«Глава 12. Вкус доверия и первородная кровь»

В охотничьей избушке царил полумрак. Ллойд так и лежал, сжавшись в комок, лицом к стене, накрывшись тяжёлым плащом. Он изо всех сил старался ни о чём не думать, но шорохи леса и далёкое эхо недавних криков всё ещё отзывались паникой в его груди. Тихо скрипнула старая дверь. Элайджа вернулся. Первородный вампир прошёл вглубь комнаты, на мгновение задержав взгляд на столе. Стаканчик с кровью стоял нетронутым. — Гордый мальчик, — едва слышно, с лёгкой грустной улыбкой прошептал Элайджа, качая головой. — Ты не взял кровь, даже когда так сильно в ней нуждаешься... Он медленно подошёл к кровати и мягко присел на её край. Ллойд замер, затаив дыхание, но Древний прекрасно знал, что его племянник не спит. Одним резким, привычным движением Элайджа перекусил собственное запястье, и в воздухе мгновенно разлился густой, манящий аромат чистейшей первородной крови. — Я знаю, что ты не спишь, — спокойно проговорил Элайджа. Ллойд судорожно выдохнул, приподнялся на кровати и сел, собираясь что-то возразить, но Элайджа действовал быстрее. Он мгновенно приставил сочащееся запястье прямо к губам вампира, перекрывая ему любые пути к отступлению. Ллойд упрямо зажмурился, отворачивая голову в сторону, и хрипло прошептал: — Я не стану... Убери, пожалуйста. — Если хочешь вернуться в лагерь невредимым — тогда пей, — ровным, не терпящим возражений тоном ответил Элайджа. — Тебе нужны силы, чтобы выдержать то, что будет дальше. Укрощение зверя Ллойд долго сопротивлялся. Его человеческая часть упрямо кричала «нет», но древний вампирский голод, разбуженный запахом крови Первородного, взял своё. В конечном итоге вампир сдался. С тихим, глухим рыком он вонзил острые клыки в запястье дяди и, крепко обхватив его руку обеими ладонями, начал жадно, доверчиво пить. По венам Ллойда мгновенно разлился чистый, обжигающий огонь. Силы возвращались к нему с каждым глотком, а израненный разум наконец-то освобождался от липкого страха. Однако, когда Элайджа свободной рукой попытался мягко при обнять его за плечи, Ллойд испуганно вздрогнул, едва не отпрянув — его измученное тело всё ещё ждало удара и боли от любого прикосновения. Первородный не отступил. Он продолжал сидеть неподвижно, позволяя мальчику насытиться. Минуты через три Ллойд окончательно расслабился. Клыки медленно втянулись, и он отпустил руку Древнего, тяжело дыша. Пользуясь моментом, Элайджа аккуратно притянул племянника к себе, крепко при обнял его за плечи и начал нежно, успокаивающе поглаживать по растрёпанным, испачканным в мазуте и крови волосам. — Как маленький голодный ребёнок... — ласково, с глубокой отеческой нежностью прошептал Элайджа, глядя на притихшего трибрида. — И совсем ты не опасный. Просто голодный. Элайджа облегчённо, тяжело выдохнул, чувствуя, как напряжение уходит из тела мальчика. Ллойд медленно прикрыл глаза. Впервые за все эти бесконечные, адские дни он окончательно успокоился и полностью доверился кому-то, послушно уткнувшись носом в плечо своего неожиданного защитника. Голод ушёл, страх отступил, и в этой глухой лесной избушке для Зелёного ниндзя наконец-то наступила долгожданная тишина.

***

«Ночные откровения Древнего»

Ллойд проснулся внезапно, посреди ночи, словно от толчка. Морок глубокого сна рассеялся, оставляя после себя лишь звенящую тишину заброшенной избушки. За окном выла метель, и бледный лунный свет прорезал полумрак комнаты. Элайджа не спал. Первородный вампир всё так же неподвижно сидел в деревянном кресле у окна, устремив задумчивый, тяжёлый взгляд в непроглядную ночную тьму леса. Казалось, он контролировал каждый шорох в радиусе нескольких километров. Ллойд тихо приподнялся на локтях, не сводя глаз с величественного силуэта своего спасителя. Чувства вампира, обострённые после выпитой первородной крови, улавливали каждую эмоцию в комнате. Подавив подступивший к горлу страх, Ллойд негромко, но отчётливо нарушил тишину: — Кто ты такой?.. И почему ты так сильно ненавидишь моего отца? Я… я почувствовал это. Напряжение от тебя шло такое, что воздух едва не плавился. Элайджа даже не вздрогнул. Он продолжал смотреть в окно, словно не услышал вопроса. Ллойд сглотнул горький ком, крепче сжал пальцами край одеяла и задал самый главный, пугающий его вопрос: — И… ещё одно. Ответь честно. Ты мне кто… друг или очередной враг? Древний вампир хранил молчание ещё целую минуту. Время словно застыло. В избушке было слышно только прерывистое дыхание Ллойда и треск старых брёвен. Элайджа медленно, с присущей ему аристократичной грацией повернул голову в сторону кровати. Его тёмные глаза, в которых больше не было багровой ярости, посмотрели на мальчика с глубокой, спокойной мудростью. Только тогда, поднявшись со своего места и сделав шаг к Ллойду, он наконец начал отвечать на его вопросы: — Моё имя — Элайджа Майклсон, — его голос прозвучал мягко, но весомо. — И я никогда не стану твоим врагом, Ллойд. Что же касается Никлауса… Я не ненавижу твоего отца. Но я глубоко разочарован тем, что он оказался слишком слаб, чтобы стать для тебя настоящим щитом.

***

«Ярость раненого волчонка»

Ллойд посмотрел на Элайджу с ног до головы, и в его зелёных глазах вспыхнул опасный, дикий огонёк. К удивлению Древнего вампира, мальчик не сжался от страха и не принял его успокаивающие слова. Напротив, Ллойд резко подался вперёд и, обнажив острые вампирские клыки, яростно зашипел. — Неправда! — сорвавшимся, хриплым голосом проговорил Ллойд, не разжимая зубов. — Он не слабак! Вы все… вы все считаете его таким, и от этого ему только больнее! Всё это время в лагере он был рядом со мной. Он учил меня в лесу, он защищал, он пытался помочь! Элайджа замер, удивлённо приподняв брови. Он явно не ожидал такого бешеного отпора от трибрида, который ещё час назад доверчиво пил кровь из его рук. А Ллойд, тяжело дыша, продолжал наступать, сверкая глазами из-под растрёпанной чёлки: — Я спрашиваю тебя ещё раз: почему ты его ненавидишь? И не лги мне! Меня невозможно обмануть, даже не пытайся манипулировать мной или читать свои нотации. В твои красивые сказки про «защиту» я не поверю, ведь я тебя совсем не знаю! Для меня ты пока никто. Ллойд тяжело сглотнул, его клыки медленно спрятались, но взгляд оставался таким же колючим и недоверчивым. Он замер в оборонительной позе, готовый в любую секунду отразить удар, если этот безупречно одетый Майклсон решит наказать его за дерзость.

***

«Карты на стол и первородная исповедь»

В глазах Элайджи на мгновение вспыхнуло опасное багровое пламя. Наглый, яростный отпор племянника задел гордость Древнего вампира — за последнюю тысячу лет никто не смел шипеть на него и обвинять во лжи. Воздух в избушке стал тяжёлым, словно перед бурей. Но Элайджа сделал глубокий вдох, закрыл глаза на секунду и полностью подавил подступившую ярость. Когда он снова посмотрел на Ллойда, в его взгляде вместо злости читалось искреннее, глубокое уважение. Древний понял: перед ним стоит настоящий Майклсон. Такой же упрямый, верный и готовый драться за своего отца до последнего вздоха. Элайджа медленно опустил руки и спокойно сел на деревянный стул напротив кровати, показывая, что не собирается нападать. — Ты прав, Ллойд. Ты меня совсем не знаешь, — ровно и честно начал Древний. — И у тебя есть полное право мне не верить. Раз уж ты требуешь правды и боишься манипуляций, я выложу перед тобой все карты. Чтобы ты знал, кто я такой. Он сцепил пальцы в замок и посмотрел мальчику прямо в глаза: — Моя семья — Первородные вампиры. Мы живём на этой земле уже тысячу лет. И всё это время мы были монстрами, Ллойд. Мой брат Никлаус, твой отец, веками убивал, предавал и сеял ужас, спасаясь от собственных страхов. А я... я всегда был тем, кто убирал за ним кровь. Я защищал его, оправдывал его жестокость, прощал ему самые страшные грехи и верил, что внутри него ещё осталось хоть что-то человеческое. Я посвятил всю свою бесконечную жизнь его спасению. Элайджа горько усмехнулся, и в этой улыбке было столько вековой боли, что Ллойд невольно притих. — Я не ненавижу твоего отца. Я люблю его так сильно, как только брат может любить брата. Но когда я увидел тебя — израненного, сломленного, готового лишить себя жизни из-за ошибок взрослых... во мне что-то надломилось. Клаус получил шанс стать лучшим отцом, получить ту чистую любовь, которой мы сами были лишены в детстве. Но вместо того чтобы оградить тебя от этого жестокого мира, он позволил калечить твою душу. Вот почему я зол на него. Древний вампир поднялся, подошёл ближе к кровати и мягко, без тени угрозы, протянул Ллойду свою ладонь: — Теперь ты знаешь обо мне всё. Я чудовище из древних легенд, Ллойд. Но я никогда не причиню вреда тебе. Я здесь только для того, чтобы помочь тебе выстоять. И я уважаю тебя за то, что ты так отчаянно защищаешь Никлауса. Он не заслужил такого сына, как ты... но ты настоящий боец.

***

«Крик сломанного оружия»

Слова Элайджи о том, что Клаус не заслужил такого сына, стали последней каплей. Ллойд повторно, ещё громче и яростнее зашипел, а его клыки блеснули в лунном свете. Вся боль, обида и несправедливость, копившиеся в нём годами, прорвались наружу безумным потоком. Он проигнорировал протянутую руку Древнего и буквально закричал ему в лицо: — «Он не заслужил»?! А что он, по-твоему, заслуживал?! Отца-тирана, который избивал его до полусмерти, или вообще смерти?! Ну правильно, вы все сначала сломали его, превратили в монстра, а теперь в итоге во всём виноват он один! Элайджа заметно побледнел. Упоминание Майкла и того ада, через который прошёл Клаус в детстве, отозвалось глухой болью в груди Первородного. А Ллойд уже не мог остановиться, его голос дрожал от подступающих слёз, но в нём звенела сталь: — Меня тоже сломали! Слышишь?! Я должен быть сейчас ребёнком... Обычным, простым ребёнком! Но из-за этого проклятого чая быстрого роста... Я СТАЛ ВЗРОСЛЫМ! У меня украли детство за одну секунду! Из меня сделали оружие для спасения чужих жизней! Вы, взрослые, сами убили во мне того маленького мальчика, который верил в этот мир, который любил этот мир! Ллойд судорожно глотнул воздух, по его щекам покатились горячие слёзы, но он продолжал смотреть на Элайджу с обвинением и бесконечной тоской: — Клаус заслуживает любви и тепла не меньше, чем ты, и не меньше, чем я! Он тоже был ребёнком, которого уничтожили. И я не позволю тебе судить его! Ллойд обессиленно упал обратно на подушки, тяжело и надрывно дыша, и закрыл лицо руками. В избушке повисла мёртвая, оглушающая тишина. Элайджа стоял неподвижно, словно громом поражённый. Ему, тысячелетнему существу, только что открыл глаза мальчик, который несёт на своих плечах точно такое же проклятие, какое веками несли сами Майклсоны.

***

«Горькая изнанка благородства»

Ллойд бессильно откинулся на подушки, но его тяжёлый, обвиняющий взгляд по-прежнему был прикован к Первородному. Древний вампир молчал, и эта тишина давила на плечи сильнее любой магии. — И ты ещё говоришь, что сказал мне правду... — едва слышно, разбитым от слёз шёпотом произнёс Ллойд. Он горько усмехнулся, глядя на безупречный костюм дяди. — Ложь. Тот, кто действительно любит, не станет поднимать руку на своего ближнего при всех. Я всё видел, Элайджа. Я видел, как ты ударил моего отца в лагере. На глазах у ниндзя, на глазах у деда... Элайджа слегка повёл плечом, словно от физической боли, но Ллойд безжалостно продолжал, вытаскивая наружу всё то, о чём Древний веками боялся признаться самому себе: — Признай это хотя бы сейчас. Клаус для тебя — просто проблема. Вечная, надоевшая проблема, которую тебе хочется устранить и убрать с дороги, чтобы наконец пожить спокойно. Если бы ты действительно любил его и хотел защитить... ты бы защищал его ещё тогда, в детстве, от вашего отца. Но ты этого не сделал. Так зачем ты сейчас притворяешься моим спасителем? Эти слова вонзились в Элайджу глубже, чем любой осиновый кол. Вся его тысячелетняя броня «благородного защитника семьи» треснула и осыпалась пеплом. Он понял, что этого мальчика невозможно переубедить красивыми речами. Ллойд и Клаус действительно были единым целым — двумя сломанными детьми, которые видели лицемерие взрослых насквозь. Элайджа тяжело опустил голову, прикрыв глаза ладонью. Когда он снова посмотрел на племянника, его лицо казалось постаревшим на сотни лет. Больше не было смысла что-то отрицать. И Древний решил раскрыть тайну, которую действительно хранил на самом дне своей измученной души: — Ты прав, Ллойд, — глухо, почти беззвучно произнёс Элайджа. — Я действительно не защитил его от Майкла, когда мы были детьми. Я стоял и смотрел. И это... мой самый страшный, самый несмываемый грех, за который я расплачиваюсь до сих пор.

***

«Призраки прошлого и кровь Хенрика»

Элайджа сидел, опустив плечи, и его безупречная осанка впервые казалась надломленной вековой тяжестью. Он смотрел на свои ладони, словно видел на них невидимые пятна старой крови. Ллойд затих, утирая слезы, и внимательно слушал, понимая, что сейчас перед ним вскрывается тысячелетняя рана. — Ты просил правды, Ллойд... — глухо начал Элайджа, и его голос дрогнул. — Так слушай. Всё началось задолго до того, как мы стали вампирами. Ты думаешь, Майкл и Эстер были просто строгими родителями? Нет. Они были архитекторами нашего ада. И самая страшная их подлость заключалась в том, что они заставили нас, детей, поверить, будто мы сами виноваты в своих несчастьях. Древний вампир перевёл взгляд на окно, за которым шумел тёмный лес Ниндзяго. — У нас был младший брат. Хенрик. Самый чистый, самый невинный ребёнок из всех нас, — на губах Элайджи промелькнула болезненная судорога. — Однажды полнолунием Никлаус тайно взял Хенрика с собой в лес, чтобы посмотреть на оборотней. Они опоздали. Звери растерзали нашего мальчика. Клаус принёс его окровавленное, бездыханное тело в деревню на руках... Он кричал и плакал от ужаса и вины. И знаешь, что сделали наши родители? Ллойд затаил дыхание, невольно сжав одеяло сильнее. — Майкл избил Никлауса так, что на нём не осталось живого места, обвиняя его в смерти брата. А наша мать, Эстер, вместо того чтобы защитить выжившего сына, использовала гибель Хенрика как предлог. Она сотворила заклятие и превратила нас в бессмертных монстров, заявив, что это «ради нашей защиты». Они сломали Клауса в тот самый день. Они выжгли в нём всё человеческое, заставив поверить, что он приносит только смерть. А я... я был старшим братом, Ллойд. Я должен был перехватить руку Майкла. Должен был обнять Клауса и сказать, что он не виноват. Но я испугался. Я стоял в углу пещеры, дрожал от страха перед отцом и молча смотрел, как уничтожают душу моего брата. Элайджа снова посмотрел на Ллойда. В его глазах стояли вековые, невыплаканные слёзы. — С тех пор прошло тридцать поколений людей, Ллойд. Но каждый раз, когда я вижу, как Клаус совершает глупость, или когда я сам срываюсь и бью его, как тогда в лагере... это не от ненависти. Это мой собственный, уродливый страх. Страх снова не успеть, снова оказаться тем трусливым мальчиком из пещеры, который не смог защитить свою семью. Теперь ты понимаешь, почему я так отчаянно цепляюсь за тебя? Я не хочу, чтобы история повторилась. Я не хочу, чтобы Клаус сломал тебя так же, как Майкл когда-то сломал его самого.

***

«Исповедь неуязвимого мертвеца»

Ллойд долго молчал, переваривая услышанное. Тяжёлое признание Элайджи о Хенрике и вековой вине перед Клаусом словно опустило их на один уровень — уровень сломанных, измученных душ. Зелёный ниндзя шмыгнул носом, вытер слезы рукавом и тихо, но пугающе спокойно произнёс: — Я верю тебе, Элайджа... Но нельзя сломать того, кто уже давно сломлен. Древний вампир едва заметно вздрогнул от этих слов, уловив в голосе племянника леденящую пустоту. Ллойд медленно потянулся к левому рукаву своей кофты. С тихим шорохом он закатал ткань от самого запястья до плеча. В полумраке избушки бледный лунный свет выхватил его кожу, и Элайджа замер, перестав дышать. На руке мальчика, уродливо выделяясь, тянулись три ровные, глубокие линии старых шрамов. Это были следы от ножа, которые любому вампиру с первого взгляда говорили лишь об одном — о суициде. Ллойд бережно, почти невесомо провёл кончиками пальцев по этим бледным отметинам и горько заговорил: — Это случилось после того проклятого чая роста. Прошло года три, Гармадон постоянно пытался меня убить... Мой собственный отец воевал против меня. Я не выдержал. Я сорвался и захотел наложить на себя руки. Но у меня ничего не получилось. Про эти шрамы никто не знает в Ниндзяго. Я никогда не ношу футболки, чтобы никто не увидел этот позор. Я ненавижу себя. Я не хотел жить тогда... и, если честно, до сих пор не хочу. Вот почему я так сильно ненавижу свой день рождения — для меня это просто напоминание о дне, когда этот кошмар начался. Ллойд поднял на ошеломлённого Древнего свои полные боли зелёные глаза: — Я был трижды суицидником, Элайджа. Три раза я пытался покончить с этим, но каждый раз почему-то возвращался с того света. Моё сердце останавливалось, но я снова открывал глаза в этой проклятой реальности. Я не знал, почему этот мир не отпускает меня. И только теперь, когда я узнал про Клауса и про вашу первородную кровь во мне... я понял. Меня защищало моё собственное проклятие.

***

«Связь крови и исцеление шрамов»

Элайджа смотрел на изуродованное запястье мальчика, и в его глазах застыл первобытный ужас. Вековой вампир, видевший тысячи смертей, сейчас едва сдерживал дрожь. Он медленно протянул руки и бережно, словно боясь сломать хрупкий хрусталь, накрыл шрамы Ллойда своими теплыми, широкими ладонями. В ту же секунду, стоило первородной крови Элайджи внутри Ллойда отозваться на это прикосновение, между ними вспыхнула мистическая связь. Элайджа прикрыл глаза, и сквозь вампирское чутье в его разум хлынули чужие воспоминания. Перед глазами Древнего пронеслись яростные, пугающие вспышки из прошлого Ниндзяго: темные молнии, безумный смех лорда Гармадона, крики ниндзя и момент, когда Зеленый ниндзя, не выдержав давления, опускает лезвие на собственную кожу... Сердце мальчика замирает, но трибридская природа, подпитываемая скрытой силой Майклсонов, упрямо запускает его снова, заставляя дышать вопреки всему. Элайджа резко открыл глаза, тяжело дыша, словно сам только что вернулся с того света. Он посмотрел на притихшего Ллойда с благоговейным трепетом и бесконечной нежностью. — Твоя кровь отказывалась умирать, Ллойд, — тихо, завораживающе прошептал Элайджа, не убирая ладоней от его руки. — Твоя трибридская сторона возвращала тебя обратно, потому что у вселенной на тебя великие планы. Твое предназначение огромно, и твоя первородная часть знала: ты не имеешь права погибнуть, пока не встретишь свою настоящую семью. Которая защитит тебя. Древний не стал читать нотаций, не стал ругать или говорить банальные утешения. Вместо этого он аккуратно опустил рукав кофты Ллойда, пряча его прошлую боль от всего мира. — Отныне тебе больше не придется нести этот страшный груз в одиночку, — искренне, мягко проговорил Элайджа, заглядывая мальчику в самую душу. — Я обещаю тебе, мы найдем способ вернуть тебе жизнь. Не как оружию для спасения мира, а как обычному парню, который заслуживает быть счастливым и любимым. И это... останется нашей общей тайной. Мы не скажем Клаусу. По крайней мере пока. Твоему отцу будет слишком тяжело это узнать, а сейчас главное — твой покой. Ллойд впервые за долгие, адские годы почувствовал, как из груди уходит ледяной зажим. Его приняли. Его не осудили за слабость, не назвали трусом — его шрамы укрыли заботой. Мальчик послушно кивнул, соглашаясь на эту общую тайну, и на сердце у Зеленого ниндзя впервые стало по-настоящему тепло.

***

«Шах и мат прошлому»

После долгого и эмоционального разговора Ллойд попытался уснуть, но сон так и не шёл. Снова мучила проклятая бессонница, которая уже давно стала его верной спутницей. Мальчик долго ворочался, а затем тихо вздохнул, сел на кровати и посмотрел на Элайджу, который всё так же спокойно сидел в кресле. — Знаешь, дядя... — негромко проговорил Ллойд, нарушая ночную тишину. — Мы как-то неправильно начали наше знакомство. Давай попробуем с чистого листа? Элайджа удивлённо приподнял брови, не ожидая от колючего трибрида такой мягкости. А Ллойд уже слабо улыбнулся и добавил: — Не хочешь в шашки сыграть? У меня как раз с собой есть. Древний вампир никак не ожидал подобного предложения от Зелёного ниндзя, но на его губах появилась тёплая, искренняя улыбка. С присущей ему грацией он поднялся и сел на край кровати напротив племянника. Ллойд достал небольшую дорожную доску, быстро расставил фигуры, и они начали игру. В избушке слышался только тихий стук деревянных шашек. Ллойд внимательно смотрел на доску, но его обострённые вампирские инстинкты чётко улавливали чужие эмоции. Он буквально кожей чувствовал, как Элайджа хочет задать ему кучу вопросов о его шрамах и прошлом, но благородно не решается давить на раненую душу мальчика. Ллойд сделал ход дамкой и, не поднимая глаз, спокойно заговорил сам: — Я сам пошёл к психологу, Элайджа. Понял, что один не справляюсь. Теперь у меня есть личный врач, я исправно пью успокоительные таблетки... но это мало помогает, я всё равно остаюсь глубоко замкнутым в себе. Рука Элайджи на мгновение замерла над доской. А Ллойд горько усмехнулся, вспоминая самый жуткий момент из своего прошлого: — А тогда, после тех порезов... Всё было очень плохо. Я ведь скрывал это от ниндзя, занёс инфекцию и попал в обычную человеческую больницу. Из-за сильного заражения врачи паниковали. Мне грозились буквально отрезать левую руку до самого плеча, говорили, что начнётся гангрена... Но, к счастью, я вовремя начал серьёзное лечение. Мой организм каким-то чудом справился, и я обошёлся только этими шрамами. Элайджа тяжело сглотнул, глядя на Ллойда с глубоким сочувствием. Он понимал: человеческие врачи и не догадывались, что руку мальчика спасла не их медицина, а первородная регенерация, которая боролась за жизнь трибрида до последнего. — Ты очень сильный, Ллойд, — тихо и весомо ответил Элайджа, делая свой ход. — И то, что ты сам ищешь помощь — доказывает это. Теперь ты не один. Больше никто не заставит тебя прятать свои раны.

***

«Красная дверь и СМС из темноты»

Игра в шашки шла к концу, когда в тишине избушки резко завибрировал телефон Элайджи. Ллойд вздрогнул, а Древний вампир стремительным движением достал мобильный. На экране светилось сообщение от Стефана Сальваторе, которого Элайджа тайно отправил на разведку, чтобы выяснить планы Майкла, Ребекки и Деймона. «Они что-то замышляют, Элайджа. Майкл координирует действия, Деймон на взводе, Ребекка колеблется, но идёт за ними. Будьте осторожны, они ищут трибрида», — гласил короткий текст СМС. Элайджа тяжело, шумно выдохнул и заблокировал экран. Ситуация накалялась, враги были близко. Он посмотрел на Ллойда, который с тревогой ждал его реакции, и понял: мальчик должен знать, с каким чудовищем он сейчас находится в одной комнате. Чтобы у Ллойда не было иллюзий. — Это Стефан. Нам нужно будет уходить, но перед этим… — Элайджа взглянул на безупречные манжеты своей белоснежной рубашки и горько усмехнулся. — Раз уж мы решили начать с чистого листа, Ллойд… я должен рассказать тебе о своём собственном проклятии. Чтобы ты понимал: я сломан ничуть не меньше, чем твой отец. Или ты. Ллойд отложил шашку и внимательно уставился на дядю. — У меня в голове есть место, которое я называю «Красной дверью», — тихо, сдерживая внутреннюю дрожь, заговорил Элайджа. — Это ментальный блок, за которым я тысячу лет прячу все свои самые ужасные зверства, растерзанных мною невинных людей, крики и реки крови. На глазах у всех я — благородный Элайджа в дорогом костюме. Но за этой дверью прячется дикий, ненасытный монстр. И этот монстр порой прорывается наружу. Древний вампир сжал кулаки, и в его голосе прорезалась пугающая, болезненная одержимость: — Это проклятие ломает мою психику каждый день. Мой разум настолько боится этой грязи, что это превратилось в безумие. Если я вижу на своей идеальной белой рубашке хотя бы крошечное, едва заметное пятнышко крови… я впадаю в дикую депрессию и панику. Одержимый манией чистоты, я начинаю яростно, до исступления тереть эту ткань. Я тру её часами, до дыр, ломая ногти и раздирая пальцы, просто чтобы стереть напоминание о том, кто я есть на самом деле. Я пытаюсь отмыть свою душу, Ллойд. Но её невозможно отмыть. Ллойд смотрел на Элайджу с широко раскрытыми глазами. Перед ним сидел не всемогущий Древний бог, а глубоко больной, страдающий мужчина, который каждую секунду борется со своим внутренним безумием. Теперь Зелёный ниндзя окончательно понял: в этой избушке нет правых и виноватых. Есть только близкие люди, искалеченные своей судьбой.

***

«Истоки безумия: Татья и потерянная память»

Ллойд молча выслушал эту пугающую исповедь. На секунду ему показалось, что перед ним сидит не тысячелетний Древний вампир, а испуганный ребёнок, который до сих пор пытается отмыться от чужой крови. — Все мы не идеальны в этом мире, Элайджа… — тихо, с глубокой грустью проговорил Ллойд, глядя на доску для шашек. — Кроме моих друзей-ниндзя, они — лучшее, что было в моей жизни. А вот на мне… клеймо суицидника теперь всегда останется. На самой моей душе, и никакими таблетками его не стереть. Мальчик поднял глаза на дядю, и в его зелёном взгляде промелькнул неподдельный интерес исследователя человеческих душ: — Расскажи мне… Как именно зародилась эта Красная дверь? Что за ней спрятано? Элайджа глубоко вздохнул, понимая, что обратного пути нет. Раз уж племянник доверил ему свои шрамы, он должен узнать, откуда берёт начало проклятие Майклсонов. — Она зародилась в самый первый год нашего бессмертия, Ллойд, — глухо начал Элайджа. — Когда мы только стали вампирами, в нашей деревне жила девушка. Татья. Первая из рода двойников Петрова. Мы с Никлаусом оба были влюблены в неё. Но когда моя жажда крови впервые взяла надо мной верх… я не сдержался. Я растерзал её в лесу. Моя мать, Эстер, нашла меня у её окровавленного тела. Чтобы спасти мою психику от осознания того, что я убил любимую, она сотворила страшное заклинание. Она создала в моей голове эту самую Красную дверь, спрятав за неё труп Татьи и заставив меня поверить, что её убил кто-то другой. Ллойд слушал, не шевелясь. История Элайджи была похожа на бесконечный лабиринт из лжи и магии. — Веками эта дверь росла, — продолжал Элайджа, и на его лице отразилась былая мука. — Туда отправлялся каждый, кого я лишал жизни. Мой разум трещал по швам. Дошло до того, что несколько лет назад, чтобы спасти свою семью и не сойти ума окончательно, я пошёл на крайний шаг. С помощью моего названого сына, Марселя Жерара, я полностью лишил себя памяти. Марсель внушил мне забыть всё: моё имя, мою клятву «Всегда и навечно», моих братьев и сестёр. Несколько лет я жил как обычный человек, работая пианистом в баре, и даже не подозревал, кем являюсь. Моя Красная дверь исчезла, потому что я забыл, что за ней находится. — И как же ты всё вернул? — прошептал Ллойд, заворожённый этой историей. — Наша сестра Ребекка нашла меня. Из-за страшной угрозы для семьи мне пришлось сломать это внушение. Магия вернула мне память, Ллойд. Все воспоминания хлынули обратно в мою голову за одну секунду. И Красная дверь распахнулась с такой силой, что едва не выжгла мою душу. Теперь я помню всё. И Татью, и Марселя, и каждую каплю крови на моих руках. Вот почему я так яростно тру эти рубашки, Ллойд. Я боюсь, что если не смогу отмыть пятно, то монстр из-за Красной двери выйдет и поглотит меня окончательно.

***

«Тишина после бури»

Элайджа тяжело выдохнул, чувствуя, как вековая тяжесть воспоминаний постепенно отпускает его разум. Он посмотрел на бледное лицо племянника и мягко, но настойчиво произнёс: — Всё, Ллойд. Хватит на сегодня откровений. Тебе нужно поспать. Твоему телу и разуму нужен отдых после всего, что произошло. Ллойд горько, едва заметно усмехнулся, складывая фигурки обратно в коробку: — Ага, поспать… Когда бессонница мучает каждую ночь — это та ещё задача. Но ладно… Доброй ночи, дядя. Мальчик аккуратно убрал шашки под подушку, посильнее натянул одеяло и повернулся спиной к комнате, лицом к холодной бревенчатой стене. Элайджа молча поднялся, поправил манжеты и снова ушёл к окну, занимая свой привычный пост стража в ночи. В избушке снова воцарилась тишина, прерываемая лишь воем метели за стеклом. Но прямо перед тем, как окончательно погрузиться в свои мысли, Элайджа услышал тихий, едва различимый шёпот, от которого у него перехватило дыхание: — И… спасибо тебе. Спасибо, что выслушал и не осудил меня, суицидника… — Ллойд судорожно сглотнул, крепче сжимая край одеяла. — Я ведь много повидал в жизни. Таких, как я, обычно ненавидят и судят. Называют сумасшедшими, психопатами, а потом просто запирают в психушку, чтобы не портить идеальную картинку мира… А ты просто выслушал. Спасибо. Элайджа не повернулся, чтобы не смущать мальчика своими эмоциями, но его сердце, застывшее тысячу лет назад, пропустило удар. Он едва заметно кивнул темноте за окном, давая безмолвную клятву, что отныне Ллойда больше никто и никогда не посмеет судить.