Глава 2

Еманжелинск. 25 июля. 17:00. Илья сидел над учебником математики. За окном красное небо начинало затягиваться багрянцем — верный признак того, что скоро пора отрубаться. А он всё ломал голову над проклятой задачей. Казалось бы, конец света уже наступил, но кому-то в этом новом мире всё ещё вздумалось заставлять его корпеть над формулами. В комнату зашла мама.С той самой, ещё довоенной, теплой улыбкой она поставила на стол тарелку и заглянула в тетрадь. — Здесь неправильно, — ткнула она пальцем в задачу номер шесть. — Давай, съедай всё. Завтра попробуем в Южноуральск съездить. Она вышла так же бесшумно, как и появилась. Прошло десять дней. Мама продолжала делать вид, что ничего не случилось — учебник, котлеты, гречка, будто можно отсидеться за математикой от того, что уже случилось в этом мире. Илья устало ткнулся лбом в учебник. Тот сполз с подставки и шлёпнулся на пол. На тарелке лежала сочная, рыжая котлета — мама всегда покупала их в магазине напротив дома, Илья их обожал. Рядом горой возвышалась гречка, которую он ненавидел лютой, беспричинной ненавистью. Он отодвинул тетрадь, придвинул тарелку и надкусил. Рыжая корочка, сочное мясо, а внутри — расплавленный сыр и ветчина. Это было лучшее, что случалось с ним за последнее время. А потом его затошнило. Резко, с каким-то подлым, выворачивающим нутро спазмом. Он выплюнул котлету вместе с кровью. Белая, с золотой каемкой тарелка мгновенно окрасилась в цвет неба за окном — багрово-алый. Илья знал, что это значит. Он видел, как люди сперва кашляют, а потом начинают пожирать друг друга. Дядя, которого он уважал, однажды сожрал свою дочь — чуть старше самого Ильи. Страх ударил наотмашь, подкосив колени. Он отпрянул от стола, перевернулся вместе со стулом, забился под стол, а потом, услышав, как мама зовёт его с кухни, рванул к шкафу. Футболка упала сверху, накрыв его с головой, и он так и остался сидеть там, мелко трясясь и зажимая рот ладонью, чтобы не завыть. Скрежетнула входная дверь — отец вернулся с работы. Скрипнула дверь его комнаты. — Илья? — глухой, приглушённый голос. — Боже мой… Дверца шкафа распахнулась. Отец смотрел сверху вниз — и в его глазах была такая тревога, какой Илья не видел никогда. Даже когда в прошлом месяце станция «Еманжелинск-Товарная» попала под налёт. — Па… — выдохнул Илья и захлебнулся слезами. — Тихо. Всё в порядке, — сказал отец, но в голосе его осела тяжёлая, свинцовая ложь. Он обнял сына, и это объятие было жестче, чем обычно. Дальше — только обрывки. Обеспокоенное лицо матери, салон отцовской «Лады Гранты», какие-то подвальные переходы, чужое бетонное здание, запах озона и йода. Уколы. Он очнулся в палате. Не в их станционной больнице — там всё было старым, сырым, пропахшим перегаром и карболкой. Здесь стены светились тусклой стерильной белизной, а палата была на одного. Илья попытался встать, но в руке торчала капельница, и тело наливалось свинцовой усталостью. Дверь открылась. Вошёл отец. — Проснулся? Ешь. — Он поставил на тумбочку тарелку с мясом. — Не-е-ет… — простонал Илья, отворачиваясь. — Ешь. Я зайду позже. Илья успел заметить в отцовском взгляде брезгливость. Короткую, животную — ту, с которой смотрят на заражённую крысу, которой ещё не сломали хребет. Он съел. И его не вывернуло. Наоборот — желудок согласно урчал, требуя добавки. Илья почувствовал слабую, глупую надежду. Может, всё обойдётся? Может, это просто отравление? Он лежал и смотрел в белый потолок. Час. Два. Три. На четвёртый вошла медсестра, молча поменяла систему, что-то воткнула в порт на руке. Илья провалился в сон. Снова обрывки: длинный коридор, люди в палатах с остеклёнными стенами, твари в клетках с табличками «Щебри». Шесть конечностей, впадины вместо глаз, и противное, похожее на стрекот насекомых, щебетание. И снова коридор — бесконечный, как время. Потом началось дежавю. Он снова просыпался в той же палате, на той же койке. На тумбочке снова стояло мясо. Та же медсестра, не глядя в глаза, втыкала иглу. Илья потерял счёт дням. Может, их прошло пять. Может, двадцать. А может, он умер ещё в тот вечер, когда мама принесла котлету, и теперь его просто кормили собой. — Сколько я здесь? — спросил он в очередной раз, когда медсестра переставляла капельницу. Она даже не подняла головы. Просто сухо ответила: — Пациент сорок седьмой. Ешь. И снова: мясо, потолок, медсестра. Сорок седьмой. Мясо. Потолок. Однажды он понял, из чего сделано «мясо». И перестал задавать вопросы. Илья смирился. Он узнал, что его отец работает здесь, в этой лаборатории. В том самом «Новом мире», где станции — это клетки, а вместо торговли людьми — плановая эволюция. Эта информация ничего не дала. Только добавила тяжести в груди. Для него теперь было только два выхода: оставаться Пациентом 47, глотать уколы и смотреть в белую плитку потолка, или стать щебрем — скрюченной тварью с открытой плотью и иссохшей кровью. И он выбрал первое. Не потому, что боялся смерти. А потому, что не хотел становиться таким, как они. Противным. Потерявшим даже память о том, что такое гречка, которую он когда-то ненавидел. Илья смотрел в потолок и ждал. Ему казалось, что так легче. Но это была не надежда. Это было полное, абсолютное, отчаяние, в котором человек превращается в число и перестаёт биться о прутья клетки.