часть 5

Игра закончилась в пользу синих. Хери вернулась на базу с пустым запястьем, всё ещё чувствуя фантомное прикосновение пальцев Хана к своей коже. Команда красных сражалась достойно. Один Чанбин умудрился сорвать целых шесть синих платков, но даже этого оказалось недостаточно. Решающую победу синим принесла именно Рима: пока Чан и остальные ловцы отвлекали защитников, она проскользнула вдоль ручья, о котором никто не подумал, и повязала свой синий платок на красный щит. — Я же говорила! — Рима подлетела к Хери сразу после финального свистка, раскрасневшаяся и сияющая, — говорила, что мы вас сделаем! — Случайно, — Хери скрестила руки на груди, но улыбку скрыть не смогла, — тебе просто повезло с ловцами. — Повезло? — Рима возмутилась и обернулась к подходившим парням, — Чан, Хан, скажите ей! — Бан только плечами пожал, добродушно улыбаясь, а Хан, потирая ушибленное в какой-то из стычек плечо, бросил на Хери короткий взгляд и усмехнулся. — Без везения в таких играх никуда, но Рима правда молодец, сама догадалась про ручей,— сказал он примирительно, когда в глазах плясали искорки. — Вот! — подруга победно ткнула пальцем в Хери. Чанбин, стоявший чуть поодаль, мрачно сплюнул на траву и пробормотал что-то о том, что в следующий раз он этот ручей лично перекопает. Все рассмеялись, и напряжение игры окончательно развеялось. Организатор объявил обед, и толпа школьников, всё ещё громко обсуждавшая моменты игры, потянулась к столовой. Хери шла рядом с Римой и ловила себя на мысли, что ей… хорошо. По-настоящему хорошо. Она проиграла, но почему-то это совсем не расстраивало. В столовой было шумно и душно. Подавали тушёное мясо с овощами и компот из сухофруктов. Простая, но сытная еда, которая после беготни по лесу казалась вкуснее любых ресторанных блюд. Хери ела с аппетитом, слушая, как Рима в красках пересказывала соседкам свой победный бросок к базе. После обеда объявили сончас. Два часа тишины, которые Хери поначалу восприняла как наказание, потому что спать днём она не привыкла. Однако стоило ей лечь на свою койку и закрыть глаза, как усталость навалилась тяжестью. В домике было тихо, только где-то за стеной монотонно гудел вентилятор да доносился далёкий плеск озёрной воды. Хери заснула быстрее, чем ожидала, и проспала всё отведённое время без сновидений. Разбудил её голос Римы — тихий, но настойчивый: — Хери, вставай, там начинается вечерняя программа. Я слышала, у озера волейбол, а на площадке баскетбол. А в общем зале настолки, но это скучно, — Хери приподнялась на локтях, прогоняя сонную одурь. Вечернее солнце уже красило стены домика в медовые тона, и воздух стал мягче, прохладнее. — И что ты предлагаешь? — она потянулась, разминая затёкшую шею. — Конечно, баскетбол! Там наши парни играют, — глаза Римы загорелись. — Ты смотришь на парней как на экспонаты в музее, — хмыкнула Хери, но с койки спустилась и принялась поправлять волосы. — Просто пойдём. Вечерний воздух встретил их запахом разогретого асфальта и скошенной травы. Баскетбольная площадка располагалась на небольшой возвышенности, с которой открывался вид на озеро, подсвеченное закатом. Несколько деревянных трибун были заняты зрителями, в основном девушками, которые оживлённо перешёптывались, поглядывая на игроков. Рима потянула Хери ближе, и когда они заняли места, Лим наконец увидела то, о чём говорила подруга. Чанбин стоял спиной, разминая плечи, в тёмной безрукавке, открывавшей сильные руки. Чан, высокий и широкоплечий, в свободной белой футболке, казался воплощением надёжности. Того самого парня, который всегда прикроет. А Хан… Хери моргнула, не сразу узнав его. Чёрная футболка, волосы лежали неаккуратными завитками, сосредоточенное лицо. Сейчас он выглядел старше и привлекательнее. Она никогда не думала, что парень, которого девушка считала «простым», может выглядеть так, будто сошёл с постера дорамы. Игра началась. На площадке все перебрасывались шутками, и было видно, что это скорее развлечение, нежели соревнование. Чанбин пару раз эффектно забросил мяч в корзину, Чан страховал, а Хан двигался быстро и резко, перехватывая передачи. Мяч звонко стучал по асфальту, и Хери поймала себя на том, что следит за игрой с искренним интересом. А потом на площадку вышли другие. Их было пятеро. Все в одинаковых спортивных костюмах тёмно-бордового цвета, с эмблемой какой-то частной школы на груди. Держались они иначе: плечи расправлены, подбородки вздёрнуты, во взглядах читалось превосходство, которое Хери слишком хорошо знала по своей прежней жизни. Эти парни пришли не играть, а показать, кто здесь главный. — О, смотрите-ка, деревенские мяч гоняют, — бросил один из них, коренастый и с неприятной усмешкой. Его приятели загоготали. Игра замерла, Чанбин обернулся первым. Его лицо мгновенно помрачнело. — Мы вообще-то здесь отдыхаем, какие-то проблемы? — спокойно ответил Чан, кладя мяч под мышку. — Проблемы? — вперёд вышел тот, кто явно был у них за главного. Высокий, с точеными чертами лица и ленивым, почти кошачьим взглядом. Хери сразу его узнала, точнее, узнала этот типаж. Холёный, уверенный в своей неотразимости, привыкший, что ему всё сходит с рук. Таких она повидала достаточно, — никаких проблем. Просто ваша игра — жалкое зрелище. Хотите, покажем, как надо? — Мы вас не звали, — ровно произнёс Хан, вставая рядом с Чаном. — А мы без приглашения, — главный усмехнулся и кивнул на кольцо, — давайте просто сыграем или боитесь опозориться перед своими девчонками? — вызов был брошен. Чан переглянулся с Ханом и Чанбином. — Хорошо, — коротко ответил Чан, — правила знаете. До десяти очков. Чужаки переглянулись с довольными ухмылками и начали разминаться. Игра началась без свистка. Просто кто-то ввёл мяч, и площадка взорвалась движением. С первых же секунд стало ясно: эти парни играли грязно. Жёсткие толчки локтями, незаметные подножки, удары по рукам в момент броска — всё то, что судья на настоящей игре свистел бы не задумываясь. Но судьи не было, а чужаки пользовались этим без зазрения совести. Одноклассники держались достойно, но было видно, что силы не равны. Чужаки были сыгранной командой, явно тренировавшейся вместе не один год. Они двигались как единый организм, перебрасывая мяч с пугающей точностью. Хери смотрела, сжимая край скамейки. Рима рядом кусала губы. Все на трибунах притихли. Счёт рос в пользу чужаков. Когда цифры достигли девяти против четырёх, стало очевидно: это конец. Последний бросок, и мяч влетел в кольцо с сухим шелестом сетки. — Десять-четыре, — лениво констатировал главарь, подходя ближе к центру площадки. Его команда за спиной скалилась, — ну что, деревенские, может, вам лучше в шахматы играть? Или это тоже слишком сложно? Чанбин стиснул кулаки, но Чан положил руку ему на плечо, удерживая. Хан стоял молча, только желваки ходили под кожей. — Ничего, мы не злые. Просто… — он осёкся, потому что его взгляд вдруг зацепился за Хери, сидевшую в первом ряду. На лице медленно расплылась улыбка, которую Лим ненавидела больше всего. Оценивающая. Собственническая. Словно она была не человеком, а вещью, которую приятно рассматривать. — О, а это что за куколка? — он шагнул к трибунам, — не местная, сразу видно. Скучаешь здесь, красавица? Хери не ответила, только вздёрнула подбородок. Внутри у неё всё кипело, но она знала: такие, как он, питаются реакцией. Не дать ему этой реакции — первый шаг к победе. — Я спросил, — он подошёл ещё ближе и вдруг нахмурился, разглядывая скамейку рядом с ней, — а это что? На скамейке лежала её кофта, которую Хери сняла ещё в начале игры. Чужак брезгливо подцепил её двумя пальцами. — Это твоё? Ты села на мои вещи, — он перевёл взгляд на Хери. — Здесь не было никаких вещей, когда я пришла. И это общая скамейка, а не твой личный гардероб, — спокойно ответила девушка. Брови парня поползли вверх. Он явно не привык к такому тону. — Острая на язычок, да? — он бросил кофту обратно на скамейку и скрестил руки, — люблю таких. Обычно за острым язычком скрывается что-то интересное. — Тебя это не касается, — отрезала Хери. — А то что? — его голос стал тише, но именно поэтому опаснее. Он шагнул вплотную, так что ей пришлось поднять голову, чтобы встретить его взгляд, — что ты мне сделаешь, куколка? И вот тут в её груди что-то оборвалось. Это был не страх, ведь она научилась прятать его глубоко. Это была злость. Чистая, обжигающая, рождающая то самое безрассудство, о котором она думала, что уже переросла. — Куколка? — она медленно поднялась со скамейки, оказавшись с ним почти вровень. Глаза её сузились, — серьёзно? Ты даже оскорбить оригинально не можешь, только повторяешь заученные фразочки, как попугай. Может, у тебя и мысли все под копирку? Жалкое зрелище. На площадке воцарилась тишина. Лицо парня изменилось мгновенно. Улыбка исчезла, уступив место чему-то тёмному и некрасивому. Желваки заиграли точно так же, как у Хана минутой ранее, но в этом лице не было сдержанности, только уязвлённая гордость. — Ах ты… — он дёрнулся вперёд. Хери даже не успела отшатнуться — чья-то рука перехватила парня за плечо и отбросила назад с такой силой, что он споткнулся и едва не упал. Хан стоял между ними, закрывая Хери спиной. Никогда ранее она не видела его таким. Не было больше улыбчивого парня с гитарой и тёплыми карими глазами. Перед ней стоял кто-то другой — опасный, собранный, готовый ударить. — Отойди от неё, — голос Хана прозвучал ледяным, почти чужим тоном. Ни одной шутливой нотки. Только сталь. — А ты кто такой? — чужак выпрямился, потирая плечо. Его команда за спиной зашевелилась, — её защитничек? — Я сказал — отойди. — Или что? Бить меня будешь? — парень коротко рассмеялся, но смех вышел нервным. Он явно не ожидал такого отпора и теперь пытался сохранить лицо перед своими, — давай, ударь, деревенский. Посмотрим, чем это для тебя кончится. Он обернулся к своим, ища поддержки, а затем снова посмотрел на Хери. И сделал то, чего никто не ожидал. Шагнул к ней резко, будто споткнулся о край скамейки, и вцепился пальцами в рукав её лёгкой рубашки. Ткань затрещала. Хери почувствовала, как её дёрнуло в сторону, как ткань подалась, обнажая плечо и тонкую бретельку бюстгальтера. Рывок, и по шву побежала длинная рваная полоса. — Ой, прости, — протянул он едко, разжимая пальцы, — случайно вышло. Такая хрупкая одежда у твоей куколки. Надеюсь, она не очень дорогая? Хотя, судя по тебе, вряд ли ты можешь себе позволить что-то приличное. Хери даже не успела прикрыться рукой, настолько быстро всё произошло. Она стояла, чувствуя, как вечерний ветер холодит голую кожу и как чужие взгляды смотрят взахлеб. Где-то глубоко внутри поднималась волна такого унижения и ярости, что перехватывало горло. Однако она не заплакала, не дала им этого удовольствия. Только стиснула зубы и подняла голову. А в следующий миг Хан ударил. Кулак влетел в скулу парня с глухим звуком. Чужак пошатнулся, но устоял и тут же бросился в ответ. Они сцепились посреди площадки, как два диких зверя: удары, захваты, хриплое дыхание. Хан бил молча и сосредоточенно. Чужак рычал что-то неразборчивое, пытался достать до лица, но Хан уворачивался, блокировал, и снова бил в корпус, в плечо, в лицо. Трибуны взорвались криками. Кто-то визжал, кто-то звал вожатых. Команда чужаков рванулась было на помощь своему, но Чан и Чанбин встали стеной. Чан молча перехватил одного, Чанбин толкнул второго так, что тот отлетел назад. — Не лезьте, — процедил Чанбин сквозь зубы, и в его голосе было что-то такое, что желающих проверять не нашлось. Хери смотрела, замерев. Она видела, как голова парня в бордовом костюме дёргается от очередного удара, видела разбитую губу Хана и кровь на его костяшках, и не могла оторвать взгляд. Внутри всё дрожало. — Разнимай! — раздался крик вожатого. Их растащили с трудом. Чан оттаскивал Хана, обхватив поперёк груди, пока тот всё ещё рвался вперёд, тяжело дыша. Двое вожатых держали чужака, который ругался и сплёвывал кровь на асфальт. Его команда что-то орала, но их уже оттесняли к выходу с площадки. — Ты пожалеешь, — бросил чужак, вытирая разбитую губу тыльной стороной ладони. Его глаза горели ненавистью, — слышишь? Пожалеешь. Хан выпрямился, сбросив руки Чана с плеч. Посмотрел на парня. — Если ты ещё раз подойдёшь к ней, — произнёс он негромко, но так, что услышали все, — я сломаю тебе не только лицо. Ты меня понял? Чужак дёрнулся было ответить, но его уже тащили прочь. Через минуту вся их компания скрылась за корпусами, оставив после себя только эхо ругани и тяжесть повисшего в воздухе напряжения. Хан постоял несколько секунд, глядя им вслед. Потом развернулся и, не взглянув на Хери, быстрым шагом ушёл с площадки. Его спина была напряжена, сжатые кулаки — в крови. Он не обернулся и ничего не сказал. Просто исчез за деревьями, растворившись в сгущающихся сумерках. Рима тут же оказалась рядом, накинула на плечи Хери свою кофту, что-то быстро зашептала на ухо, но Лим почти не слышала. Она смотрела туда, где только что стоял Хан, и внутри неё всё переворачивалось. Девушка видела его таким впервые. И никогда прежде никто не вступался за неё так. Не за статус, фамилию и красивую картинку, а просто за Лим Хери. Хери натянула кофту Римы, которая оказалась чуть больше и пахла лавандовым кондиционером, и глухо пробормотала: — Я переоденусь. Сейчас вернусь. — Давай я с тобой схожу, — Рима тут же подалась вперёд, но Хери покачала головой. — Не надо. Я быстро. Правда, — подруга замялась, но спорить не стала. Она решила, что сейчас лучше дать Лим побыть одной. Чанбин всё ещё хмуро смотрел в ту сторону, куда ушли чужаки, а Чан просто кивнул Хери — коротко и понимающе. Она тихо и быстро шла к домику. Дело было не в порванной рубашке и не в унижении перед толпой. Даже не в том, что какой-то напыщенный придурок посмел распускать руки. Всё это она пережила бы, ведь Лим Хери умела держать лицо, её с детства учили этому, как учат правильно держать палочки для еды или улыбаться на деловых встречах отца. Дело было в том, что́ он сказал. «Такая хрупкая одежда у твоей куколки. Надеюсь, она не очень дорогая? Хотя, судя по тебе, вряд ли ты можешь себе позволить что-то приличное». Слова, брошенные от злости в её адрес, ударили больнее всего. Потому что попали в самую точку. В ещё кровоточащую рану, которую Хери тщательно прятала даже от самой себя. Когда-то она действительно носила дорогую одежду. Брендовую, подобранную стилистами, привезённую из-за границы. Когда-то она даже не смотрела на ценники, потому что это было ниже её статуса. И когда-то она сама, страшно признаться, думала так же. Оценивала людей по одёжке. Делила мир на приличных и не очень. А теперь она сама стала одной из «не очень». Её рубашка, которую порвали сегодня, стоила копейки, потому что куплена на рынке, когда они только переехали, и мама сказала: «Ничего, зато чистенькая и аккуратная». И девушка носила её, однако Хери нравилась эта рубашка, по-настоящему, а не потому, что на бирке значилось громкое имя. Но где-то глубоко внутри всё ещё жила та, прежняя Лим Хери. И сейчас, услышав от Мингю отголосок собственных прошлых мыслей, она почувствовала, как обожгло стыдом. Оказывается, это так больно: когда тебя судят за то, что ты не можешь изменить. Хери зашла в домик и плотно закрыла за собой дверь. Внутри было тихо, соседки ещё не вернулись. Она прислонилась спиной к стене и несколько секунд просто стояла, глядя в потолок. А потом одна-единственная слеза всё-таки скатилась по щеке, почти незаметная. Хери поймала её кончиками пальцев и резко стёрла, словно улику. — Хватит, — сказала она себе едва слышно, — хватит. Лим переоделась в спортивный костюм: мягкие тёмно-синие штаны и кофта на молнии, но застёгивать её не стала. Под ней красовался обычный белый топ на тонких лямках. На улице уже зажглись фонари. Тёплый жёлтый свет разливался по дорожкам, смешиваясь с последними красками заката.  Откуда-то со стороны общего зала доносился смех, шла вечерняя программа: кто-то играл в настолки, кто-то смотрел фильм на проекторе. Лагерь жил своей шумной, беззаботной жизнью, которая сейчас казалась Хери далёкой. Она и после не пошла в столовую. Есть не хотелось совершенно, потому что в горле стоял ком. Рима, поймав её на полпути, понимающе заглянула в глаза. — Я принесу тебе булочку и банановое молоко. Ты же любишь банановое? — Хери хотела отказаться, но передумала. Спорить с Римой, когда та включала режим заботы, было так же бесполезно, как спорить со стеной. — Ладно, спасибо, — Лим пошла по дорожке в сторону озера, но свернула раньше. Ноги сами несли прочь от шума и людей. Хотелось тишины, которая не давит, и разобраться в том хаосе, что творился внутри. Вечерний воздух был влажным и прохладным. Пахло приближающимся дождём, и Хери подумала, что возвращаться ей не хотелось. Она обогнула хозяйственный корпус, когда услышала голоса. Девушка замедлила шаг и осторожно выглянула из-за угла. У входа в медпункт, расположенный в отдельном маленьком домике, стояли двое: вожатый и Хан. — Ты должен обработать ссадины, — настаивал вожатый, скрестив руки на груди, — у тебя костяшки разбиты в кровь, и губа тоже. Хотя бы перекисью. — Ничего серьёзного, — голос Хана звучал ровно и спокойно. — Хан, я как вожатый… — Я сам разберусь, — перебил он и, не дожидаясь ответа, развернулся и зашагал прочь. Вожатый вздохнул, покачал головой, но не пошёл следом. Видимо, решил, что парню действительно нужно побыть одному. Хери стояла у угла и смотрела, как Хан уходит. Не в сторону жилых корпусов, а в другую — туда, где за домиками начиналась узкая тропинка, ведущая к старой беседке у кромки леса. Она сама не поняла, что делает, пока ноги не понесли её следом. Кралась. Да, именно кралась — другого слова не подобрать. Хери понимала, что это глупо, что если он обернётся и заметит её, то это будет выглядеть странно до невозможности. Но что-то внутри не давало остановиться. Какое-то странное, почти инстинктивное чувство, что она должна увидеть, куда он идёт. Что она должна… что? Убедиться, что с ним всё в порядке? Или, может быть, просто быть рядом, пусть даже он об этом не знает? Хан обогнул последний домик на окраине лагеря. Это был старый корпус для хозяйственного инвентаря, которым сейчас явно не пользовались. И скрылся за углом. Хери, затаив дыхание, подошла ближе и осторожно выглянула. За домиком оказалась небольшая площадка под широким деревянным навесом. Когда-то здесь, видимо, сушили дрова или хранили садовый инструмент. Сейчас же остались только пустые деревянные поддоны, сложенные у стены. За навесом открывался вид на лес и дальний холм, подсвеченный последними отблесками заката. Хан стоял под козырьком, опираясь плечом на столб, и смотрел вдаль. В одной руке он держал помятую пачку сигарет. Хери замерла. Она не знала, что он курит. Да и вообще многого о нём не знала, если так подумать. Знала, что он играет на гитаре, что любит старые легенды, что улыбается тепло и открыто, что смотрит на неё иначе, чем остальные. Но вот такого, молчаливого, напряжённого, с сигаретой в пальцах, видела впервые. Начал накрапывать дождь. Сначала редкие капли застучали по деревянному навесу, а потом всё быстрее и чаще, превращаясь в настоящий ливень. Хан поднял голову, глядя на серое небо, и Хери наконец смогла разглядеть его профиль: разбитую губу, тёмную ссадину на скуле, сведённые брови. Слегка вкладные волосы прилипли ко лбу. Он поднёс сигарету к губам, затянулся, и кончик загорелся оранжевой точкой в сумерках. Дым смешался с влажным воздухом, а Хери вдруг поразилась тому, насколько кинематографично выглядела эта картина. Старый навес, шум дождя, одинокая фигура в чёрной футболке на фоне темнеющего леса. В воздухе воцарилась удивительная атмосфера: что-то горьковатое, тревожное, но странно притягательное. Будто кадр из артхаусного фильма, где ничего не происходит, но никто не может оторвать взгляд. Она хотела уже уйти, но тут с другой стороны, от тропинки, ведущей из глубины лагеря, показалась чья-то фигура. Девушка. Хери прищурилась и инстинктивно вжалась в стену, чтобы её не заметили. Незнакомка была красивой. Той самой мягкой, почти кукольной красотой, которую любят в рекламе косметики: большие глаза, аккуратный нос, длинные волосы, собранные в низкий хвост. Одета просто: джинсы и лёгкий кремовый кардиган поверх топа. В руках маленькая сумочка на длинном ремешке. Она явно заметила Хана и теперь шла к нему. Хери затаила дыхание. Девушка подошла ближе, остановилась в паре шагов от навеса и что-то сказала, так тихо, что слов было не разобрать. Хан повернул голову, и на его лице мелькнуло удивление. Он явно не знал её. Незнакомка сказала что-то ещё, и теперь Хери уловила обрывок. — …видела, что случилось. Вы из Камчхона, да? Хан помолчал, потом коротко кивнул. Девушка тем временем уже открыла сумочку и принялась что-то в ней искать. Её движения были спокойными, уверенными. Ни капли навязчивости, только искреннее желание помочь. Через несколько секунд она достала маленькую упаковку бумажных салфеток. — У тебя губа разбита и руки. Вот, возьми. Хотя бы кровь вытри, — Хан смотрел на неё молча. В его взгляде читалось что-то сложное — недоверие пополам с усталостью. Но девушка не давила, просто стояла и держала салфетки на вытянутой ладони, пока дождь накрапывал ей на плечи, на волосы и кардиган. Он взял. Медленно, будто всё ещё сомневаясь, потянулся и принял салфетки из её рук. Потом поднёс одну к губе, промокнул кровь. Ткань сразу окрасилась алым. Достал ещё одну, вытер костяшки. — Ты не обязана, — сказал он хрипловато, не глядя на неё. — Я знаю, — ответила девушка просто, — но ты поступил правильно там, на площадке. Мингю давно переходит границы, просто никто не решается дать ему отпор. — Ты из их школы? — Хан поднял глаза. — Да, не все там такие, как он. Просто те, кто потише, обычно молчат, а Мингю и его компания слишком громкие, — Хан хмыкнул и снова уставился на лес. Дождь почти закончился, теперь только редкие капли срывались с края навеса. — Как тебя зовут? — спросил он наконец. — Ким Юна. — Хан Джисон, — он кивнул, — спасибо тебе за салфетки, Юна. — Пожалуйста, Джисон, — она помедлила, будто хотела сказать что-то ещё, но потом просто коротко поклонилась и пошла обратно по тропинке, исчезая за пеленой моросящего дождя. Хери стояла у стены, чувствуя, как колотится сердце. Она увидела то, что не должна была. Подсмотрела момент, который был не для чужих глаз.