«Глава 9. Вкус родной крови и родительская забота»

Ночная прохлада окончательно усыпила лагерь. После оглушительной правды, вылившийся у костра, ниндзя расходились по палаткам молча, не глядя друг другу в глаза. Воцарилась звенящая, тяжёлая тишина. А в палатке Ллойда время словно остановилось. Зелёный ниндзя так и сидел неподвижно, уткнувшись носом в плечо Клауса, силясь справиться со стыдом, усталостью и давящим одиночеством. Клаус молча гладил его по спине, прислушиваясь к прерывистому дыханию сына, и как истинный Первородный вампир улавливал то, что дампир пытался скрыть даже от самого себя. — Ребёнок... Ты же, наверное, совсем изголодался по моей крови, — тихо, с глубоким отцовским пониманием прошептал Клаус. Ллойд судорожно сглотнул, его плечи напряглись, и он смущённо проворчал в куртку Древнего: — Чего?.. Что ты такое несёшь? Я в порядке. Клаус не стал спорить. Вместо этого он привычным, отточенным за века движением поднёс собственное запястье к губам и резко прокусил кожу. Прежде чем Ллойд успел отстраниться, Клаус мягко, но абсолютно властно прижал сочащуюся силой рану прямо к его губам. — Что ты... — попытался возмутиться Ллойд, но не успел договорить. Древний инстинкт Запах и тепло первородной крови мгновенно отключили все человеческие барьеры. Клыки Ллойда неосознанно, повинуясь чистому вампирскому инстинкту, с тихим щелчком высунулись и вонзились в руку отца. Дампир судорожно вздохнул и обеими руками мёртвой хваткой обхватил запястье Клауса, не в силах больше сопротивляться дикому голоду, который копился в нём весь этот адский месяц. Клаус лишь мягко перехватил Ллойда, бережно усадил его к себе на колени и прижал спиной к своей широкой груди, создавая для него надёжный, защитный кокон. Древний гибрид прикрыл глаза, чувствуя, как его сын, отбросив всю свою напускную взрослую гордость, лидерские обязанности и маски спасителя мира, действительно пил кровь жадно и доверчиво — как маленький, испуганный и оголодавший ребёнок. Кровь создателя наполняла тело вампира невероятным теплом, залечивая душевные раны и успокаивая бушующий внутри шторм. Абсолютный покой Сделав последний глоток, Ллойд обессиленно выдохнул. Его клыки медленно втянулись, а губы расслабились. Огромная порция первородной силы подействовала на измученный организм как лучшее успокоительное. Клаус посмотрел на него и подумал: «Ты не просто мой сын. Ты — лучшее, что я когда-либо создавал. В тебе есть моя сила, но в тебе есть и благородство, которого мне всегда не хватало». Ллойд мягко прикрыл глаза и, окончательно доверившись отцу, уснул, удобно устроившись затылком на груди Клауса. Древний вампир аккуратно натянул на них тёплое походное одеяло, продолжая крепко обнимать своего обретённого сына и охранять его сон. А рядом, свернувшись калачиком в углу палатки, мирно и безмятежно спала маленькая Хоуп, даже не подозревая, что прямо сейчас, в этой глухой ночи, её разбитая и сложная семья Майклсонов стала крепче, чем когда-либо прежде.

***

«Спящий в коконе тишины»

Глубокая ночь окончательно стерла границы между лесом и лагерем. В палатке Ллойда царил полумрак, нарушаемый лишь ровным, спокойным дыханием. Ллойд, убаюканный первородной кровью и теплом, исходящим от отца, перекатился на бок, но так и не покинул объятий Клауса. Древний гибрид продолжал сидеть, прислонившись спиной к опоре палатки. Его крепкая рука бережно при обнимала сына за плечо, не давая ему соскользнуть со спальника. Клаус сидел с закрытыми глазами, погруженный в свои мысли, наслаждаясь моментом редкого, почти забытого покоя. Внезапно Ллойд во сне смешно заморщил нос, точь-в-точь как маленький, ни в чём не повинный котёнок, которому во сне помешала пролетевшая пылинка. Он коротко и звонко чихнул, тут же по-детски уткнувшись носом в предплечье отца, ища защиты от ночной прохлады. Клаус открыл глаза. На его лице появилась искренняя, нежная улыбка, которую он никогда не позволил бы увидеть своим врагам. Он осторожно поправил одеяло на плечах сына и едва слышным шепотом, чтобы не спугнуть этот хрупкий сон, произнес: — Ты можешь быть грозным и скалиться на весь мир, мой маленький волчонок... Ты можешь ставить богов на колени и пугать свою команду до смерти. Но больше всего мне нравится, когда ты — просто мой сын. Просто котенок, который любит этот мир, хотя тот и не всегда отвечает тебе взаимностью. Клаус на мгновение замолчал, и в его глазах промелькнула тень вековой боли. — Ты слишком ранимый, Ллойд. Совсем как я... когда-то очень давно. Прежде чем мой собственный тиран решил сломать меня и окончательно убил того доверчивого котенка, которым я был. Но я обещаю тебе: пока я рядом, твой свет никто не посмеет погаснуть. Древний снова прикрыл глаза, прижимая Ллойда чуть крепче. В эту ночь он охранял не просто Зелёного ниндзя и не просто наследника своей крови. Он охранял ту чистоту, которую сам когда-то потерял, но вновь обрел в этом спящем мальчишке.

***

«Тишина, в которой нет тайн»

Прошел час, но Ллойд на самом деле не спал. Тяжелая доза первородной крови исцелила его тело, но разум оставался бодрым, жадно впитывая каждое слово, каждый тихий вздох отца. Тот «чих», который так умилил Клауса, был лишь искусной иллюзией — Ллойд мастерски сработал связками, притворившись спящим, чтобы не разрушить этот момент. Он боялся шелохнуться, понимая: Клаус Майклсон сейчас открывает ему ту часть своей души, которую не видел никто, кроме маленькой Хоуп. Слышать этот шепот было и больно, и сладко одновременно. Ллойд чувствовал, как внутри него что-то окончательно встает на свои места. Чтобы не смущать отца и не рушить эту хрупкую искренность, он решил не подавать виду, что бодрствует. Вместо слов и разоблачений, Ллойд, не открывая глаз, сонно и медленно нащупал руку Клауса, лежащую рядом. Древний гибрид ощутимо вздрогнул от неожиданности, но тут же перехватил ладонь сына и крепко притянул её к своей груди — прямо к тому месту, где под ребрами билось его бессмертное, «мертвое» для других, но полное любви для своих детей сердце. Ллойд глубоко вздохнул, вдыхая запах кожи и хвои, исходящий от куртки отца, и медленно, с облегчением выдохнул, продолжая тихо и мерно посапывать. Клаус снова склонился к его уху, и в его голосе теперь звучало не только нежность, но и какое-то горькое торжество: — Я же говорил... — прошептал он, и Ллойд почувствовал, как пальцы отца едва заметно дрожат. — Изголодавшийся ребенок. Не только по моей крови, но и по теплу, по безопасности... по любви, которую я сам обрел только благодаря вам с Хоуп. Клаус поправил одеяло, укрывая их обоих одним плотным коконом. — Спите, мои волчата... Спите спокойно. Ваш отец на страже. Я больше никому не позволю навредить вам. Ни богам, ни монстрам, ни вашей собственной памяти. Прямо сейчас вы — весь мой мир. Ллойд почувствовал, как по его лицу, скрытому в тени, скользнуло невольное тепло. Теперь он знал наверняка: он больше не ниндзя-одиночка, несущий бремя мира. Он — часть стаи. Под защитой самого опасного существа на земле, которое готово ради него сжечь это самое небо.

***

«Тень хищника: Ночной жор»

Убедившись, что Ллойд окончательно погрузился в глубокий сон и больше не нуждается в его поддержке, Клаус осторожно переложил сына на спальник. В палатке стало слишком тесно. Кормление «волчонка» пробудило в Древнем гибриде то, что он так долго подавлял в присутствии детей — дикий, первобытный голод. Вид крови, её запах и сам акт передачи силы вызвали в жилах Клауса мощный прилив адреналина. Его зрачки расширились, а по телу прошла дрожь предвкушения. Ему нужно было не просто утолить жажду, ему нужно было почувствовать кайф от охоты, услышать, как бешено бьется чужое сердце, прежде чем он его остановит. Клаус бросил последний взгляд на спящих Хоуп и Ллойда. В этот момент он был их защитником, но за порогом палатки его ждала другая роль. Он исчез молниеносно. Лишь легкий поток воздуха колыхнул полог палатки, когда Первородный на вампирской скорости покинул лагерь. Лес проносился мимо смазанным зеленым пятном, но Клаусу было мало леса. Его тянуло к огням ближайшего города. Там, среди тесных улиц и случайных прохожих, он мог стать тем, кем был на самом деле — богом смерти. Ворвавшись в городскую черту, Клаус замер на крыше одного из зданий, вдыхая ночной воздух. Его ноздри трепетали, улавливая запах страха, пота и жизни. Он чувствовал, как внутри него просыпается истинный монстр. Сегодня он не будет осторожным. Сегодня он сойдет с ума от вкуса свежей крови, наслаждаясь каждым мгновением этой жестокой игры. Клаус оскалился, обнажая клыки, и его глаза вспыхнули багровым огнем в темноте. — Ну что ж... Пора и папе немного развлечься, — прошептал он и камнем бросился вниз, в объятия ночного города, к своей первой на сегодня жертве.

***

«Экстаз и Тьма: Отель разбитых душ»

Элитный клуб в центре города гудел от басов и запаха дорогих духов. Клаус двигался сквозь толпу как хищник в поисках самой яркой добычи. Его взгляд остановился на эффектной женщине у барной стойки — она была красива, уверена в себе и совершенно не догадывалась, что её жизнь изменится навсегда. Несколько минут танца, бархатный шепот на ухо, от которого по её коже бежали мурашки, и вот они уже в номере отеля. Клаус не просто нападал, он играл, доводя жертву до предела. В номере воцарился хаос страсти. Клаус действовал с животной силой, лишая её воли и дыхания. Его губы скользили по её коже, пока она дрожала под ним, сходя с ума от смеси удовольствия и пугающей мощи этого незнакомца. — А!.. Ах!.. Ох!.. М-м!.. — её стоны становились всё громче, переходя в резкие, сбивчивые вздохи. Клаус чувствовал, как её сердце бьется прямо под его губами. Когда возбуждение достигло пика, он резко обнажил клыки. Одним мощным толчком он вошёл в неё максимально глубоко, и в ту же секунду его зубы вонзились в податливую шею. Жадно глотая горячую, сладкую кровь, он продолжал задавать бешеный темп. — ВЫ МОЖЕТЕ ТИШЕ?! У МЕНЯ ЖЕНА БЕРЕМЕННАЯ! — яростный крик соседа за стеной на мгновение разорвал симфонию их страсти. Клаус отстранился от шеи. Его подбородок был полностью залит алой кровью, а в глазах полыхало безумное багровое пламя. Он выглядел как сам Дьявол, прерванный во время молитвы. — ДА ПОШЕЛ ТЫ, ТВАРЬ! — рявкнул он в стену, и его голос заставил мебель в номере задрожать. Он снова склонился к самому уху женщины, чьё сознание уже плыло от потери крови и наслаждения. — Кто-то очень нам завидует, любовь моя... — прошептал он, и его голос вибрировал от предвкушения. — Давай, я хочу услышать твой стон во весь голос. Пусть этот отель сгорит к чертовой матери! Он снова прильнул к ране, и номер заполнили звуки, от которых кровь стынет в жилах: жалобный скрип кровати, мощные влажные толчки тело об тело и жадные глотки. Она уже не контролировала себя. — А-ах... х-ха... П-пожалуйста... Е-ещё! — её голос сорвался на крик, а сосед за стеной продолжал яростно стучать в стену, но Клаусу было плевать. Он упивался этим моментом. Сдавленные горлом звуки, когда у неё перехватывало дыхание от интенсивности ощущений — Кхх... О-о-хх... — сливались с его собственным торжествующим рычанием. Это был чистый секс и чистая смерть. В два часа ночи в обычном городском отеле Древний гибрид праздновал свою истинную природу, превращая человеческую жизнь в яркую, кровавую вспышку экстаза.

***

«Семейные ценности Майклсонов: «Ну я же отпустил!»

После трехчасового кровавого марафона Клаус, наконец, отстранился от своей спутницы. Она лежала на простынях, живая, но полностью опустошенная, с туманным взглядом. Клаус поправил рубашку и, наклонившись к ней, заглянул в глаза, используя внушение: — Ты забудешь весь этот ужас, любовь моя. Для тебя это было самое лучшее свидание в жизни. Ты запомнишь меня как идеального любовника, а не как монстра из своих кошмаров. Его гордыня требовала быть лучшим во всём — даже в тех воспоминаниях, которые он сам же и переписывал. Но был один должок. Клаус вышел в коридор и с недоброй ухмылкой постучал в дверь соседа. Как только перепуганный мужчина приоткрыл дверь, рука Первородного молниеносно сомкнулась на его горле. Секунда — и Клаус уже стоял на балконном выступе, удерживая соседа над бездной ночного города. Бедняга не успел издать ни звука, как из тени коридора раздался знакомый, укоризненный голос: — Никлаус, Бога ради, отпусти беднягу! Клаус медленно повернул голову. В дверях номера стоял Элайджа — как всегда в безупречном костюме, с выражением бесконечного страдания на лице. Клаус расплылся в дьявольской полуулыбке. — Как скажешь, брат! — весело отозвался он и... послушно разжал пальцы. Сосед с коротким воплем полетел вниз, в темноту. Элайджа замер с открытым ртом, глядя на пустое место, где только что был человек. Через секунду он выдавил: — Я... я не это имел в виду, Никлаус! Клаус лишь звонко рассмеялся, спрыгивая с перил обратно в коридор. — Элайджа, ты вечно недоволен! Ты сам попросил его отпустить — ну я и отпустил. В чем проблема? Законы физики не моя вина. Он будет жить и приложить большие усилия. Отвали, душе больной благородный олень! Не дожидаясь ответа, Клаус молниеносно исчез в ночи, оставив после себя лишь легкий запах дорогого одеколона и крови. Элайджа остался стоять в пустом коридоре отеля. Он набрал в грудь побольше воздуха и прокричал на всё здание — то, что он делает 24/7 уже тысячу лет: — НИКЛАУУУУУУУУУУССССС!!! Но того уже и след простыл. У Майклсонов всё было стабильно: один брат постоянно орал «РЕБЕККА!», второй — «НИКЛАУС!», а мир вокруг них продолжал рушиться в угоду их прихотям.

***

«Лимит благородного терпения»

Элайджа ещё несколько секунд смотрел на пустые перила балкона, с которых только что «удачно» приземлился сосед. В ночном воздухе всё ещё вибрировало эхо его собственного крика, но ответом ему была лишь тишина спящего города и далекий вой сирены. Он медленно закрыл глаза, сжал переносицу пальцами и глубоко вздохнул, пытаясь подавить желание разнести этот отель до основания. — Тысяча лет... — прошептал он сам себе, поправляя идеально накрахмаленные манжеты, которые даже после этого инцидента остались безупречными. — Тысяча лет одно и то же. Элайджа оглядел разгромленный номер, из которого так вовремя сбежал его брат. Он посмотрел на спящую девушку, на следы крови и на стену, в которую недавно яростно стучали. В любой другой день он бы пошел за Никлаусом, настиг бы его в лесу и читал бы нотации о том, как важно сохранять «лицо семьи». Он бы заставил его извиниться или хотя бы подчистить за собой все следы. Но сегодня... сегодня Элайджа чувствовал, что его «благородный олень» внутри просто хочет выпить бокал хорошего бурбона и забыть об этом дне. — Хватит, — твердо произнес он, обращаясь к пустоте. — На сегодня с меня официально хватит его выходок. Элайджа развернулся на каблуках и направился к выходу из отеля. Он решил, что лагерь ниндзя, Ллойд и очередные «трудности воспитания» от Клауса подождут до утра. В конце концов, если Никлаус решил поиграть в «отца года» после ночи кровавого разврата, то это его личные проблемы. — Удачи тебе, племянник, — иронично пробормотал Элайджа, выходя на улицу. — С таким отцом тебе не нужны враги, тебе нужен личный психотерапевт и вагон успокоительного. Майклсон-старший исчез в тени деревьев, решив провести остаток ночи в тишине, где никто не орет «РЕБЕКККААААААА!!!!!!!!!» и не бросает людей с балконов только ради того, чтобы поиздеваться над его чувством долга.

***

«Исповедь «Благородного Оленя»

Прошло пять часов. Рассвет едва брезжил на горизонте, окрашивая небо в грязно-серые тона. На покосившейся лавочке в пустом парке сидел Элайджа Майклсон. Пиджак был расстегнут, галстук слегка ослаблен, а в руке покоилась початая бутылка дорогого бурбона. Напротив него, преданно глядя в глаза Первородному, сидела обычная дворовая собака, надеясь на кусочек чего-нибудь съедобного. — Я тысячу лет разгребаю за всеми... — Элайджа икнул и приложился к горлышку. — Вот ты можешь себе представить, милый пес, как мне всё это уже поперек горла стоит? Собака понимающе наклонила голову набок, не сводя глаз с вампира. Элайджа всплеснул руками, едва не выронив бутылку. — О! Видишь?! Даже животное меня понимает! — он горько усмехнулся. — Все твердят: «О, Финн Майклсон такой благородный, такой правильный». И где же ваш Финн? Правильно! Трусливо гниет в склепе, пока я — и только я! — вытаскиваю Никлауса из очередной кровавой бани. Он сделал еще один внушительный глоток, и его голос стал почти плаксивым. — Про Ребекку я вообще молчу. Ей плевать на наследие, ей подавай интриги и бесконечные романы. Про Кола и Фрею даже начинать не хочу... Кто меня пожалеет? Кто меня поймет? Я тысячу лет борюсь со своим проклятием Красной Двери, пытаюсь держать лицо, держу эту чертову семью в тонусе, чтобы мы не перерезали друг другу глотки к завтраку! Я устал... Смертельно устал. Собака тихонько гавкнула, словно сочувствуя. Элайджа посмотрел на неё затуманенным взглядом. — Как же было прекрасно, когда я ничего не помнил благодаря Марселю... Когда я забыл все эти клятвы. «Всегда и навечно»... Знаешь, пес, я только сейчас понял истинную расшифровку этой фразы. «Всегда» — ты, Элайджа Майклсон, будешь по уши в дерьме, и «Навечно» — ты будешь это дерьмо разгребать за своими родственничками. Класс. Просто высший класс! Элайджа снова приложился к бурбону, чувствуя, как экзистенциальный кризис окончательно накрывает его вместе с алкоголем. Псу он так ничего и не дал, зато выговорился на тысячу лет вперед.

***

«Клуб анонимных братьев-мучеников»

Элайджа окончательно «поплыл». Он уже собирался поведать собаке о тонкостях дипломатии XV века, как вдруг над его ухом раздался знакомый, полный недоумения голос: — Элайджа? Ты что... ведёшь беседу с собакой? Первородный медленно, с достоинством, которое бывает только у очень пьяных аристократов, повернул голову. Перед ним стоял Стефан Сальваторе, глядя на эту картину с искренним шоком. — О-о-оу! — Элайджа расплылся в широкой улыбке. — Стефан! Сколько лет, сколько зим! Присоединяйся к нашему высоко светскому собранию. Пес как раз критиковал внешнюю политику Никлауса. Стефан удивленно приподнял бровь, подходя ближе и принюхиваясь к стойкому запаху элитного бурбона. — Ты что... пьян? Элайджа Майклсон, в пять утра, на лавке, в компании дворового пса? Элайджа махнул рукой, едва не задев Стефана бутылкой. — Пьян, румян... какая разница?! Кому я нужен в этом мире, Стефан? Я нужен только тогда, когда у кого-то оторвали голову или когда Никлаус решил сжечь очередной город. А так — я пустое место! Тень в безупречном костюме! Стефан, понимая, что Древнего накрыло экзистенциальным кризисом небывалых масштабов, вздохнул. Он осторожно перекинул руку Элайджи себе через шею, помогая ему подняться. — Давай так, — мягко сказал Сальваторе. — Я буду твоим слушателем. Мы сейчас тихо и очень быстро отсюда свалим, пока нас не увидел кто-то из смертных или, упаси боже, Деймон. Элайджа приободрился, покрепче прижимая к себе бутылку. — Наконец-то! Наконец-то хоть кто-то меня выслушает! — он посмотрел на Стефана с внезапной нежностью. — Знаешь, Сальваторе... мне искренне жаль, что мы не родственники. Мы с тобой — братья по несчастью. Мы вечно, слышишь, вечно разгребаем за Клаусом и Деймоном! Мы — санитары этого проклятого сверхъестественного леса! Стефан лишь молча кивал, слушая пьяные откровения Древнего. Он достал из кармана булочку, бросил её верному слушателю-псу и поплелся прочь, буквально уводя Элайджу из просыпающегося города. — Мы создадим свой клуб... — бормотал Элайджа, уходя в предрассветный туман. — Назовем его «Святые мученики и их непутевые братья». Мы будем пить чай и... и никогда не произносить имя Никлауса! Город просыпался, даже не подозревая, что по его улицам идет тысячелетняя история, которая просто очень сильно устала быть идеальной.

***

«Самый длинный сеанс терапии в истории»

Солнце уже вовсю заливало улицы города, а в небольшом уютном кафе на окраине продолжалось нечто невероятное. Стефан Сальваторе сидел за столиком, подперев щеку кулаком и задумчиво глядя в одну точку. Напротив него сидел Элайджа Майклсон. Бутылка бурбона давно опустела, но красноречие Древнего только набирало обороты. — ...и вот тогда, понимаешь, Стефан, Эстер решила, что превратить нас в монстров — это отличная идея для семейного ужина! — Элайджа активно жестикулировал, едва не сбивая сахарницу. — А Майкл? Этот человек преследовал нас столетиями только потому, что у него были проблемы с управлением гневом! А Финн? Бедный, скучный Финн, который вечно ныл... Стефан медленно моргнул. Он слушал уже пятый час. В его голове уже перемешались подробности похорон Финна, интриги Ребекки, безумство Кола и бесконечные выходки Никлауса. Обычный человек бы уже сошел с ума, но Стефан, привыкший к выходкам Деймона, лишь стоически держался. — Продолжай, Элайджа. Я тебя слушаю, — спокойно проговорил Стефан, когда Древний сделал паузу, чтобы набрать в грудь воздуха. И Стефан действительно слушал. Он понимал, что за этим потоком слов скрывается тысячелетняя усталость и одиночество. — И Ребекка! — снова завел Элайджа, подавшись вперед. — Она влюбляется в каждого встречного, Стефан! В каждого! И мне приходится проверять биографию каждого её кавалера на наличие скрытых мотивов и склонности к предательству. Ты представляешь, какой это труд? А Кол? Этот мальчишка просто хочет сжечь мир ради забавы... Стефан только слегка кивнул, подливая Элайдже воды. Он чувствовал, что если сейчас Майклсон-старший не выговорится до конца, он либо взорвется, либо пойдет и всё-таки скинет кого-нибудь ещё с балкона. — Я всё понимаю, — мягко вставил Сальваторе. — Семейные узы — это и дар, и проклятие. — Вот! Именно! — Элайджа ударил ладонью по столу, заставив чашки звякнуть. — Хоть один разумный человек в этом мире! Ты — святой, Стефан Сальваторе. Я официально заявляю: ты — самый терпеливый вампир, которого я встречал за все десять столетий. Стефан лишь слабо улыбнулся. Он уже прикидывал, сколько еще часов Элайджа будет вспоминать грехи Клауса, прежде чем окончательно протрезвеет и снова станет тем самым холодным и расчётливым аристократом, которого все знают. Но пока... пока он просто сидел и был «жилеткой» для самого древнего вампира на земле.

***

«Тени прошлого: Кэтрин, Елена и Хейли. Братья не по крови, а по боли»

Голос Элайджи стал тише, а из его взгляда исчез хмель, уступив место старой, не заживающей боли. Он крутил в пальцах пустой стакан, глядя на то, как солнечный зайчик играет на скатерти. — Но самое худшее, Стефан... — Элайджа запнулся, и его кадык дрогнул. — Самое худшее — это когда твое сердце вырывает не враг, а собственный брат. Хейли... Я любил её так, как не любил никого за тысячу лет. Она была моим светом. Но она выбрала его. Выбрала Никлауса. Снова и снова мой брат забирает тех, кого я люблю... Будто само провидение решило, что я не достоин личного счастья, пока Никлаус не получит всё, что пожелает. Стефан медленно прикрыл глаза. В этот момент перед его внутренним взором пронеслись десятилетия. Лицо Кэтрин Пирс, её лукавая улыбка и предательство, которое разрушило их семью. А потом... Елена. — Я понимаю тебя, Элайджа, — тихо отозвался Стефан, и в его голосе послышалась бесконечная горечь. — Понимаю лучше, чем кто-либо другой. Сначала была Кэтрин, которая стравила нас с Деймоном, играя нашими чувствами. А потом Елена... Девушка, ради которой я был готов умереть. Она клялась мне в любви, но в итоге... в конечном итоге она всё равно выбрала Деймона. Она выбрала ту тьму, которую он олицетворяет, оставив меня собирать осколки своей жизни. В кафе повисла тяжелая, осязаемая тишина. Два вампира, два «благородных брата», сидели друг напротив друга, объединенные одной и той же трагедией. — Мы с тобой — лишь тени, Стефан, — горько усмехнулся Элайджа. — Мы строим фундамент, на котором наши братья воздвигают свои замки. Мы спасаем их души, пока они забирают у нас тех, ради кого нам хотелось бы жить. Стефан ничего не ответил. Он лишь крепче сжал кулак под щекой. Им не нужны были слова утешения. В это тихое утро в провинциальном кафе два самых преданных и израненных существа в мире просто делили одну боль на двоих, понимая, что их проклятие — это не клыки и не жажда крови, а бесконечная верность тем, кто никогда не оценит их жертву до конца.

***

«Психотерапия на ходу: Кто хуже Финна?»

Элайджа, пошатываясь, уже попытался встать и уйти в сторону леса, бормоча под нос что-то про «неизбежность одиночества» и «помятый пиджак». Но Стефан, который слишком хорошо знал, чем заканчиваются такие прогулки у Майклсонов, быстро схватил его за плечо. — Не-а, дружок, — твердо произнес Сальваторе, разворачивая Древнего обратно. — Пойдешь со мной. Я не оставлю тебя здесь пугать местных белок своим экзистенциальным кризисом. Элайджа попытался было изобразить свое фирменное «высокомерие Первородного», но в его состоянии это выглядело скорее как попытка удержать равновесие. — Стефан, я глубоко ценю твою заботу, но мое общество сейчас... — Выскажешься ещё раз, — перебил его Стефан, понимая, что Элайджу нужно подкупить чем-то посущественнее бурбона. — За тысячу лет у тебя в жизни столько дерьма было, что за пять часов мы явно не уложились. Я готов слушать дальше. Глаза Элайджи мгновенно прояснились. Это было предложение, от которого невозможно отказаться. Он выпрямился, насколько позволял уровень алкоголя в крови, и сразу, без переходов, перешёл к делу. — Ты прав, Стефан. Ты абсолютно прав! — Элайджа активно зашагал рядом с Сальваторе, размахивая руками. — Мы ведь еще даже не коснулись Финна! О, ты думаешь, Никлаус — это проблема? Ты думаешь, Кол — это катастрофа? Ты просто не знал нашего старшего брата! Стефан вздохнул, понимая, на что подписался, но послушно зашагал в сторону безопасного убежища, уводя Элайджу из города. — Представь себе, — продолжал Элайджа, и в его голосе зазвучали нотки истинного раздражения, — человек, который ненавидит собственное существование настолько, что готов утянуть за собой в могилу всех нас! Финн бесит меня больше всех Майклсонов вместе взятых. Его морализм, его вечное недовольство, его... его скука! Это было невыносимо еще в одиннадцатом веке, а в двадцать первом это просто преступление против здравого смысла! Стефан только кивал, слушая новый поток откровений. Город просыпался, солнце поднималось всё выше, а два самых «терпеливых» брата в истории уходили в туман, обсуждая, почему быть Майклсоном — это худшая работа в мире.

***

«Когда святые плачут: Очередь Сальваторе»

Они всё-таки добрались до безопасного места. Стефан помог Элайдже зайти в комнату, и Древний, уже не пытаясь изображать из себя британского лорда, просто рухнул на край кровати, даже не сняв туфли. — И вот Финн... он всегда считал себя... — пробормотал Элайджа, но его язык уже заплетался. Стефан присел в кресло напротив, и тут его прорвало. Видимо, пять часов чужих откровений стали последней каплей. — Знаешь, Элайджа, Финн — это еще цветочки, — начал Стефан, глядя в потолок. — Ты говоришь, Клаус импульсивный? Ха! Ты бы пожил с Деймоном. Этот человек десятилетиями портил мне жизнь просто потому, что я был «хорошим братом». Он убивал моих друзей, ломал мои отношения, а потом заявлялся ко мне с бокалом бурбона и говорил: «Ну чего ты, Стеф, это же весело!». Стефан замолчал на секунду, ожидая сочувственного комментария, но в ответ услышал только глубокий, размеренный вдох. Он посмотрел на кровать. Элайджа, всё еще в своем помятом, но дорогом костюме, лежал поверх одеяла. Его глаза были закрыты, лицо наконец-то разгладилось, а дыхание стало ровным. Древний вампир, который не знал покоя тысячу лет, просто неосознанно уснул под монолог Стефана, как под колыбельную. Стефан замер, а потом тихо, горько рассмеялся. — Ну конечно. Стоило мне начать рассказывать о своих проблемах, как самый надежный слушатель в мире ушел в астрал. Он встал, осторожно накрыл Элайджу пледом (не вынимать же у него из рук пустую бутылку, всё равно не отдаст) и подошёл к окну. — Спи, «благородный олень», — прошептал Стефан, глядя на восходящее солнце. — Разгребать дерьмо начнем завтра. А пока... пока мы оба заслужили этот чертов покой. Стефан сел обратно в кресло и, впервые за долгое время, почувствовал странное облегчение. Даже если его не дослушали, он знал — теперь он в этой битве с «не путевыми братьями» не один.

***

«Родство душ: Больше, чем друг»

Солнечный луч бесцеремонно полоснул по глазам, заставляя Элайджу поморщиться. Он резко сел на кровати, и в ту же секунду его голову пронзила острая боль — расплата за ночной бурбон. Элайджа замер, осознавая, что он в обнимку с пледом, пиджак помят, а на кресле напротив сидит Стефан, который всё это время не сводил с него глаз. Щеки Первородного обдало жаром. Он, Элайджа Майклсон, эталон самоконтроля, позволил себе такое? — Стефан... я... — начал он, пытаясь пригладить растрепанные волосы и вернуть себе остатки достоинства. — Элайджа, расслабься, — Стефан слегка улыбнулся, его голос был спокойным и понимающим. — Я за свою жизнь и не такое видел. Тебе нужен отдых, настоящий, без криков и вечных обязательств. Поспи еще. Здесь ты в безопасности, я присмотрю. Элайджа замер. Он посмотрел на Стефана уже совершенно трезвым, глубоким взглядом. В этом взгляде не было привычного высокомерия или холодности. Элайджа не умел говорить «спасибо» в такие моменты — это казалось ему слишком мелким и незначительным. Вместо этого он просто молча смотрел на Сальваторе, и в этом молчании было всё: признание, благодарность и нечто гораздо более глубокое. Элайджа медленно лег обратно, натягивая плед до подбородка. Впервые за вечность он почувствовал, что рядом с ним не просто «союзник» или «слушатель». Стефан стал для него братом. Не тем братом, за которым нужно вечно убирать кровь и трупы, а тем, кто сам станет опорой. Тем, кто прикроет спину и никогда не предаст, потому что знает цену верности. С этим редким для него чувством абсолютного покоя, Элайджа закрыл глаза и снова погрузился в сон, зная, что Стефан Сальваторе не уйдет.

***

«Тишина в тени вечности»

День пролетал незаметно, заливая комнату мягким золотистым светом, который постепенно сменялся предзакатными тенями. В этом пространстве не было ни войн, ни древних проклятий, ни семейных драм. Элайджа Майклсон спал. Он спал так глубоко и безмятежно, как не позволял себе последние десять столетий. Забыв о безупречных манерах и вечном контроле, он уткнулся носом в мягкий плед, который всё еще хранил тепло. Его лицо, обычно напоминающее застывшую мраморную маску, теперь выглядело почти юным и совершенно спокойным. Ни одна тревожная мысль о Никлаусе или Хейли не пробивалась сквозь этот целительный сон. А в нескольких шагах от него, у окна, сидел Стефан. В комнате слышался лишь мерный скрип пера о бумагу. Стефан, как и всегда в моменты душевного напряжения, записывал всё в свой дневник. «Сегодня я видел то, чего не видел никто за тысячу лет, — писал он, бросая короткий взгляд на спящего Древнего. — Я видел Элайджу Майклсона, который наконец-то сбросил груз своего имени. Мы оба привыкли быть атлантами, держащими на плечах небо своих семей. Но сегодня небо не упало, пока он спал. Оказывается, мир может подождать, пока мы просто дышим». Стефан чуть улыбнулся своим мыслям и перевернул страницу. Он знал, что когда Элайджа проснется, он снова наденет свой невидимый доспех и станет «благородным оленем». Но эта запись в дневнике и этот день навсегда останутся их общей тайной. Двое братьев — не по крови, а по общей боли — делили этот покой на двоих, пока город за окном продолжал свою суетливую, мимо летную жизнь.

***

«Тени прошлого: Ультиматум Старых Друзей»

Клаус ворвался в дом, как ураган. Его глаза горели яростью — он узнал, что Элайджа, его «безупречный» брат, провел день под надзором Сальваторе. Никлаус уже собирался вломиться в спальню, чтобы буквально вытряхнуть брата из кровати, но Стефан, единственный, кто имел на это право как старый друг, молниеносно перехватил его за локоть. Секунда — и Стефан силой вытолкнул Клауса на улицу, подальше от спящего Элайджи. — Клаус, ты только одумался? Серьезно?! — Стефан тяжело дышал, глядя прямо в глаза гибриду. — Твоего брата могли убить сегодня ночью, пока ты развлекался. Ты только сейчас о нём вспомнил? Клаус яростно зашипел, его клыки мгновенно вырвались наружу, а лицо исказилось в зверином оскале. — Не тебе меня судить, Стефан! — прорычал он, и этот звук заставил бы любого человека упасть в обморок от ужаса. — Я не позволю, чтобы он ушел с тобой сейчас, — твердо отрезал Стефан, не отводя взгляда. — Ты невменяемый, Никлаус. Ты несёшь хаос, а ему нужен покой. Клаус молниеносно сократил дистанцию. В долю секунды он прижал Стефана к каменной стене дома, мертвой хваткой вцепившись в грудки его куртки. Его дыхание обжигало холодом. — Кто ты такой, чтобы мне указывать?! — прошипел он в самое лицо Сальваторе. Стефан смотрел на него в упор, без тени страха, хотя под пальцами Клауса трещала ткань. — Бывший старый друг, — глухо ответил он. — И этот друг остановит тебя любой ценой, если ты решишь погубить собственного брата. Клаус замер. Гнев в его глазах сменился опасной, ледяной насмешкой. Он медленно разжал пальцы, но не отстранился. — Уверен? — его голос стал бархатным и ядовитым. — Не стоит недооценивать соблазн тьмы, Стефан. Даже самые чистые сердца погрязают в ней... стоит им только дать повод. Никлаус молниеносно исчез, оставив после себя лишь горькое эхо своих слов. Стефан остался стоять у стены, чувствуя, как внутри всё похолодело. Это был не просто уход — это был намек. Намек на Потрошителя, который всё еще жил внутри Стефана и которого Клаус так любил выпускать на волю.

***

«Новый дом: Конец многолетней вражды»

Элайджа проснулся окончательно. Он сел на кровати, чувствуя себя странно обновленным, хоть и слегка дезориентированным. Стефан стоял у окна, его спина была напряжена после недавнего столкновения с Клаусом, но когда он обернулся к Древнему, на его лице была лишь спокойная, дружелюбная улыбка. Стефан решил промолчать о том, что всего десять минут назад Никлаус едва не разнес здесь всё в щепки. Элайджа заслужил этот покой. — Доброе утро, если его можно так назвать, — негромко произнес Стефан, подходя ближе. — Знаешь, Элайджа... я тут подумал. Твоя компания в трезвом состоянии мне, честно говоря, по душе. Элайджа приподнял бровь, поправляя манжеты своего многострадального пиджака. Он внимательно слушал, чувствуя, что Сальваторе хочет сказать что-то важное. — Если ты не против, я предлагаю забыть старые обиды, — продолжил Стефан, глядя ему прямо в глаза. — Хватит с нас вражды, сделок и вечного недоверия. Если ты хочешь, я не против жить с тобой под одной крышей. Здесь, в лагере или где бы мы ни оказались. Нам обоим не помешает нормальный союзник, на которого можно положиться, не ожидая ножа в спину. Что скажешь? Элайджа замер. Для человека, который тысячу лет жил в атмосфере паранойи и «семейных уз», превратившихся в кандалы, это предложение было чем-то невероятным. Жить под одной крышей с тем, кто не является твоей кровью, но понимает тебя лучше, чем родной брат... — Стефан Сальваторе, — Элайджа медленно встал и протянул руку для рукопожатия, его голос был твердым и искренним. — Я принимаю твое предложение. И признаться... я ждал этого момента гораздо дольше, чем готов признать. Хватит вражды. Отныне мы не враги. Стефан крепко пожал его руку. В этот момент в комнате воцарилась тишина, полная взаимного уважения. Они оба знали: Клаус будет в ярости. Деймон будет смеяться. Но здесь и сейчас двое «святых мучеников» наконец-то обрели дом друг в друге.