Шаг 1. Эффект присутствия: как стать привычным раздражителем

День первый Разумовский предложил начать с личного дела. Сказал, что сразу стоит развеять сомнения. Вдруг во всём этом нет смысла и мне стоит просто забыть. Это самый простой выход, правда? Забыть. Просто. Правильно. Разумно. Вот только смогу ли я.

      Утро серое и промозглое — типичный октябрь, когда небо висит низко, а воздух пахнет прелой листвой и приближающимся дождём. Елисей выходит из дома значительно раньше обычного — полночи проворочался без сна, прокручивая в голове предстоящий разговор. Теперь он торопливо шагает по мокрому асфальту, ловко обходит лужи и повторяет про себя заготовленную фразу: «Мне нужно уточнить данные для гранта, это срочно, всего на минуту».       На третий раз фраза звучит вполне убедительно. На пятый — чертовски фальшиво. На седьмом повторе Елисей ловит себя на том, что просто шевелит губами, как безумный, и заставляет себя замолчать. Личное дело. Чужое личное дело. Документ с адресом, телефоном и справкой о причинах академа, который он собирается добыть обманом — под предлогом гранта, — потому что его друг считает, что «начинать надо с разведки».       Вчера, уже когда Елисей стоял в дверях, Никита сказал, что стоит развеять сомнения. «Ты хотя бы будешь знать, во что ввязываешься. Если нет — один ноль в твою пользу. И то, и то — результат». Наверное, это самый циничный совет, который он когда-либо получал. И самое паршивое — совет-то дельный. Потому что неизвестность разъедает хуже любого знания. Лучше знать и расстроиться, чем не знать и надеяться напрасно.       Елисей запрыгивает в трамвай, встаёт в углу накопительной площадки и прижимается лбом к холодному стеклу. Мимо проплывают серые многоэтажки, голые деревья и пёстрые вывески. Он шумно выдыхает, прикрывает глаза, вслушиваясь в музыку, льющуюся из наушника, но даже она не может заглушить нервную дробь сердца.       Из него паршивый лжец. Всегда был. Единственная надежда — на то, что доверие к нему, старосте и образцовому студенту, достаточно велико и лишних вопросов задавать не станут.       Университет встречает его привычным утренним гулом: голоса в вестибюле, хлопанье дверей, цоканье каблуков по плитке. Елисей сдает куртку, на ходу стягивает шарф, небрежно заталкивает его в рюкзак и направляется к главной лестнице, стараясь выглядеть естественно — так, словно у него есть полное право делать то, что он собирается сделать. Но ладони предательски потеют, а сердце колотится где-то в районе горла.       Отдел кадров располагается на втором этаже, в конце коридора, — кабинет с вечно приоткрытой дверью и табличкой, которая висит криво уже не первый год. Елисей останавливается у двери, делает глубокий вдох, мысленно повторяет заготовленную фразу ещё раз, нервно приглаживая ворот рубашки, и входит.              — Елизавета Эдуардовна! — с ходу начинает он, натягивая ту самую улыбку, которая, как говорит Никита, «очень уж внушает доверие, просто до тошноты». — Доброе утро!       Елизавета Эдуардовна — женщина дотошная, с уставшим лицом и причёской, напоминающей башню из слежавшейся ваты. Она поднимает на Елисея взгляд поверх очков и смотрит пристально — так, словно роется под самой кожей. Затем медленно поджимает свои и без того тонкие бледные губы и хмурится. Очки сползают на кончик острого носа.       Елисей чувствует, как пылают уши, и торопливо выпаливает отскакивающую от зубов фразу — ту самую, про грант и срочность, — стараясь контролировать голос и не отводить взгляда.       — Личное дело студента? — словно издеваясь, переспрашивает Елизавета Эдуардовна и удивлённо выгибает бровь, возвращая очки на переносицу. — Служебная записка, Зимин.       — Давайте! — он нетерпеливо шагает ближе. — Я быстро напишу!       — С резолюцией, Зимин.       — От кого?       — От любого, кто поважнее тебя будет, — почти с усмешкой говорит она и устало закатывает глаза. — Ректор, проректор по научной работе, раз дело касается гранта, на худой конец — декан твоего факультета.       — Исключено. — Елисей подходит ещё ближе, почти вплотную к столу. — Заявки на грант необходимо подать до… — он бросает торопливый взгляд на настенные часы, — до десяти утра. У кого я сейчас успею подписать служебную записку? А ведь ещё документы на неё оформлять. Тем более сегодня понедельник, у руководства планёрки с самого утра. Я точно знаю.       Заметив тень сомнения на лице Елизаветы Эдуардовны, он упирается ладонями в край стола и заглядывает ей прямо в глаза — с тем самым выражением, которое обычно приберегает для самых безнадёжных ситуаций.       — Елизавета Эдуардовна, родненькая, вопрос жизни и смерти. Я быстро. Честно! Вы же меня знаете!       Она ещё мгновение смотрит на него — Елисею кажется, что целую вечность, — а затем молча отъезжает на стуле к шкафу справа и выдвигает ящик картотеки. Пальцы её двигаются лениво, привычно перебирая папки с корешками. Елисей слышит, как кровь стучит в висках. Ему так стыдно, что хочется провалиться сквозь землю — прямо здесь, прямо сейчас, вместе со своим дурацким грантом.       — Лебедева, говоришь? — переспрашивает она, не оборачиваясь. — Четвёртый курс?       — Верно.       — Знаю такую…       И вдруг происходит то, чего Елисей никогда прежде не видел. Губы Елизаветы Эдуардовны вздрагивают и расползаются в улыбке — мягкой, почти нежной, — а взгляд теплеет, касаясь обложки личного дела. Она тихо хмыкает, возвращается к столу и протягивает ему тонкую папку. Елисей резко подаётся вперёд, но она вдруг отдёргивает руку.       Он тут же жалеет о своём порыве: не нужно было дёргаться так быстро, так охотно, так — господи — радостно.       — Надеюсь, ты не думаешь, что я старая дура, Зимин? — голос звучит строго и холодно, но в глазах пляшут смешинки. — Грант, вот удумал… Пять минут. Не фотографировать, не конспектировать.       Елисей яростно кивает, чувствуя, как горят щёки, и забирает папку обеими руками — осторожно, словно самую драгоценную и хрупкую вещь на свете. Елизавета Эдуардовна показательно возвращается к своей работе, а он принимается торопливо листать страницы.       Фамилия, имя, отчество: Лебедева Ульяна Витальевна. Дата рождения — он прикипает глазами к цифрам и запоминает их. Елисей не уверен, что когда-нибудь воспользуется этим знанием, но всё же — это важно. Ульяна оказывается декабрьской «птичкой». Ниже — адрес. Он запоминает и его. Заречная, 14, квартира 67. Окраина, старый спальный район с пятиэтажками. Хорошо ему знакомый. Контакты — номер телефона. Елисей пробегает глазами и отводит взгляд. Телефон — это уже чересчур. Его он запоминать не станет. Не сегодня. Не так.       Дальше — справка о причинах академического отпуска. Семейные обстоятельства: уход за тяжелобольным родственником. Без каких-либо подробностей. Сухая формулировка, за которой очевидно прячется что-то большое и тяжёлое. Елисей замирает на секунду, глядя на эту строчку, и чувствует, как внутри что-то болезненно сжимается. Не любопытство — скорее сочувствие. И одновременно жгучий стыд: он узнаёт то, что не должен был знать. По крайней мере, не таким способом. Это должна рассказать ему сама Ульяна — когда он станет тем, кому она сможет доверять. Если станет.       Дети: нет. Семейное положение: не замужем.       — Закончил? — спрашивает Елизавета Эдуардовна, не поднимая головы от бумаг.       — Да. Спасибо. — Елисей аккуратно закрывает папку, проводит пальцем по корешку — зачем-то, словно прощаясь, — и кладёт на стол. — Этого достаточно. И… простите, что я…       — Это был первый и последний раз, Зимин, — перебивает она. Но голос звучит не сердито — скорее устало. И, кажется, с оттенком понимания.       Елисей кивает и почти бегом покидает кабинет. За дверью он прислоняется спиной к холодной стене и прикрывает глаза. Сердце всё ещё трепыхается в груди напуганной птицей. Ладони влажные. Во рту пересохло.       Он чувствует себя так, словно пересёк невидимую границу — без спроса, без разрешения. И всё же теперь он знает о ней чуть больше. Тяжелобольной родственник. Она ухаживала за кем-то весь этот год. Сидела у кровати, возможно, держала за руку, не спала ночами. Может быть, и теперь её усталость — не от тусовок, как говорят многие, а оттуда, из тех долгих болезненных месяцев, когда учёба отошла на второй план, а мир схлопнулся в четырех стенах?       Елисей отлепляется от стены, поправляет рюкзак и медленно плетется по коридору. Ему хочется рассказать Никите — но одновременно не хочется делиться ни с кем. Словно эта информация — не просто строчка в личном деле, а что-то, что Ульяна доверила ему случайно, сама того не зная. И он должен хранить её — бережно.       В кармане вибрирует телефон. «Мозговой центр: Ну что? Узнал?»

«Вы: Узнал»

«Мозговой центр: И? Не тяни кота за хвост, Леся!» «Мозговой центр: Имей совесть»

«Вы: Порядок. Никаких детей и мужей»

«Мозговой центр: Один — ноль в твою пользу, Зимин» «Мозговой центр: Поздравляю, братишка»

«Вы: Чувствую себя паршиво»

«Мозговой центр: Это база» «Мозговой центр: Называется — нравственные муки» «Мозговой центр: Все пройдет после третьего шага» «Мозговой центр: Вечером пригоняй к мне»       Елисей убирает телефон и направляется к аудитории. Впереди — первая пара. И — если повезёт — Ульяна вновь будет сидеть на своем привычном месте, а он наблюдать за ней украдкой. Теперь Елисей будет смотреть на неё совсем иначе. Как на человека, который прошёл через что-то, о чём он, Елисей, даже не догадывался. И, возможно, именно это пугает его больше всего. Потому что сочувствие — это уже не просто влюблённость. Это что-то глубже. Что-то, от чего труднее отмахнуться.

24 декабря. У неё день рождения. Может, стоит сделать ей подарок? Мне бы очень хотелось. Но я не уверен, что это уместно. Мы даже не друзья. Да и что я могу ей подарить? Будто я знаю хоть что-то о ней. Будто я могу угадать. Чувствую себя последней сволочью. Залез в её личное дело, как вскрыл ящик с чужими письмами. Словно порылся в комоде с нижним бельём. Что ты творишь, Зимин? Когда ты стал таким?

***

День пятый Я не видел её уже четыре дня. Бывало и раньше — она исчезала, и я просто ждал. Но сейчас это так не кстати. Дни сменяют дни, а я всё всматриваюсь в пустой стул у окна. По совету Никиты пытался разузнать о ней больше от других. Получилось скверно. Я не умею спрашивать так, чтобы не выглядеть глупо. А слухи мне по-прежнему противны. Разумовский в этом оказался куда более умелым. Хитрый жук...       Столовая в обеденный перерыв — это именно то место, которое Елисей старается обходить стороной. Не потому, что там плохо кормят, — в целом кормят сносно, — а потому, что в это время она напоминает улей: шумно, тесно, очереди к раздаче сливаются в одну бесформенную массу, а воздух пропитан запахом еды так густо, что, кажется, его можно намазать на хлеб.       Но сегодня Елисей здесь не ради котлет. Сегодня он здесь для наблюдения. И Никита почему-то увязался с ним.       — Полевая разведка, Зимин! — Никита хлопает его по плечу, вталкивая в столовую. — Соберись. Прохлаждался четыре дня, пора бы и поработать.       — Как бы ты это ни называл, — устало выдыхает Елисей и, чуть морщась, потирает плечо, — я называю это «позорищем».       — Позорище — это когда без подготовки, — авторитетно возражает Никита. — А у нас всё схвачено.       Они занимают место через два столика от того, где обычно сидит Ульяна, — достаточно близко, чтобы наблюдать, но достаточно далеко, чтобы не выглядеть подозрительно. Теоретически. На деле Елисей понятия не имеет, как не выглядеть подозрительно, — каждое его движение кажется ему самому до абсурда неестественным. Вот он кладёт поднос на стол — слишком громко. Вот раскрывает учебник — зачем ему вообще понадобился учебник в столовой, непонятно, — и делает вид, что погружён в чтение. Со стороны это, наверное, выглядит так, словно он впервые в жизни видит буквы.       — Ты держишь учебник вверх ногами, — бормочет Никита, жуя. — Связался на свою голову. Дилетант.       — Умолкни, — беззлобно ворчит Елисей и поспешно переворачивает учебник. — Ты сказал, что узнал что-то. Может, поделишься?       — Если отбросить большую часть бреда… — Никита отпивает компот и начинает гонять жидкость во рту, надув щёки. Елисей, не сдержавшись, пихает его в плечо. — Ладно-ладно. В универе друзей у неё и правда нет. Преподы отзываются сдержанно: мол, знаниями не блещет, но планку держит. Её парень…       Елисей вздрагивает и вскидывает голову.       — Ну тот, который на байке, — уточняет Никита, заметив его реакцию. — Он тоже здесь учился, выпустился пару лет назад. С характером, вспыльчивый, общительный и очень уж любит мотоциклы.       — Знаешь, он меня мало интересует, — Елисей отворачивается к учебнику.       — Ты забыл поговорку «скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты»? Это и парочек касается, знаешь ли. — Никита ухмыляется. — Но есть кое-что поважнее…       Елисей не успевает спросить, что именно, — в столовой появляется Ульяна. Она одна, как всегда, и двигается сквозь толпу легко, почти не касаясь людей. Сегодня на ней широкие рваные джинсы и чёрный худи. Глубокий капюшон скинут. Волосы — на одну половину глубокого синего, на вторую — благородной платины — собраны в два маленьких пучка на затылке. Елисей замечает тени под глазами, гуще обычного. Перекрасилась. И не выспалась. Первое — красиво. Второе — тревожно.       Она не идёт к раздаче. Проходит мимо очереди, прямо к стойке с напитками. Берёт кофе без сахара и одну булочку, самую простую, с маком. Расплачивается мелочью, долго пересчитывая её на ладони, и только после этого направляется к своему привычному месту — за первый столик у окна, спиной к выходу.       Вилка Елисея падает с оглушительным звоном, когда Ульяна проходит мимо.       — Ты можешь не дёргаться? — шипит Никита, пока Елисей ныряет под стол. — Веди себя естественно. Убери учебник и поковыряйся в еде. Ну, или поешь, раз набрал полный поднос.       Елисей выпрямляется, обводит взглядом еду перед собой, словно видит её впервые, и обречённо стонет. На нервах он набрал столько всего, что поднос напоминает натюрморт «катастрофа в буфете»: рыбная котлета, картофельное пюре, свекольный салат, два компота и булочка с корицей, которую он терпеть не может.       — Помоги мне, — шепчет он. — Я не ем свекольный салат. Я даже не знаю, зачем его взял.       — Затем, что ты теряешь концентрацию, Зимин. — Никита усмехается, но всё же забирает салат и придвигает к себе. — Ладно, жертвую фигурой ради твоей любви.       Елисей возвращается к наблюдению. Ульяна сидит за столиком, достаёт телефон и надевает наушники. Однако музыку, кажется, не включает — просто отгораживается от шума. Она подпирает голову кулаком и смотрит в окно, медленно жуя булочку. В этом жесте столько усталой отстранённости, что у Елисея внутри что-то болезненно сжимается.       — Я не понимаю, что нам это даст, — тихо говорит он, накалывая на вилку кусок котлеты. — Может, мне ещё за ней в туалет пойти?       Он переводит взгляд на друга — и замирает. На лице Никиты застыло задумчивое выражение. Слишком задумчивое.       — Господи… забудь. Забудь, что я это сказал.       — Я ничего и не говорил, — Никита поднимает руки в примирительном жесте. — Но идея пикантная.       — Разумовский!       — Шучу. Расслабься. — Никита наконец перестаёт ухмыляться. — Смотри, я объяснял: тебе не всегда нужно узнавать что-то новое. Основную информацию ты всё равно получишь только от неё лично. Наблюдение — сбор данных по верхам. А твоя задача здесь — просто мелькать. Привлекать внимание. Чтобы ей захотелось пообщаться с тобой вне учёбы. Понимаешь?       Елисей тяжело вздыхает. Ему вдруг становится неловко за всё, что он делает. За эти записи. За то, что сидит здесь и считает, сколько раз она надкусила булочку, пока Никита доедает его свекольный салат. Он откладывает вилку — аппетит пропал окончательно — и поднимает глаза.       Их взгляды встречаются.       Это длится всего мгновение. Ульяна смотрит прямо, внимательно, без намёка на приветствие. Елисей замирает. Ему кажется, что он превратился в экспонат под стеклом: изучаемый, препарируемый и абсолютно беззащитный. Сердце пропускает удар. Ладони потеют. Он не может ни отвести взгляд, ни улыбнуться, ни сделать хоть что-нибудь, что сделал бы на его месте нормальный человек.       И вдруг уголок её губ чуть дёргается — не улыбка, нет, а лишь намёк на неё. Короткий, почти невидимый. После этого она вновь отворачивается к окну.       Елисей шумно выдыхает. Оказывается, он и вовсе не дышал всё это время.       — Работает, — довольно тянет Никита, откидываясь на спинку стула. — Я просто гений. Скажи это вслух.       — Я чуть не умер сейчас, — хрипит Елисей и прячет лицо в ладонях. — Она наверняка думает, что я полный кретин.       — О, мой друг. — Никита наклоняется к нему и понижает голос до заговорщицкого шёпота. — Это меньшее из бед. Она начинает тебя замечать. Замечает — начнёт интересоваться. — Он отламывает кусок булочки с корицей, которую Елисей так и не тронул.       — Поверь мне. Всё идёт по плану.       Елисей убирает ладони от лица и смотрит на Ульяну.       — По плану, — повторяет он едва слышно. — Конечно.       Он допивает компот, забирает поднос и, не прощаясь, уходит из столовой. Никита нагоняет его в коридоре.       — Ну и куда ты?       — На пару. У нас через десять минут Герман.       — А наблюдение?       — На сегодня хватит. — Елисей оборачивается и смотрит на друга почти сердито. — Я лучше ещё одну презентацию сделаю, чем буду сидеть и пялиться на неё, как…       — Как влюблённый идиот? — подсказывает Никита и улыбается гаденько.       Елисей на мгновение прикрывает глаза, пытаясь сдержать неожиданно накатившее раздражение, и шумно выдыхает через нос. Затем разворачивается на пятках и уходит, почти сбегая.       — Тот родственник, — вдруг говорит Никита ему вслед.       Елисей замирает, но не оборачивается. В коридоре пусто. Где-то далеко хлопает дверь аудитории, и этот звук, многократно усиленный эхом, повисает в воздухе.       — Это её брат. Старший. Денис. Он разбился на байке в прошлом году. Она взяла академ, чтобы ухаживать за ним. Сама. Потому что больше некому.       Никита не торопится приближаться. Он стоит, прислонившись плечом к дверному косяку столовой, и говорит спокойно, почти буднично — но без обычной ехидцы.       — Ему уже лучше. Поэтому она и вернулась к учёбе.       Елисей всё же оборачивается. Медленно. Смотрит на Никиту долгим, изучающим взглядом.       — Откуда ты, чёрт возьми, всё это знаешь?..       Никита широко ухмыляется и подмигивает — но в этом жесте нет ни капли самодовольства. Скорее — тихая гордость за хорошо проделанную работу.       — Я же говорил: всегда будь готов к форс-мажору. А ещё у меня есть двоюродная сестра, она училась с Денисом на одном потоке три года назад. Ты не знал? Ну, теперь знаешь.       Елисей обреченно прикрывает глаза и цедит сквозь зубы:       — Так бесишь меня иногда...

Она изменилась. Волосы теперь наполовину синие, наполовину платиновые. Это очень красиво. Хотя розовый мне тоже нравился. Сегодня выглядела усталой. И, кажется, улыбнулась мне. Всего на мгновение, но я видел. Может, Никита прав и план действительно работает? Оказывается, у неё есть брат. Старший. Именно он — «тот родственник». Я всё ещё чувствую себя паршиво. Но в то же время — теперь знаю больше. И, кажется, увязаю в этом сильнее.

***

День двенадцатый Я схожу с ума Весь этот план — он не для меня...       После пар Елисей задерживается в аудитории. Не потому, что так надо, — просто Герман отпустил группу на десять минут раньше, все словно оголтелые сорвались с мест, и в опустевшем кабинете стало вдруг очень тихо. Он собирает вещи медленно, неспеша, поправляет стопку раздаточных материалов на столе преподавателя и уже собирается уходить, когда замечает его.       Блокнот. Тот самый, который он ни раз видел у Ульяны. Он лежит на полу у первой парты, у самого выхода, — видимо, она в спешке выронила его, а заметить не успела. Елисей подходит. Наклоняется. Берёт его в руки — осторожно, почти благоговейно. Обложка потёртая, уголки загнуты, корешок держится на честном слове. Елисей не хочет открывать. Честно не хочет. Но пальцы уже скользят по краю обложки, и он сам не замечает, как переворачивает первую страницу.       Внутри — не конспекты. Только рисунки. Эскизы. Наброски.       На первой странице — птица. Какая-то хищная, с расправленными крыльями, прорисованная до последнего пера. На второй — орнамент из цветов, сложный, витиеватый, явно придуманный для татуировки. На третьей — рука. Просто кисть, сжатая в кулак, с выступающими костяшками и серебряным кольцом на указательном пальце. С гравировкой.       Он переворачивает ещё несколько страниц и замирает. Васильки. Целый разворот — полевые цветы, нарисованные графитным карандашом, с такой тщательностью, что, кажется, можно различить каждый лепесток. А между страниц — засушенный, настоящий, синий. Он вложен так бережно, словно это не просто цветок, а что-то очень личное.       Елисей чувствует, как сохнет во рту. Он понимает, что заглянул туда, куда не следовало. Снова. Но остановиться не может. Он листает дальше — и на последней заполненной странице видит звёздное небо. Созвездие. Кассиопея. W-образная. Под рисунком — подпись карандашом, аккуратным, почти детским почерком: «Резкая, угловатая, не вписывающаяся в ровные ряды. Она не плавная, не удобная, не «правильная». Она как я. Папа говорит, что это наша фамильная звезда».       Он захлопывает скетчбук. Закрывает глаза. Прижимает его к груди и стоит так несколько секунд, пытаясь унять дыхание. В голове — ни одной связной мысли, только обрывки.       Елисей нагоняет Ульяну на крыльце. Она стоит, прислонившись к стене, и судорожно копается в рюкзаке, поставив его на колено. Он слышит, как она тихо ругается себе под нос, но не может разобрать и слова.       — Уль?...       Ульяна резко вскидывает голову и смотрит на Елисея, нахмурившись. Ее глаза лихорадочно бегают по его лицу, а после взгляд ускользает вниз на его руки. В её взгляде мелькает что-то странное: не удивление, не благодарность, а скорее… растерянность? Елисей реагирует сразу, протягивая ей скетчбук.       — Ты забыла его в аудитории.       Ульяна берет скетчбук из его рук. Проводит пальцами по потертой обложке — почти нежно. Затем открывает, быстро пролистывает, видимо, проверяя, все ли на месте. Засушенный василек выпадает из страниц и опускает аккурат на ботинок Ульяны. Она смотрит на него, на Елисея, снова на цветок.              — Ты открывал его, — говорит она. И это вовсе не вопрос.       — Да, — честно отвечает Елисей. — Прости. Я не должен был, но не удержался.       Ульяна молча смотрит на него, затем наклоняется, подбирает цветок. Бережно вкладывает его между страниц и вновь поднимает взгляд на Елисея.       — Ты странный, староста, — говорит она в который раз. — Но спасибо. Я думала, уже не найду.       — Там красиво, — говорит он, имея в виду васильки. И звёзды. И вообще всё.       — Я знаю.       Она убирает скетчбук в рюкзак и отворачивается от него, давая понять, что разговор окончен. Но Елисей успевает заметить, как её пальцы чуть крепче сжимают лямку рюкзака. И как уголок губ чуть подрагивает — но не в улыбке, а в чём-то, похожем на сдерживаемую нежность. Кассиопея. W-образная, как она. Папина звезда.

***

День двадцатый пятый Иногда я не понимаю, что действительно имеет значение. А что — просто мелочи, за которые цепляется глаз. Прежде чем отпить кофе, она греет ладони о стаканчик. Даже если кофе давно остыл. Когда нервничает — крутит кольцо на указательном пальце. Большое, серебряное, с гравировкой. Прежде чем закурить, выбивает сигарету из пачки щелчком. Быстро, машинально, даже не глядя. Когда пишет или рисует, чуть склоняет голову набок и хмурит бровь. Ту, что с колечком. Я подмечаю каждую мелочь. Но не понимаю, как её использовать. И нужно ли вообще. Мне кажется, я занимаюсь ерундой.       Елисей выходит на задний двор. Не потому, что так велит план, — честно признаться, его он помнит смутно, — а потому, что нестерпимо хочется увидеть её. Кажется, этот «эффект присутствия» работает совсем не так, как должен. Это не он становится чем-то привычным для неё, а наоборот. Елисей так привык держать Ульяну в поле своего зрения, что теперь не может не видеть её.       Задний двор встречает его привычной тишиной — здесь мало кто бывает, вне зависимости от времени. Ноябрьский ветер развивает голые ветви, где-то над крышей кричат вороны, а у дальней стены, под низко нависшим тополем, стоит Ульяна. В одной руке — зажжённая сигарета, в другой — телефон. Но в телефон она не смотрит. Её взгляд направлен куда-то поверх деревьев, в серое небо, которое, кажется, вот-вот прольётся дождём.       Елисей подходит ближе. Он не пытается прятаться — во-первых, не видит смысла, а во-вторых, он почему-то больше не хочет. Ульяна реагирует на шорох сразу. Прикипает взглядом к Елисею, затягивается сигаретой, щурясь от едкого дыма, и чуть приоткрывает губы, выпуская дым.       — Староста, — голос у неё низкий, чуть хрипловатый. — В последнее время я вижу тебя слишком часто.       Елисей замирает, как напуганный зверёк. Мысли лихорадочно мечутся в голове, пытаясь выстроиться хоть в какое-то мало-мальское оправдание. Но Ульяна не выглядит сердитой. Она как-то задумчиво трёт большим пальцем нижнюю губу, а после тихо усмехается. И Елисея отпускает — он вдруг понимает, что ничего и не должен объяснять.       — Ладно, не напрягайся.       Елисей осторожно подходит ближе — не вплотную, но достаточно близко. Прислоняется спиной к стене, едва касаясь её плеча своим. Он замечает, что на асфальте у ног Ульяны лежит раскрытый скетчбук. В нём — очередной красивый эскиз графитным карандашом: пышный букет распустившихся васильков.       — У тебя усталый вид, — говорит она вдруг.       — Плохо спал, — отвечает он, не отрывая взгляда от рисунка.       Елисей кожей чувствует её взгляд, опаляющий скулу, но не рискует поднять глаза. Он чувствует дикое смущение. Знает, что уши его пылают, покрывая кожу уродливым румянцем. Руки начинают предательски дрожать, и он прячет их в карманы куртки, чтобы не выдать своё жгучее волнение. Это он — та птичка, за которой внимательно наблюдают, изучают и, кажется, видят насквозь.       — Слушай, Лесенок, — вдруг говорит Ульяна, и Елисей невольно вскидывает голову. Так она обращается к нему в редких случаях, как правило, лишь тогда, когда ей что-то от него нужно. — Я не знаю, что ты там себе придумал. Но если тебе что-то от меня нужно — просто скажи.       Елисей открывает рот. Закрывает. Затем снова открывает — и снова закрывает, точно выброшенная на берег рыба. Но вдруг, сам не зная зачем, говорит:       — Я знаю про твоего брата.       Он мгновенно поджимает губы, когда видит, как высоко взлетают брови Ульяны. На её лице мелькает что-то — не злость, не удивление, а скорее настороженность. Она долго смотрит на него, и в этом взгляде читается невысказанный вопрос: «Откуда?»       — Мой друг, Никита, узнал, — честно признаётся он и почти обречённо прикрывает глаза. — Он… болтливый. Но я не из праздного любопытства. Просто хотел понять… Хотел узнать… Я…       Ульяна молчит, а Елисей просто не находит нужных слов. Ему нестерпимо хочется отвернуться, вернуть все свои слова назад, затолкать их глубоко в собственное горло и проглотить. Он и сам не понимает, зачем сказал всё это. Он должен был воспользоваться своими знаниями иначе — чтобы узнать её лучше, чтобы стать ближе, — а не вывалить всё, словно он какой-то сталкер. Однако Елисей продолжает смотреть. Ульяна продолжает молчать. Затем медленно, очень медленно её плечи расслабляются. Она отводит взгляд, прислоняется спиной к стене и запрокидывает голову, прикрыв глаза.       — Ему уже лучше, — говорит она тихо. — Снова гоняет на своём байке, придурок, хоть врачи и запретили. А он всё равно. — Она усмехается, но усмешка выходит совсем невесёлой. — Мы с ним вдвоём. Родителей у нас нет. Так что… да. Пришлось повозиться.       Елисей не знает, что сказать. Он просто стоит рядом и слушает. И это, кажется, именно то, что ей сейчас нужно. Но всё же…       — Ты поэтому работаешь в «Квартале»? — спрашивает он тихо.       Ульяна резко поворачивает голову и удивлённо смотрит на него:       — Ты и это знаешь? Староста, ты что, следишь за мной?       Елисей узнал об этом на пятнадцатый день. После пар он шёл за ней до самой остановки, сел на тот же трамвай и последовал по её маршруту. Бог знает зачем. Это было настолько неправильно — он сам до сих пор не понимает, что им двигало. Любопытство? Отчаяние? Или что-то третье, чему он пока не мог подобрать названия.       — Я… — Елисей краснеет так, что, кажется, сейчас задымится кожа. — Я случайно увидел. Я не следил. Почти.       Она фыркает, а затем вдруг заливисто и звонко смеётся. Елисей невольно расплывается в улыбке, чувствуя, как яростно колотится сердце от её смеха. Он слышал его прежде — у ворот, когда она смеялась рядом со своим парнем, — но сейчас этот смех адресован ему. И от этого внутри что-то взрывается.       — Зимин, ты вообще понимаешь, как это странно звучит? Ты за мной таскаешься по всему универу, нет, по всему городу, знаешь про брата, про работу, и при этом у тебя лицо такое, будто ты нашкодил и ждёшь наказания.       — Я не знаю, как иначе, — честно говорит он и вдруг добавляет тихо: — Ты мне нравишься. Очень.       Слова вырываются раньше, чем он успевает их остановить. Елисей замирает, чувствуя, как краска заливает лицо. Ульяна смотрит на него долго, внимательно. Затем уголок её губ вздрагивает — и она улыбается. На этот раз по-настоящему.       — Ты странный, Зимин, — говорит она. — Но хотя бы честный. Это редкое качество.       Она поднимает с асфальта скетчбук и засовывает его в рюкзак, закидывая лямку на плечо. Ульяна вновь смотрит на Елисея, обводит его изучающим, медленным взглядом с ног до головы и подмигивает, усмехнувшись. А после, уходит не прощаясь, гремя тяжелыми цепями на ботинках.       Елисей остаётся стоять на заднем дворе и смотрит ей вслед. Ветер треплет волосы, где-то над головой шумят тополя, а в груди разрастается тёплое, почти болезненное чувство. Осознание приходит медленно, но накрывает с головой.       В кармане вибрирует телефон. «Мозговой центр: Где ты пропадаешь?»

«Вы: Она сказала, что я странный»

«Мозговой центр: Это плохо?»

«Вы: Не совсем понял»

«Вы: Кажется, нет. Она улыбнулась»

«Вы: И... Я признался ей»

«Мозговой центр: Ты, что сделал?!!!» «Мозговой центр: И что она??»

«Вы: Похвалила за честность»

«Вы: Кажется, я облажался»

«Мозговой центр: Господи, Зимин» «Мозговой центр: Ты только что выполнил первый шаг» «Мозговой центр: И даже не понял этого. Поздравляю» «Мозговой центр: С завтрашнего дня начинаем шаг два»       Елисей убирает телефон и медленно бредёт к корпусу. Ему кажется, что он только что пересёк экватор своей собственной вселенной. И впереди — ещё много шагов, но первый, самый страшный, уже позади. Я не сдержался Притворство — талант, которым я не смог овладеть Выпалил все, как есть Выставил себя полным идиотом, но она смеялась По-настоящему. Звонко. Это был самый красивый звук за последние несколько недель. А может, и за всю мою жизнь. Никита говорит: первый шаг выполнен. А мне кажется, я только что перешагнул через что-то гораздо большее. И обратной дороги больше нет. Да я и не хочу.