинету, то и дело косясь на дверь. Идея щёлкнула сама собой — логичная и успокаивающая. Сатору быстро ухватился за неё и коротко кивнул самому себе. Он просто посмотрит на неё вблизи. Всего один раз. Убедится, что это всё та же занудная Иори Утахиме, которая раздражает его до чёртиков, — и успокоится. Да, у неё красивая техника. Объективно красивая — он не был идиотом, чтобы спорить с очевидным. Да, она очень красивая девушка, отрицать это тоже глупо. Но это ещё ничего не значит. У многих красивые техники — взять хоть его самого. Много красивых девушек разгуливает по Японии, ну и что? За этими рассуждениями Сатору не сразу заметил, как сорвался с места и чуть ли не бегом устремился к выходу в коридор.

***

Заранее надёжно скрыв проклятую энергию, он остановился за углом коридора и отступил в тень. Утахиме бодрым шагом прошла мимо, ничего не заметив, и направилась к своему кабинету. Стук её каблуков гулким эхом разносился по коридору, сумка на плече слегка билась о бедро. Глядя ей вслед, Сатору не переставал прокручивать в голове одно и то же оправдание: он просто хочет убедиться, что с ним самим всё в порядке. Посмотрит — и сразу уйдёт. Он повторял это без остановки и уже начинал верить. Вот только эти чёртовы волосы притягивали внимание, глуша разумные мысли. Они выглядели такими мягкими, что рука дёрнулась против его воли. Сатору отчётливо представил, как проводит ладонью по густым тёмным прядям, перебирает их между пальцами и подносит к лицу, вдыхая запах. «Интересно, как они пахнут? Как пахнет сама Утахиме? Тогда, на лестнице, я не успел почувствовать…» Он вздрогнул и со злостью прикусил щёку изнутри. «Да что со мной такое? Что она со мной сделала?» Звук открывающейся двери отвлёк его. Сатору дождался, пока она войдёт в кабинет, выждал ещё минуту для верности и медленно двинулся ближе. К счастью, дверь Утахиме не закрыла. Изнутри донёсся тихий шорох — похоже, она раздвигала жалюзи. Он хотел заглянуть, но боялся, что она стоит лицом ко входу, и это незнание царапало изнутри. Терпение никогда не было его сильной стороной. Сатору ненавидел ждать. Подойдя ещё ближе, он расслышал движение внутри. Утахиме обходила кабинет, и Сатору позволил себе неслышный, облегчённый выдох. Шанс остаться незамеченным всё-таки был. А затем он услышал это. Сатору остановился на полпути и напряг слух. Она пела. Выходит, ему не показалось. Хотя пением это было трудно назвать. Скорее тихий, едва уловимый напев — слишком нежный, чтобы принадлежать той самой Иори Утахиме, которая обычно шипела на него, как разъярённая кошка. Но даже так её голос задел его куда глубже, чем следовало. Сатору не верилось, что Утахиме способна звучать так. А если в полный голос? Что будет дальше, если даже этот едва слышный напев выбил его из движения посреди коридора? В голове всё переклинило. Будто кто-то разом выдернул все связные мысли. Когда-то Шоко обмолвилась, что Утахиме любит караоке и поёт неприлично хорошо. Он, конечно, отпустил какую-то идиотскую шутку — что-то вроде «ну должна же она быть хоть в чём-то хороша, а то совсем было бы печально», — за что Шоко чуть не отвесила ему подзатыльник. Но где-то на краю сознания занозой остался интерес. «Что же такого особенного в её голосе, раз все в восторге?» — думал он. Любопытство донимало его, и пару раз Сатору напрашивался к ним за компанию, чтобы проверить самому. Но стоило ему появиться, как Утахиме хмурилась и принципиально отказывалась петь. Весь остаток вечера она просиживала на диване и, насупленная, смотрела, как они с Шоко и Сугуру орут в микрофоны так громко, что остальные посетители недовольно косятся в их сторону. Шоко уговаривала её присоединиться, но Утахиме упиралась наотрез: «Пока этот идиот здесь — ни за что на свете!» Видимо, заранее решила, что он всё испортит своими насмешками. Сатору твёрдо намеревался однажды всё-таки послушать её пение, но вскоре после этого случилась вся эта херня со Звёздным Сосудом, и желание провалилось куда-то глубоко внутрь. И вот, спустя столько лет, он её услышал. Он не покривил бы душой, сказав, что ничего настолько чистого и нежного прежде не касалось его слуха. В груди стало тесно, лёгкие сдавило. Сатору прикрыл глаза — и не заметил, в какой момент начал жадно ловить каждую ноту, каждый перелив, каждый приглушённый вдох и выдох. «Она столько лет прятала от меня такое сокровище?» Не в силах больше сдерживаться, он шагнул к двери и, с трудом дыша, осторожно заглянул в кабинет. Солнечные лучи резанули по глазам, и он зажмурился. Проморгавшись, Сатору увидел её — и воздух застрял в горле. Утахиме стояла к нему спиной, и он позволил себе немного расслабиться. Косодэ скрывало её талию, но падающий свет проходил сквозь ткань, обрисовывая силуэт, и он отметил, какой тонкой она казалась. Понял это ещё вчера — и вновь убедился. Изящные плечи слегка напряглись: она что-то делала у окна. До него донеслось журчание воды, и Сатору догадался — поливает растения. Закатив глаза, он язвительно фыркнул про себя. «Даже увлечения у неё как у старой бабки». Взгляд алчно скользил по линиям тела, смутно проступавшим под свободными слоями одежды. Раньше его смешила её любовь к бесформенным вещам. В этот раз он с досадой поймал себя на том, что проклятая ткань скрывает всё, что ему хотелось бы увидеть. Наверняка и нижнее бельё у неё такое же нелепое. «Не удивлюсь, если вместо трусиков она носит панталоны». Он должен был рассмеяться. Обычно подобные мысли вызывали лишь насмешку. Но вместо этого воображение без спроса подкинуло совсем другой образ: как он подходит к ней, нагибает над столом и поднимает её хакаму, чтобы точно убедиться, какие у неё трусики. Сатору выдохнул, сжав руки в кулаки. Возбуждение прошило его насквозь, слишком резкое, чтобы он успел его подавить. Утахиме запела снова — и на миг это его спасло. Напев был слабым, но его хватило, чтобы разорвать грязную фантазию на части. По спине побежали мурашки. Похоть не исчезла — отступила, уступив место другой, не менее ненасытной потребности. Ему хотелось узнать, каким становится её голос, когда она его не прячет. Сатору выругался про себя. Всё-таки надо было воспользоваться случаем и сходить в караоке тайком, чтобы она не знала о его присутствии. Как глупо он упустил тот шанс. Разглядывая её, он снова сосредоточился на волосах. Прямые, но волнистые на концах, они тяжёлой тёмной волной лежали на спине. Сатору представил, как зарывается лицом в их густоту и глубоко вдыхает, пытаясь понять, чем пахнет Утахиме. Белая ленточка злила его не меньше собственных мыслей. Тянуло развязать её и увидеть, как волосы рассыплются по плечам и спине. Он настолько погряз в наваждении, что осмелел и хищно подкрался к самому проёму. Оглянись Утахиме — и она бы его заметила. Но он успокоил себя тем, что успеет отреагировать и исчезнуть. Ему необходимо было разглядеть её ближе, и сопротивляться этой тяге он не мог… Вдруг она испуганно ахнула, и сердце Сатору провалилось куда-то вниз. Внутренности обметало ледяной коркой, он подпрыгнул, чудом не наделав шума. Но Утахиме не обернулась, и всё в её виде говорило о том, что его она не заметила. Сатору отпустило, и он едва не рассмеялся от облегчения. «Повезло». Но почему она ахнула? Он растерянно пробежался глазами по кабинету. Что её напугало? Прищурившись, он пытливо вгляделся в неё. Зудящее любопытство грозило сожрать его изнутри. Утахиме склонилась ниже, касаясь листьев, и он расслышал ласковое: — Милая, как же так? Надо давать тебе побольше водички, чтобы такого больше не случалось. Сатору моргнул и ошарашенно нахмурился. Он ослышался — или она и правда разговаривает с растением? «Что за дурость?» Это показалось ему странным, но взгляд сам потянулся к цветку. Похоже, с ним что-то случилось. Может, засох? Нужно было понять, из-за чего она так переполошилась. Сатору вытянул шею, начисто забыв, что вообще-то прячется, — грызущая потребность разобраться взяла верх над осторожностью. Утахиме внезапно напряглась и застыла. Воркование оборвалось, и внутри у него всё опустилось. Сатору пронзило: она его почувствовала. Паника ударила по нему, на секунду оглушив. Только тогда Сатору осознал, что уже переступил порог. Он даже не заметил, как оказался внутри! Глаза расширились. Он рванулся назад — и телепортировался прежде, чем Утахиме успела повернуться. Куда переместиться, он не выбирал, но ему было абсолютно плевать. Главное — подальше от её кабинета. Сердце бешено колотилось, пульс отдавался в ушах. Он задыхался, словно пробежал стометровку. Убедившись, что исчез вовремя, Сатору нервно огляделся и понял, что оказался в конференц-зале. Никого. Это немного его успокоило. В тусклом свете широкий длинный стол и стулья вырисовывались с болезненной чёткостью. Выдохнув, Сатору снял очки, водрузил их на голову и протёр глаза. Пространство вокруг стало ещё ярче, любая мелочь давила на радужку, но неприятные ощущения отвлекали от тревоги. Опершись руками о стол, он погрузился в мрачные размышления. Благо никто не мешал. Под постепенно успокаивающийся стук сердца Сатору обдумывал всё, что произошло. И приходил к неутешительным выводам. Он ошибся. Не стоило к ней идти. Затея, казавшаяся хорошей, всё только усугубила. Одного раза хватило, чтобы к вчерашнему волшебному видению прибавился её голос. В ушах всё ещё жил этот нежный напев, и его пробрала дрожь. Утахиме продолжала его удивлять, и он покривил бы душой, сказав, что не жаждет узнать о ней что-нибудь ещё. Что ещё она от него скрывает? Он так многого о ней не знал. И хотел это исправить. Пожалуй, наблюдать за ней вот так, пока она ничего не подозревает, было неправильно. Но, откровенно говоря, его это не волновало. В конце концов, ничего такого он не сделал. Просто посмотрел. Утахиме, конечно, заистерила бы, заметь она его. Но она вечно раздувала из мухи слона. К этому он давно привык. Беспокоило его другое: как он сам выглядел со стороны. Сатору нахмурился. Стыд кольнул неприятно и резко. Даже он-подросток наверняка ужаснулся бы тому, во что он превратился. Это было чертовски унизительно. Он, Годжо Сатору, пялился на девушку, как жалкий девственник-неудачник. И не просто на какую-то девушку — на Иори Утахиме! Он бы хохотал до упаду, не будь всё настолько скверно. Ещё повезло, что она его не увидела. «А если всё-таки увидела? Ты ведь не можешь знать наверняка». Он похолодел. Паранойя медленно затянула мысли густым туманом. Сатору беспокойно провёл пальцами по губам и прикусил ноготь большого пальца. Переживал он не из-за последствий. Их не будет — никто всё равно ничего ему не сделает. Но вот мысль о том, как он смотрелся со стороны… Об этом и думать не хотелось. Если Утахиме всё-таки его видела, это унизило бы его вдвойне: перед ней и перед самим собой. Твою мать, как он мог быть настолько неосторожным? Он не хлопнул по столу только потому, что остатки здравомыслия напомнили, где он находится. Не хватало ещё потом объясняться перед Ягой и Гакугандзи. В любом случае скоро совещание, она придёт, и Сатору поймёт, заметила она его или нет. Какой смысл грызть себя и попусту переживать? Может, ему и на этот раз повезёт. Всё равно наблюдать за ней вот так он больше не собирался. Одного раза хватило с головой. Кое-как успокоившись, он быстро подошёл к стулу напротив двери и уселся, уставившись на вход. Часы тикали, и это тиканье действовало на нервы. Его опять клонило в сон, но Сатору изо всех сил отгонял дрёму и раздражённо ёрзал, пытаясь устроиться поудобнее. «Когда-нибудь тут поставят нормальные кресла? Ну сколько можно? Сто раз говорил об этом на каждом совещании — и без толку. Ещё одно доказательство, что в них нет никакого смысла». В коридоре послышались шаги, и он мгновенно напрягся. Неудобные стулья тут же вылетели из головы. Шаги приближались, но, прислушавшись, он понял, что это не она. Поступь была явно мужской — не такой лёгкой. К тому же Утахиме носила обувь на каблуке. Да и проклятая энергия была не её. Дверь открылась, и наблюдение подтвердилось: в зал вошёл Нанами. Сатору не сдержал разочарованного вздоха. Нанами уткнулся в книгу, но заметил его сразу — годы работы магом выработали привычку быть настороже. Обычно невозмутимое лицо Кенто дрогнуло от удивления, и он, остановившись, недоумённо оглядел зал. — Годжо? Здравствуй, — он подождал ответа, но не дождался, и это удивило его ещё сильнее. — Давно ты здесь? И почему не включил свет? — Только что пришёл, — коротко ответил он. Разговаривать не хотелось вовсе. — Свет не включил, потому что глаза болят, а повязку забыл. Нанами вскинул бровь, и Сатору мысленно выругался. Ну да, он — и «забыл повязку», звучит как полный абсурд. Но что ещё он мог ответить? Не правду же говорить. — Ты уж извини, но сидеть без света я не привык, — наконец сказал Нанами и, потянувшись к выключателю, щёлкнул им. Яркость тут же ударила по глазам, и Сатору показалось, что их сейчас выжжет изнутри. Он зажмурился, прошипел сквозь зубы, и Нанами замер, обеспокоенно посмотрев на него. — Может, телепортируешься домой и всё-таки наденешь повязку? Дело пяти минут, — спросил Нанами после короткой паузы. Судя по тону, этот вопрос вертелся у него на языке с самого начала. — Мне лень, — хмуро бросил Сатору, начиная злиться. Чего он привязался? Пусть бы уже уткнулся обратно в свою книгу и оставил его в покое. — Всё нормально. И ты уж прости, Нанамин, я тебя люблю, но болтать не в настроении. Нанами окинул его взглядом, в котором ясно читалось недоверие. Но спорить не стал — сухо пожал плечами и направился к своему месту. Сев, он погрузился в чтение, и Сатору облегчённо выдохнул. Дверь снова забрала всё его внимание. И он стал ждать.