Ромашковый чай

Утро Ксюши всегда начиналось в полумраке кухни, под мягкое, ритмичное шуршание материнского ноутбука из гостиной. Мама работала из дома, вечно зарывшись в бесконечные таблицы, и утреннее пространство квартиры полностью принадлежало тишине. Ксюша аккуратно отрезала кусок свежего батона, намазала его маслом и положила сверху ровный ломтик сыра. Рядом исходил паром стакан крепкого ромашкового чая — её неизменный утренний ритуал, помогающий унять вечную, фоновую тревожность. На ней был домашний халат, а каштановые волосы путались на плечах, еще не собранные привычным пластиковым крабиком. Спустя десять минут из спальни вышел дядя Олег. Мужчина грузно опустился на стул, кивнул ей и принялся наливать себе кофе. Они жили таким составом уже долгие пять лет, с тех самых пор, как Ксюше исполнилось двенадцать, а родители официально развелись. Но Ксюша — скромная, тихая, привыкшая прятаться в собственном мире девочка — так и не смогла привыкнуть к этому чужому, крупному мужчине. В его присутствии она инстинктивно втягивала голову в плечи и старалась стать как можно незаметнее. — Ксюш, собирайся, через пятнадцать минут выезжаем, — негромко сказал отчим, изучая экран своего телефона. — Мне сегодня в министерство к девяти, как раз тебя подброшу. Девочка послушно кивнула, быстро допила чай и ушла в свою комнату. Уже через четверть часа она стояла у двери, одетая в строгую школьную форму. Кроме рюкзака на спине в руках она бережно сжимала огромную плотную тканевую сумку через плечо — там лежало выполненное домашнее задание для художественной студии, огромный лист бумаги, и коробка с пастелью. В машине, стоявшей в утренних новоградских пробках, царило плотное, неловкое молчание. Ксюша прижалась лбом к холодному боковому стеклу, безотрывно наблюдая за проносящимися мимо серыми высотками и черными переплетениями проводов на фоне блеклого мартовского неба. Дядя Олег крутил руль, переключая радиостанции, и, видимо, искренне пытался разбавить эту затянувшуюся тишину, проявить хоть какую-то отцовскую заботу. Он скосил взгляд на её огромную сумку с ватманом и задал, по мнению Ксюши, самый глупый и нелепый вопрос в мире: — Ну что, Ксюх... Тебе вообще нравится это твое... рисование? Пачкаешься только в этой краске вечно. Ксюша вздрогнула, оторвала лоб от стекла и тихо, едва слышно буркнула под нос, утыкаясь взглядом в свои колени: — Угу. Нравится. Мужчина тяжело вздохнул, перестраиваясь в левый ряд, и покровительственно, со всей своей чиновничьей мудростью выдал: — Рисовать — это, конечно, хорошо, как хобби. Творчество, всё такое... Но ты же понимаешь, что этим на жизнь в Новограде не заработаешь? Вот на экономическом факультете, где я сам в свое время учился — там да, перспективы. Настоящая профессия, стабильность, цифры. Да и парни там, знаешь, такие умные, серьезные учатся, перспективные... Не то что эти ваши художники с кольцами в носу. Подумай, Ксюш. Время еще есть до лета решить. Ксюша ничего не ответила. Она снова отвернулась к окну, чувствуя, как внутри неё привычно, колючей иголкой заныла старая обида. Её никто не понимал в этом доме. Отчим считал её картины пустой тратой времени, мама была слишком занята работой, а родной отец остался где-то далеко в прошлом. Для всех она была просто тихой, странной девочкой. Когда джип Олега притормозил у ворот гимназии «Логос», Ксюша судорожно схватила свои вещи, быстро пробормотала: «Спасибо, пока», и выскочила на свежий весенний воздух. Она шла по безупречной плитке школьного двора, поправляя съезжающий ремень тяжелой сумки, и судорожно высматривала среди толпы мажоров одну единственную пепельно-голубую челку. После того разговора на холодных ступенях, когда этот странный, хмурый парень Арсений Громов вдруг открыл ей свою страшную тайну про похищение и секту, Ксюша всю ночь не могла спать. Ей отчаянно, до дрожи в пальцах хотелось узнать: как прошел его вчерашний суд? Смог ли он выстоять против своей безумной матери? И цел ли тот маленький блокнотный рисунок, который она так робко протянула ему в коридоре? Гимназия гудела, как растревоженный улей. Ксюша шла через сияющий вестибюль, бережно прижимая к себе ремень тяжелой тканевой сумки, и на автомате сканировала взглядом пеструю толпу. Сердце глухо и часто билось в груди. Она высматривала пепельно-голубую челку, но среди сотен лиц Громова не было. Девочка тяжело вздохнула, повернула в левое крыло и поднялась на третий этаж. Ей нужно было до звонка зайти в студию изобразительного искусства, чтобы оставить там ватман и тяжелую коробку с пастелью. В кабинете царил привычный, утренний полумрак. Пахло деревом мольбертов и сухим графитом. Ксюша прошла к дальнему столу, скинула ношу и принялась аккуратно распаковывать свои рисунки, как вдруг в абсолютной тишине класса раздался тихий, уверенный шорох шагов со спины. Она резко обернулась и замерла, позабыв, как дышать.В дверном проеме, свободно прислонившись плечом к деревянному косяку, стоял Арсений. В глазах Ксюши эта картина в мгновение ока застыла безупречным, идеальным кадром. Мартовское солнце из панорамного окна мягко подсвечивало его волосы, форменный пиджак был полностью расстегнут, а темно-синий гимназический галстук — небрежно распущен у ворота рубашки. Он смотрел на неё своим природным, пронзительным и до боли пристальным стальным взглядом голубых глаз. Ксюша мгновенно смутилась под этим вниманием, её пальцы задрожали, судорожно сжав край сумки, а на щеках проступил нежный румянец. — Привет, — негромко поздоровался Сеня. Он оттолкнулся от косяка двери, медленно подошел к её столу и аккуратно, расслабленно присел на край соседней парты, слегка подогнув одну ногу в замшевом кеде Vans. Теперь он оказался с ней абсолютно одного роста, лицом к лицу, убрав всю свою привычную защитную дистанцию. — Привет... — едва слышно выдохнула Ксюша, во все глаза глядя на него и пытаясь унять внутреннюю дрожь. — Ты... как всё прошло? Сеня несколько секунд молчал, разглядывая свои руки со сбитыми на реченском рынке костяшками. В его лице больше не было той загнанной, удушливой паники, которая пугала её вчера на гранитных ступенях двора. Взгляд Громова был чистым, ясным и абсолютно свободным. Кошмар прошлого официально остался позади. — Всё хорошо, Ксюш. Суд прошел хорошо, — негромко сказал парень, и на его губах появилась редкая, кристально честная улыбка. Он немного помешкал, словно подбирая правильные слова, а затем запустил руку во внутренний карман пиджака. — На самом деле... я пришел сказать тебе спасибо. Художница удивленно моргнула, искренне не понимая, к чему он ведет: — Спасибо? За... за что? Сеня аккуратно извлек из кармана и положил на деревянную поверхность парня тот самый маленький, слегка помявшийся на уголках блокнотный листок с угольным скетчем, который она подарила ему два дня назад. — За это, — Арсений бережно разгладил бумагу ладонью, не сводя с Ксюши своих стальных глаз. — Моя мать... она очень больна. Она кричала страшные вещи, проклинала меня на этом процессе. Было тяжело. Но твой рисунок... он всё это время лежал у меня вот здесь, во внутреннем кармане. И знаешь... каждый раз, когда мне становилось по-настоящему хреново, я просто вспоминал что он со мной. И это помогало. Твой набросок всю дорогу придавал мне уверенности в себе. Так что... спасибо тебе, Ксюша. Ты меня очень сильно спасла. Ксюша смотрела на маленький блокнотный листок, лежащий между ними на парте, и внутри её груди разлилось такое колоссальное, ослепительное тепло, что у неё перехватило дыхание. Её рисунок... То, что отчим называл «бесполезной мазней и тратой времени», для этого парня стало настоящим спасательным кругом в самый темный час его жизни. Сеня бережно спрятал листок обратно во внутренний карман, застегнул пуговицу пиджака и мягко спросил, нарушая тишину: — Слушай, а у тебя сейчас какой урок? Куда тебе нужно? Ксюша растерянно моргнула, возвращаясь в реальность, и жалобно вздохнула: — На ОБЖ... В самый дальний корпус. Она быстро отнесла свои художественные принадлежности к дальнему стеллажу у мольбертов, оставляя их там до вечерних занятий кружка. В руках у неё остался только тяжелый школьный рюкзак с учебниками. В голове у Сени в этот момент мгновенно прокрутился суровый гимназический маршрут. Он уже успел самолично изучить планировку и отлично помнил, что в подвал ОБЖ напрямую из этого крыла не попасть. Ксюше придется сначала подняться по парадной лестнице на четвертый этаж, пройти через всю центральную рекриацию, а потом спуститься по темному черному ходу до самого первого. Целая вечность коридоров. Парень перевел взгляд на рюкзак в её руках, неловко качнул головой, запустил руку в карман брюк и, слегка смутившись, негромко предложил: — Да уж, путь неблизкий. Давай... давай я твой рюкзак донесу? А то по лестницам через все этажи тащить устанешь. Мне всё равно по пути в то крыло. Ксюша удивленно замерла. Её карие глаза округлились, а румянец на щеках вспыхнул с новой силой. В их элитной гимназии парни редко предлагали девчонкам помощь — все были слишком заняты. Девочка так же неловко, смущенно улыбнулась одними губами и тихонько кивнула, поправляя крабик в волосах: — Ну... если тебе не сложно. Спасибо, Арсений. Сеня легко, одним движением подхватил её рюкзак, закинув его на одно плечо поверх своего. Они вышли из тихой студии рисования в шумный, залитый весенним солнцем коридор. Ксюша шла рядом, налегке, а Сеня вышагивал чуть впереди со своим привычным распущенным галстуком, уверенно пробивая им дорогу через толпу старшеклассников. Мимо них со звонким смехом пронеслась Наташа, чей высокий блондинистый хвост эффектно взметнулся в воздухе, — она на ходу успела убойно подмигнуть подруге, заставив Ксюшу снова отвернуть голову. За углом у парадной лестницы их провожал подозрительным взглядом Жека, лениво попивая свой энергетик, но Сене было абсолютно плевать.