Правосудие

В салоне огромного отцовского внедорожника стояла оглушительная, давящая тишина. Утренний Новоград за окном казался серым и неприветливым — солнце скрылось за плотными мартовскими тучами. Виктор Николаевич молча и сурово сжимал кожаный руль, ведя машину по забитым проспектам. На его лице снова застыла та самая непроницаемая, каменная маска серьезности. Полина сидела на пассажирском сиденье, наглухо отгородившись от мира — она безотрывно смотрела в боковое стекло на проносящиеся мимо серые здания, а её мятные волосы упрямым занавесом скрывали лицо. Арсений устроился сзади. Он сидел неподвижно в своем строгом пиджаке. Внутри всё ходило ходуном от глухой, загнанной тревоги. Парень то и дело судорожно запускал пальцы во внутренний карман, теребя помявшийся уголок маленького блокнотного листка с Ксюшиным рисунком. Серый набросок художницы был его единственным якорем, не позволяющим окончательно провалиться в панику. Машина затормозила у глухих железных ворот закрытого спецблока Новоградской психиатрической лечебницы. Здесь их уже ждали трое столичных адвокатов в строгих костюмах. Когда тяжелые дубовые двери зала для очных ставок и экспертиз со скрипом распахнулись, Сеню обдало резким, забытым запахом хлорки, старой бумаги и лекарств. Адвокаты заняли свои места у длинного стола. В самый дальний конец комнаты конвоиры в форме медленно завели под руки женщину в убогом больничном халате серого цвета. Мать. Арсений замер, и его стальные голубые глаза сузились. Он не видел её всего ничего, но за эти несколько дней в изоляции Елена стала выглядеть еще хуже, будто состарилась сразу на десяток лет. Её лицо — бледное, иссохшее, покрытое глубокими уродливыми морщинами — казалось безжизненной маской. Волосы свалялись, а в безумных, бегающих глазах больше не было той яростной, сектантской силы, которая пугала Сеню в Реченске. Осталась лишь пустая, зловещая оболочка. Она беззвучно шевелила губами, продолжая на автомате бормотать свои молитвы Наставнику Братства. Сеня перевел взгляд на стоявшую рядом Полину и внутри него всё сжалось от боли. Мятноволосая девчонка полностью потеряла свой лидерский, бунтарский лоск. Полина застыла на месте, приоткрыв рот в немом крике, а её пронзительно-голубые глаза округлились от дикого, первобытного шока. Она ведь была совсем маленькой, когда мать сбежала. Все эти пятнадцать лет Полина смутно помнила маму красивой, улыбающейся невестой со старого свадебного фото в кабинете отца. И этот реальный вид изможденной, сошедшей с ума женщины в сером халате, от которой за версту веяло застарелой ненавистью, вызвал у неё настоящий, леденящий ужас. Полина судорожно схватила Сеню за рукав пиджака, прячась за его плечо, точно так же, как он сам прятался под козырьком ночного ларька.

Судья — строгая женщина средних лет в черной судейской мантии — заняла место во главе длинного стола под гербом. Рядом устроилась бледная представительница органов опеки, лихорадочно перебиравшая бланки протоколов. Напротив Виктора Николаевича и его дорогой столичной команды юристов сидел хмурый, уставший мужчина в недорогом сером костюме и с потертым портфелем. Это был государственный адвокат по назначению, которого закон выделил Елене ввиду её принудительного нахождения в стационаре. Он прекрасно понимал всю безнадежность дела, но обязан был присутствовать для соблюдения всех юридических норм. Очная ставка в рамках выездного судебного заседания официально началась. Прежде чем предоставить слово сторонам, судья открыла самую толстую папку с гербовой печатью Новоградской психиатрической лечебницы. В зале воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Даже конвоиры-санитары, державшие Елену за плечи, замерли. — Оглашается заключение комплексной судебно-психиатрической экспертизы, — сухо и размеренно заговорила судья, листая плотные листы. — Экспертная комиссия установила, что подсудимая Громова Елена Александровна страдает хроническим психическим расстройством в форме параноидной шизофрении. Первые манифестации заболевания зафиксированы в марте одна тысяча девяносто второго года. Согласно архивным медицинским картам и показаниям свидетелей, отправной точкой разрушения психики подсудимой послушжила тяжелая, затяжная послеродовая депрессия, которая лавинообразно усилилась и переросла в психоз после рождения второго ребенка — сына Арсения. Полина сзади Сени резко, шумно выдохнула, прижав ладонь к губам. Она круглыми от шока глазами уставилась на судью. Виктор Николаевич сидел неподвижно, но его широкие плечи едва заметно вздрогнули, а челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки. Это была та самая правда, которую он, будучи вечно занятым на работе трудоголиком, проглядел пятнадцать лет назад в их роскошной новоградской квартире. — Находясь в состоянии клинической депрессии и не получая квалифицированной медицинской помощи, — продолжала зачитывать судья, — подсудимая стала легкой жертвой психологического внушения со стороны деструктивного тоталитарного культа «Братство». Агенты культа использовали её уязвимое ментальное состояние, развив в ней параноидальный бред преследования со стороны супруга. Именно прогрессирующая болезнь и манипуляции сектантов послужили единственной причиной тайного похищения двухлетнего ребенка, сокрытия его данных и побега в город Реченск. На данный момент подсудимая признана невменяемой и нуждается в бессрочном принудительном лечении в стационаре специализированного типа. Государственный адвокат Елены хмуро опустил голову, понимая, что против официальной экспертизы крыть нечем. Подзащитная была глубоко больна. Елена, сидевшая на стуле под конвоем санитаров, медленно подняла голову. Услышав имя сына, она резко дернулась вперед, со скрежетом прочертив ножками стула по линолеуму. В её безумных, блуждающих глазах вспыхнуло то самое дикое, ядовитое пламя фанатизма, которое Арсений годами терпел в Реченске. Оболочка немощной старухи мгновенно осыпалась, и она истошно, на всю комнату заверещала, брызжа слюной в сторону Сени: — Явился-таки?! Осквернился?! — её дребезжащий визг бил по ушам, заставляя Полину еще сильнее сжиматься. — В шёлка нарядился, пиджак лощеный нацепил! Продал душу за отцовские миллионы, выродок?! Тварь неблагодарная! Я тебя от черноты оберегала, Наставник за твою душу сутками молился! А ты сбежал к этому деспоту! Санитары жестко вдавили её обратно в стул. Судья с силой ударила деревянным молотком по подставке: — Гражданка Громова, соблюдайте порядок! Вам не давали слова! Но Елену было не остановить. Её воспаленный мозг, подстегнутый текстом экспертизы, выдал новый, абсолютно безумный виток. Она уставилась на Виктора Николаевича, а затем перевела дикий взгляд на Сеню, страшно закричав: — Выкупил его?! Думаешь, я не знаю, Виктор?! Скверна из вас так и прет! Кара господня на вас падет! На всех падет! Запомни, Арсений, ты сдохнешь в этом Новограде! Сдохнешь! Полина тихо, испуганно вздрогнула. Вся её столичная броня Polly Mint окончательно рассыпалась перед этим чистым, концентрированным безумием. Теперь она знала всё: и про болезнь, и про депрессию, и про то, в какое чудовище секта превратила её мать. Судья снова ударила молотком, тяжело вздохнула и повернулась к парню, поправляя очки: — Арсений Викторович Громов. Суд готов выслушать ваши показания. Органам опеки необходимо зафиксировать ваши слова для приобщения к делу о лишении прав и мошенничестве религиозной организации. Вы готовы говорить? Сеня стоял неподвижно под этим истошным градом материнских проклятий. Левую щеку, где синяк уже сошел, снова обдало фантомной болью. Парень судорожно сжал в кулаке внутри кармана пиджака тот самый помятый маленький листок с Ксюшаным скетчем. Запах пастели, тишина художественной студии, смех Теодорa в скейтпарке и ворчание Жеки — всё это в одну секунду выстроилось за его спиной невидимой, монолитной стеной. Он больше не был тем испуганным уличным псом. Ему больше нечего было бояться. Она была просто очень больной, чужой женщиной. Сеня медленно убрал руку из кармана, расправил плечи, поднял свой прямой, стальной голубой взгляд на судью и твердо, по-взрослому произнес: — Да. Я готов. Записывайте. Он повернулся спиной к кричащей матери, окончательно вычеркивая её из своей жизни, и начал говорить правду.