«Глава 13. Ультиматум Первородного»

На следующее утро, когда первые бледные лучи солнца едва пробились сквозь заснеженные кроны деревьев, Элайджа лично привёл сытого, согретого и абсолютно спокойного Ллойда обратно в лагерь. Стоило им ступить на поляну, как Гармадон, осунувшийся и бледный от бессонной ночи, буквально бросился к сыну, готовый задушить его в объятиях. Ллойд не отпрянул — первородная кровь дяди вернула ему не только физические силы, но и душевное равновесие. Элайджа аккуратно отстранил Ллойда, пряча его за своей спиной, и ледяным, пронизывающим насквозь взглядом посмотрел прямо на Первого Мастера Кружитцу. — Ллойд — Майклсон, — его бархатный голос прозвучал над притихшим лагерем как смертный приговор. — И любой, кто отныне посмеет назвать его «погибелью» или «порчей», будет иметь дело со мной. С Первородным. Древний вампир сделал шаг вперёд, ставя божественному старцу жёсткий, не терпящий возражений ультиматум: если Ллойд ещё хоть раз откажется от еды или побоится сомкнуть глаз из-за страха перед собственным дедом, Майклсоны заберут мальчика навсегда, и никто не сможет их остановить. Замешательство и тихая благодарность Клаус, стоявший поодаль, впервые в жизни почувствовал колоссальное, окрыляющее облегчение, а не привычную уязвлённую ревность от того, что брат снова перехватил инициативу. Его сын был жив и в безопасности. Однако Элайджа не собирался смягчать удар. Не говоря больше ни слова, он развернулся и уверенным шагом направился прямиком к палатке Ллойда. Юноша, бросив короткий взгляд на отца и команду, тихо поплёлся следом за ним. Элайджа чётко дал понять всем присутствующим: отныне он остаётся жить в одной палатке со своим племянником, чтобы лично защищать его. Древний слишком хорошо помнил их ночной разговор. Пока Ллойд спал, доверчиво уткнувшись в его плечо, Элайджа тихо рассказывал ему мрачные истории из их тысячелетнего прошлого — о том, как их собственный отец, Майкл, веками охотился на них, пытаясь уничтожить. Эти откровения помогли Ллойду осознать, что иметь истинных чудовищ в семье — это страшное проклятие, но с ним можно научиться жить, если рядом есть те, кто готов за тебя бороться. И Элайджа не доверял Клаусу, который сначала позволил превратить мальчика в трибрида, а теперь заставлял этого несчастного ребёнка страдать от одиночества. Первый Мастер Кружитцу остался стоять у костра в полном, оглушительном замешательстве. Великий Творец, привыкший быть высшим, непререкаемым авторитетом для целого мира, столкнулся с тем, перед кем его священные титулы и древний статус не значили абсолютно ничего. Он впервые встретил существо, которое ни на секунду не испугалось его грозного «Света». Гармадон и Ву переглянулись, испытывая тяжёлую, удушливую смесь искренней благодарности и жгучего стыда. Чужой, по сути, человек — опасный Первородный вампир из другого мира — за одну ночь сделал для Ллойда то, что они, его родная кровь, не сумели. Он защитил его от тирании собственного деда. И лишь Элара была единственной во всём лагере, кто нашёл в себе силы понимающе и одобрительно кивнуть Элайдже вслед. В этом холодном, безупречно одетом монстре пожилая женщина обрела истинного, надёжного союзника. Такого же, как она сама — готового зубами и когтями вырывать право Ллойда на жизнь у любого, даже у самого Создателя.

***

«Иллюзия бесплодия и призраки у озера»

Внутри палатки царил приятный, спасительный полумрак. Элайджа неторопливо раскладывал свои вещи, создавая вокруг Ллойда невидимый, но абсолютно осязаемый барьер безопасности. Юноша сидел на краю походной койки, поджав колени, и молча наблюдал за дядей. В каждом движении Древнего сквозила благородная, несокрушимая сила. Смотря на него, Ллойд впервые в жизни подумал о том, каково это — быть настоящим щитом для кого-то. Быть отцом, дядей, защитником, который не позволит сломать своего ребёнка… «А смогу ли я когда-нибудь стать таким же защитником для кого-то?.. — пронеслась в голове глухая, пугающая мысль. — Если Харуми…» Сердце Ллойда пропустило болезненный удар, а перед глазами вспыхнули воспоминания о тех трёх страстных, безумных ночах, которые они провели вместе. Но парень тут же резко, судорожно выдохнул и мысленно ударил себя по лицу, яростно подавляя эти мысли. Внутри него раздался горький, истерический смех. «Ллойд, ты дурак. Наивный, глупый придурок! — мысленно кричал он сам на себя, сжимая пальцами виски. — Какая беременность, серьёзно?! Ну и идиот… Вампиры бесплодны! Моё тело мертво, в моих жилах течёт проклятая кровь, я не могу иметь детей! А Харуми… Она просто манипулятор. Вспомни, что она устроила у озера после наших ночей. Эта девка просто посмеялась мне в лицо, издеваясь над моей неопытностью…» Ллойд до боли прикусил губу, до сих пор чувствуя тот жгучий стыд и унижение. Харуми тогда вела себя как королева, хотя он чётко видел: она сама была точно такой же неопытной, испуганной, но её гордыня и жажда контроля были сильнее. «Ей не нужен ребёнок от меня. Ей нужна власть. Власть и секс, больше её чёрной душе ничего не нужно! А все эти мысли о возможной беременности — просто глупая обманка моего собственного испуганного мозга. Забудь её, Ллойд. Забудь», — приказал себе Зелёный ниндзя, заталкивая образ беловолосой девушки в самый тёмный угол своего подсознания. Он не знал, он даже не догадывался, как сильно ошибается, считая себя обычным бесплодным мертвецом…

***

«Щит от мыслей и спасительный сон»

Элайджа, со свойственной ему вампирской чуткостью, мгновенно уловил, как изменилось состояние племянника. Он повернулся и с тревогой заметил, как Ллойд резко побледнел, а его дыхание стало прерывистым, словно парень только что столкнулся со своим самым жутким кошмаром наяву. Древний сделал шаг ближе и мягко проговорил: — Ллойд, у тебя… что-то случилось? О чём ты только что подумал? Но Ллойд, испугавшись, что дядя заглянет в его самые сокровенные и постыдные мысли о Харуми, мгновенно перебил его. В его голосе проскользнули паника и привычная колючая защита: — Да зачем ты спрашиваешь у того, кто… — Ллойд резко запнулся. Слово «суицидник» застряло у него в горле, обжигая лёгкие, и он так и не смог произнести его вслух после всего, что Элайджа сделал для него этой ночью. Парень тяжело, шумно выдохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, и поспешно перевёл тему: — Короче, я спать. Я только что выпил успокоительное, таблетки уже действуют… Так что доброй ночи. Или дня, плевать. Не дожидаясь ответа, Ллойд стремительно отвернулся к дяде спиной, лёг на койку и натянулся одеяло до самой шеи, буквально замуровывая себя в этот кокон от всего внешнего мира. Успокоительные в сочетании с сытостью и первородной кровью наконец-то взяли верх над измученным телом трибрида. Глаза Ллойда закрылись, и он начал медленно погружаться в глубокий, спасительный сон без сновидений — первый спокойный сон за очень долгое время. Элайджа ещё несколько минут молча стоял над спящим племянником, бережно поправил край его одеяла и тихо вздохнул. Он понимал, что Ллойд скрыл от него что-то очень важное, но давить не стал. Древний сел в кресло у входа в палатку, превращаясь в безмолвную, несокрушимую статую-стража. Теперь Ллойд спал под надёжной защитой.

***

«Чёрная футболка и ледяное озеро»

Ллойд проснулся ближе к вечеру, когда лагерь уже вовсю шумел. Стоило ему выйти из палатки, как к нему тут же направился Кай, решивший проверить, как там их Зелёный ниндзя. Позади, у костра, сидели остальные. — Слышь, Зелёный, — Кай по-свойски улыбнулся, пытаясь разрядить обстановку. — Пойдём в озере скупнемся? Освежишься, дурь из головы выветришь. — Кай, я не люблю купаться. И не люблю озёра, — глухо пробурчал Ллойд, даже не глядя на друга. Коул, Зейн и Морро у костра тут же удивлённо переглянулись. Джей, как обычно, не выдержал и вставил свои пять копеек: — В смысле?! Ллойд, мы же раньше постоянно вместе купались! Что за новые причуды? — Это было много лет назад, Джей! — мгновенно, резко перебил его Ллойд, и в его глазах блеснула опасная трибридская искра. — Я сейчас не люблю. Понятно? Кай нахмурился, вглядываясь в бледное лицо младшего товарища: — Ллойд… Да почему ты стал таким замкнутым?! Что с тобой происходит? Ллойда словно током ударило. Внутреннее напряжение, страх перед мыслями о Харуми и таблетки смешались в ядовитый коктейль. Он мгновенно встал, яростно всплеснул руками и процедил сквозь зубы: — Прекрасно! Пойдёмте купаться, раз вам так хочется! Купаться — так купаться! Ллойд быстрым шагом направился к деревянному пирсу у озера. Ниндзя переглянулись и пошли следом. Но когда парень подошёл к воде, он скинул только обувь. Свою плотную чёрную футболку с длинными рукавами он даже не подумал снять. Коул, удивлённо подняв брови, крикнул ему с берега: — Ллойд, ты что, прямо так, в футболке купаться будешь? Ллойд остановился на краю пирса, медленно повернул голову, и от его тона у всех по спине пробежал холодок: — Нет, могу голышом. Не беси меня, Коул. Пиксал и Ния испуганно вздрогнули. Они за все годы дружбы никогда не слышали от Ллойда такого грубого, озлобленного и чужого тона. В лагере в этот момент царило странное разделение. Первый Мастер, Ву, Гармадон и Монтгомери сидели поодаль, пытаясь медитировать и делать вид, что всё под контролем. Маленькая Хоуп сидела на траве, безмятежно разглядывая порхающую бабочку. Элара и Мисако тихо читали книгу, стараясь не вмешиваться. Клаус стоял у своей палатки, со сложным выражением лица наблюдая за своим сыном, который зашёл в ледяную воду прямо в одежде. А у самой кромки воды стояла Харуми. Она пришла сюда, собираясь наконец-то признаться Ллойду, что беременна от него. Но увидев, в какого дикого, замкнутого и колючего монстра он превратился, как яростно он отталкивает даже лучших друзей, девушка болезненно сжала кулаки. В её душе что-то надломилось. «Нет… Он не готов, — горько подумала Харуми, глядя на мокрую чёрную ткань, облепившую спину Ллойда. — Ему не до меня и не до ребёнка. Я ничего ему не скажу. Сохраню это в тайне и выращу нашего малыша сама». Она развернулась и пошла прочь, унося с собой самую главную тайну этого лагеря.

***

«Петля выгорания»

Ллойд вышел из ледяной воды озера. Мокрая чёрная футболка тяжёлым грузом облепила его тело, но парень словно не чувствовал холода. На берегу, у самой кромки леса, стоял Клаус. Гибрид долго наблюдал за сыном и теперь сделал шаг навстречу, нерешительно протягивая руку, чтобы просто коснуться его плеча, поддержать, согреть… Но стоило Клаусу приблизиться, как Ллойда мгновенно «перемкнуло». — Не трогай меня! — дико, яростно выплюнул Ллойд, резко отшатнувшись. В его глазах полыхнул первородный гнев, верхняя губа дернулась, обнажая острые вампирские клыки, и он буквально по-звериному зашипел на собственного отца. Клаус замер как вкопанный, потрясённо глядя на сына. Он никогда не видел Ллойда в таком состоянии. А юноша, тяжело дыша и сжимая кулаки до побелевших костяшек, развернулся и быстрым, почти остервенелым шагом ушёл обратно в палатку. С Ллойдом в последнее время такое случалось часто. После трёх перенесённых попыток суицида его израненная психика выстроила самый уродливый, но эффективный щит. Его ломало. Спокойный и добрый Зелёный ниндзя в один миг исчезал, и его место занимала глухая, неконтролируемая агрессия — его перемыкало так сильно, что в эти моменты он казался окружающим настоящим, опасным психопатом. За этой вспышкой ярости всегда, как по расписанию, следовала полная замкнутость в себе, а затем — бесконечные, изнуряющие ночи бессонницы. Забежав в полумрак палатки, Ллойд дрожащими руками схватил баночку с таблетками. Он судорожно сглотнул капсулу, но внутри было лишь пустое, горькое осознание: эти успокоительные больше не помогали. Его организм, подпитанный мощной трибридской регенерацией, просто выработал иммунитет к человеческой химии. Ллойд упал на койку прямо в мокрой одежде, уставившись в потолок палатки. Внутри него выжгло все эмоции, оставив только холодную, звенящую пустоту. Элайджа, который всё это время бесшумно стоял в тени угла палатки, проводил племянника тяжёлым, понимающим взглядом. Он слишком хорошо знал, что такое безумие.

***

«Живой капкан»

Элайджа сделал медленный шаг вперёд, надеясь мягко подойти к племяннику и помочь ему справиться с этим удушающим приступом ярости. Но стоило Древнему вампиру приблизиться, как Ллойд, словно загнанный в угол дикий зверь, яростно зашипел и на него. — Ну всё! Хватит! — истошно закричал Ллойд, срывая голос, а его трибридская аура начала сокрушительно давить на стены палатки. — Я сейчас такую адскую жизнь здесь всем устрою! Меня бесишь ты, меня бесят все! Меня бесит даже то, как я дышу! Бесит эта жизнь, бесит! В глазах Зелёного ниндзя полыхнуло опасное, безумное пламя. Израненный разум выдал единственное решение — уничтожить источник раздражения. Ллойд хотел молниеносно рвануть наружу, чтобы разнести этот проклятый лагерь в щепки, стереть с лица земли всё, что причиняло ему боль… Но Элайджа был быстрее. Обладая первородной скоростью, он в то же мгновение перехватил Ллойда со спины. Древний вампир намертво прижал бьющегося в истерике племянника к своей груди, стальным замком обвивая его торс и жёстко закрывая ладонью рот, чтобы парень своими криками не перепугал весь лагерь. Ллойд яростно брыкался, вырывался, мычал в чужую ладонь и мысленно проклинал дядю всеми известными ему словами. Элайджа, не выпуская этот извивающийся комок ярости, медленно опустился на походное кресло, силой усаживая Ллойда к себе на колени и крепко удерживая. Пытаясь вырваться из этого живого капкана, Ллойд извернулся и со всей силы укусил Элайджу за палец, надеясь, что Древний от боли отпустит его и он обретёт желанное освобождение. На белоснежную манжету рубашки брызнули первые капли первородной крови. Но Элайджа даже не поморщился. Он лишь сильнее прижал мальчика к себе, делясь своим вековым, непоколебимым спокойствием. И в то же мгновение Ллойда резко перемкнуло обратно. Словно этот укус высосал из него последние остатки яда и ярости. Напряжение в теле трибрида исчезло, мышцы обмякли, а безумный гнев сменился колоссальной, удушающей усталостью. Ярость ушла, оставив после себя лишь опустошение. Ллойд обмяк, его голова тяжело упала на грудь дяди, и парень мгновенно погрузился в глубокий, мёртвый сон, тихо и прерывисто дыша под мерный стук сердца Первородного. Элайджа бережно перехватил спящего мальчика поудобнее, баюкая его как маленького ребёнка. Он посмотрел на свой прокушенный палец, на пятно крови на манжете, которое ещё вчера заставило бы его яростно тереть ткань до дыр. Но сейчас Элайдже было плевать. Всё, что имело значение — это изломанный мальчик, заснувший на его груди.

***

«Эхо далёкого детства»

Клаус стоял за пределами палатки, сжимая кулаки до хруста в суставах. Он прекрасно слышал тот истошный, полный боли крик Ллойда перед тем, как в палатке всё резко оборвалось и стихло. Внутри Никлауса бушевал первобытный страх. Он хотел ворваться туда, потребовать от Элайджи ответов, закричать, потрясти брата за грудки и узнать, что, чёрт возьми, происходит с его сыном! Но какая-то неведомая сила — возможно, остатки уважения к авторитету старшего брата — удержала его на месте. Клаус остался караулить снаружи, меряя шагами землю у входа. А внутри палатки царила абсолютная, исцеляющая тишина. Элайджа так и не переложил Ллойда на койку. Он всю ночь просидел в кресле, крепко и бережно прижимая к себе заснувшего племянника. Мальчик изредка вздрагивал во сне, судорожно сглатывая, но мерный стук сердца Древнего успокаивал его трибридские инстинкты получше любых таблеток. Чтобы окончательно прогнать призраков суицидального безумия из головы Ллойда, Элайджа начал говорить. Тихим, едва слышным шёпотом, который проникал прямо в подсознание спящего мальчика, он стал рассказывать смешные, нелепые истории из их с Клаусом человеческого детства, когда они ещё жили в хижинах и безумно боялись волков. — Ты бы видел твоего отца, Ллойд, когда ему было двенадцать, — тихо, с едва заметной тёплой усмешкой шептал Элайджа, перебирая пальцами светлые волосы племянника. — Однажды Никлаус решил доказать нашему отцу, Майклу, что он уже взрослый охотник. Он тайком утащил его любимый лук и пошёл в лес. И что ты думаешь? Он умудрился залезть на дерево, выслеживая какого-то несчастного зайца, запутался в собственных плащах и повис на ветке вниз головой. Мне пришлось три часа искать его по всему лесу. Когда я его нашёл, он висел злой, красный как помидор, отбивался от белок и умолял меня не рассказывать отцу… Ллойд во сне тихонько вздохнул, а уголок его губ дрогнул в едва заметной, первой за долгое время настоящей улыбке. — А уж как мы крали сладкие ягоды у ведьм из соседней деревни… — продолжал Элайджа, согревая мальчика своим голосом. — Никлаус всегда был зачинщиком. Он застревал в колючих кустах, рвал штаны, а мне потом приходилось зашивать их до рассвета, чтобы нас не выпороли. Он всегда был невыносимым, Ллойд. Но он всегда был моим братом. И ты — его продолжение. Такой же упрямый, буйный, но с огромным, чистым сердцем. Спать, малыш. Твоя личная адская буря закончилась. Элайджа говорил до самого утра, выстраивая вокруг Ллойда щит из тёплых воспоминаний тысячелетней давности, пока Клаус за стеной палатки продолжал безнадёжно ловить отголоски их разговора.

***

«Семейные хроники Древних»

Наступило утро. Сквозь плотную ткань палатки пробивался мягкий дневной свет. Ллойд открыл глаза и впервые за долгое время почувствовал себя странно… легко. Ночной приступ ярости прошёл, оставив после себя удивительное спокойствие. Настроение было гораздо лучше, но выходить на улицу, под прицел удивлённых взглядов ниндзя и тяжёлого взора деда, парню отчаянно не хотелось. Ему было слишком хорошо здесь, в этом маленьком безопасном убежище. Заметив, что племянник проснулся и чувствует себя стабильно, Элайджа мягко поднялся, поправил неизменный пиджак и тихо вышел наружу, чтобы принести Ллойду свежей крови и завтрак. Однако прямо на пороге палатки его уже ждал Клаус. Никлаус просидел тут всю ночь, карауля покой сына, и теперь его терпение подошло к концу. В глазах Гибрида горели беспокойство и глухая обида. — Элайджа, нам нужно поговорить, — глухо, но требовательно процедил Клаус, преграждая брату путь. — Что произошло ночью? Он кричал. Он кричал, что ненавидит эту жизнь! Что ты с ним сделал? Почему он зашипел на меня, а тебя подпускает?! — Никлаус, уйми свою гордыню, — ледяным, предупреждающим шёпотом оборвал его Элайджа, даже не сдвинувшись с места. — Твоему сыну пришлось пережить три попытки самоубийства. Его психика истощена. Ему не нужны твои допросы и твоя вспыльчивость. Ему нужно время и покой, который ты, при всём своём желании, дать ему сейчас не можешь. Отойди. Клаус дёрнулся, словно от удара, в его глазах блеснули слёзы бессилия, но он медленно отступил, позволяя брату взять всё необходимое и вернуться назад. Когда Элайджа зашёл обратно в палатку и плотно зашторил за собой походный полог, Ллойд уже снова устроился на койке. Свернувшись калачиком под тёплым одеялом, он собирался снова погрузиться в спасительный, ленивый утренний сон. Услышав шаги дяди, Ллойд чуть приоткрыл один глаз и тихо, почти умоляюще прошептал: — Элайджа… Расскажи мне что-нибудь ещё про отца в детстве? Каким он был тогда… ну, когда был упрямым, буйным, и как ты его прикрывал перед вашим отцом? Элайджа тепло улыбнулся. Он присел на край койки, поставив поднос, и его бархатный голос снова зазвучал в полумраке, укутывая Ллойда уютом: — Что ж, если ты хочешь знать про упрямство Никлауса, то к этому обязательно нужно добавить Кола. О, Ллойд, когда эти двое объединялись, наш дом превращался в филиал преисподней… Однажды Кол подговорил твоего отца тайком увести отцовских лошадей, чтобы устроить скачки без сёдел у каньона. Никлаус, конечно же, загорелся этой идеей, ведь ему хотелось доказать, что он скачет быстрее всех. В итоге Кол свалился в грязевую яму вместе со своим жеребцом, а твой отец, пытаясь его вытащить, порвал уздечку на любимой кобыле Майкла. Мне пришлось соврать отцу, что на загон напали дикие волки, а самому полночи отмывать Кола в реке и чинить снаряжение, пока Никлаус упрямо доказывал мне, что он всё равно победил в тех скачках… Ллойд довольно прикрыл глаза, слушая эту тихую, размеренную историю. Перед его мысленным взором грозные Древние вампиры, которых боялся весь мир, представали обычными, весёлыми и по-хорошему сумасшедшими братьями. Под этот родной голос Элайджи Ллойд окончательно расслабился, засыпая с лёгким сердцем.

***

«Шрамы волчонка»

Элайджа ненадолго покинул палатку, чтобы переговорить с Эларой насчёт травяных отваров для Ллойда. Клаус, заметив, что брат ушёл, больше не мог сдерживать бушевавший внутри него ураган. Плевать на запреты Элайджи, плевать на гордость. Там, за тканевым пологом, спал его сын — его плоть и кровь, который этой ночью кричал от невыносимой боли. Никлаус бесшумно, как истинный хищник, скользнул внутрь палатки. В полумраке он подошёл к койке и опустился на колени прямо перед спящим Ллойдом. Юноша спал крепко, его дыхание было ровным, а лицо — наконец-то спокойным. Клаус с невыносимой нежностью вглядывался в родные черты. — Мой любимый волчонок… — едва слышно, одним дыханием прошептал Клаус, и в его голосе смешались вековая скорбь и безграничная любовь. — Что же ты скрываешь от меня? Какая тьма пожирает тебя изнутри, сынок?.. Ллойд слегка повернулся во сне, и от этого движения ворот плотной чёрной футболки съехал в сторону, обнажая левое плечо и предплечье. Клаус случайно перевёл туда взгляд — и в следующий миг его сердце словно пробило ледяным колом. Он резко вздрогнул. На бледной коже трибрида отчётливо виднелись три ровные, страшные полосы старых шрамов. Клаус замер, боясь дышать. Дрожащими руками, с величайшей осторожностью, чтобы не разбудить мальчика, он приподнял длинный рукав футболки выше. То, что открылось его взору, заставило Древнего гибрида застыть в глубоком, оглушительном ужасе. Это были не боевые раны. Это были следы отчаянных, жутких попыток Ллойда оборвать собственную жизнь. Следы того самого адского выгорания, о котором Клаус даже не догадывался. В горле Клауса застрял безмолвный крик. Его затрясло от удушливой волны жгучего стыда, ярости на самого себя и дикой боли за своего изломанного ребёнка. Ему хотелось завыть, разнести этот лагерь, повернуть время вспять, лишь бы этого не было! Но Клаус вовремя взял себя в руки. Он бережно, почти невесомо опустил ткань рукава обратно, тщательно скрывая страшные отметины от чужих глаз. Клаус сглотнул подступившие слёзы и принял самое тяжёлое решение в своей жизни. «Я буду молчать… — подумал Никлаус, поднимаясь с колен и отступая назад в тень. — Я сделаю вид, что ничего не видел. Если я сейчас надавлю на него, он возненавидит меня. Я сохраню это в тайне, но клянусь всеми силами преисподней… я вытащу тебя из этого ада, волчонок». Клаус бросил последний, полный боли взгляд на спящего сына и так же бесшумно исчез из палатки за секунду до возвращения Элайджи.

***

«Тысячилетний стабилизатор»

Когда Ллойд открыл глаза в своей родной палатке, первое, что он увидел — это Элайджу Майклсона. Первородный всё так же безупречно сидел на раскладном стуле, спокойно листая страницы пожелтевшей книги в кожаном переплёте. Внутри у трибрида впервые за долгое время не вспыхнул панический страх. Напротив, глядя на эту монументальную, уверенную фигуру, Ллойд почувствовал, что у него наконец-то появился защитник. Свой личный адвокат, который, кажется, был сильнее всех его врагов и страхов вместе взятых. Ллойд приподнялся на локтях, шмыгнул носом и тихо спросил: — Ты кто… мой адвокат? Элайджа, даже не прерывая чтения и не поднимая взгляда от страницы, спокойно ответил: — Я твой дядя. На тумбочке тебя ждёт твой стаканчик, и ты его выпьешь — без всяких «но» и отговорок. С этого момента я здесь по постоянному месту жительства. Ллойд перевёл взгляд на стаканчик. На этот раз в его глазах не было того дикого, первобытного ужаса, который терзал его вчера в лесу. Появилось доверие. Если этот статный, пугающе спокойный человек в идеальном дорогом костюме говорит, что всё в порядке — значит, так оно и есть. Ллойд наконец-то мог расслабиться. Ему больше не нужно было быть «сторожевым псом» для самого себя, ежесекундно контролируя каждый шаг и вздох. Он мог просто побыть племянником, о котором заботятся. За стенами палатки В этот момент прямо за тканевой стеной стоял Клаус. Своим вампирским слухом он отчётливо слышал этот холодный, уверенный и властный голос брата. Клаус прекрасно знал Элайджу: тот никогда не шутил. Если Элайджа решил взять Ллойда под своё крыло и фактически «усыновить» его в плане абсолютной защиты, то Клаусу придётся очень сильно постараться, чтобы вернуть пошатнувшееся доверие собственного сына. Древний гибрид молча сжал кулаки и отошёл от палатки, признавая временное поражение. Тем временем Ллойд взял стаканчик, подозрительно прищурился на густую тёмную жидкость и спросил: — А это… что такое? Элайджа невозмутимо перевернул очередную страницу книги и спокойно, как ни в чём не бывало, проговорил: — Моя кровь. Ллойд покосился на стаканчик, затем на дядю, застыв в нерешительности. В его голове закружились противоречивые мысли: «Если я это выпью, я окончательно стану одним из них? Перестану быть человеком? Или я наконец-то перестану чувствовать, что заживо умираю от этого проклятого голода?» Элайджа, словно прочитав его мысли, даже не поднял глаз от строк, но его голос прозвучал удивительно мягко, хоть и твёрдо: — Ллойд, в нашей семье кровь — это не проклятие. Это верность. Я даю её тебе добровольно. Пей. Твоя борьба со своей новой природой не должна превращаться в глупое самоуничтожение. Тебе нужны силы, чтобы противостоять тем, кто в тебе сомневается. Заметив, что племянник всё ещё немного смущается его присутствия, Первородный аккуратно закрыл книгу, поднялся и облегчённо выдохнул, поправляя манжеты пиджака: — Не буду тебя смущать, племянник. Пойду познакомлюсь с местной фауной и заодно оценю дисциплину в этом лагере. С этими словами Элайджа плавно вышел наружу. Взрыв первородной силы Оставшись один, Ллойд глубоко вздохнул и сделал первый, нерешительный глоток. В ту же секунду по его венам мощной лавиной разлилась тысячелетняя сила рода Майклсонов. Это не был кислый уксус, от которого выворачивало Кая, и не горький кофе с гранатом. Кровь Первородного на вкус казалась расплавленным жидким золотом и чистой, концентрированной энергией. Эффект был мгновенным. Раны на голове Ллойда, полученные при столкновении с деревьями, затянулись прямо на глазах, не оставив даже шрамов. Смертельная бледность ушла, синяки исчезли, а зрение и слух обострились настолько, что он стал отчётливо видеть каждую микроскопическую ворсинку на своём походном пледе. Но самое главное — произошло умиротворение внутреннего зверя. Тот жуткий, кровожадный монстр, который столько дней скребся внутри его сознания и требовал жестоких жертв, внезапно полностью затих. Он был сыт. Он был абсолютно спокоен. Кровь дяди Элайджи сработала как мощнейший ментальный стабилизатор, который разом усмирил хаотичный, бушующий шторм в жилах трибрида. Вместе с физической силой пришёл и колоссальный психологический перелом. Страх, сковывающий Ллойда последнюю неделю, полностью испарился. Вместо него внутри парня проснулась гордость — та самая непоколебимая, вековая уверенность великих Майклсонов, которые привыкли диктовать свои условия всему миру. Ллойд поставил пустой стаканчик, упёрся руками в колени и тихо, с холодной улыбкой прошептал в темноту палатки: — Дед считает меня погибелью? Ну и пусть считает. У меня за спиной теперь стоит человек, который не боится ни богов, ни времени. Посмотрим, кто кого.

***

«Уроки дисциплины от Элайджи»

Пока за стенами палатки разворачивалась настоящая дипломатическая и стихийная буря, Ллойд совершенно не горел желанием выходить к костру. Сытый, согретый и обретший долгожданный покой трибрид решил заняться чем-то максимально приземлённым и человеческим — он откопал в вещах старый сборник кроссвордов и принялся увлечённо разгадывать слова. А вот снаружи атмосфера накалилась до предела. Кай не был бы Каем, если бы не попытался показать характер перед высокомерным незнакомцем. Ослеплённый злостью и гордостью, Мастер Огня резко развернулся и с размаху швырнул тяжёлый походный топор прямо в голову Первородного вампира. Элайджа даже не повернул головы. Он просто лениво вскинул руку, и его пальцы намертво сомкнулись на рукояти летящего оружия в паре сантиметров от его идеальной причёски. — Совсем нет дисциплины… От рук отбились. И люди здесь, я погляжу, на редкость жестокие, — спокойно, разочарованно проговорил Элайджа, плавно опуская топор. Он повернулся к замершей команде. Первым под его ледяной прицел попал Клаус. — Значит так, Никлаус. Я разочарован в тебе как никогда. Ты превратил собственного ребёнка в трибрида, а теперь стоишь и молча смотришь, как он мучается? Я не стану при всех разглашать то, что произошло этой ночью в лесу, но выводы я сделал. Затем Элайджа медленно перевёл свой тяжёлый, вековой взгляд на ошеломлённого Первого Мастера Кружитцу. — А теперь вы, Творец. Я абсолютно, глубоко разочарован в вашем хвалёном «Свете». Этот Свет осквернён вашей же жестокостью к собственному внуку. И отныне я — тот, кто будет личным хранителем и защитником для Ллойда. Вы думали, что вампиры не способны нести Свет и справедливость? Вы глубоко ошибаетесь. И я просить вас ни о чём не стану. Я приказываю: как минимум следующие три месяца никто из вас не смеет подходить к Ллойду. Исключение — его мамы Мисако, бабушка Элара и малышка Хоуп. Всем всё ясно? Ах да… И материальная ответственность. Вы, Кай. Это был первый и последний раз, когда в меня летит холодное оружие. Убивать я вас, так и быть, не стану. Но наказание вы понесёте. Суд Первородного Клаус стоял поодаль, крепко поджав губы. Ему было дико, невыносимо стыдно перед старшим братом — и для всех ниндзя это было поистине редкое, шокирующее зрелище. Гордый, безжалостный Древний гибрид сейчас выглядел виноватым, потому что в глубине души понимал: Элайджа прав. Клаус практически «сломал» Ллойда своим холодным невмешательством и паранойей. Первый Мастер Кружитцу пребывал в глубоком шоке. Никто и никогда за всю историю существования Ниндзяго не смел отдавать ему приказы в его собственном, созданном им мире. Но в леденящих словах Элайджи Майклсона крылось столько вековой, неоспоримой правды и сокрушительной силы, что даже божественный старец не нашёл ни единого слова для возражения. Элайджа тем временем задумчиво осмотрел топор Кая и с лёгкой аристократичной ухмылкой озвучил наказание для Мастера Огня: — Итак, Кай. Ваше наказание: берёте все грязные вещи лагеря, идёте к горному озеру. Никакого порошка, никакого мыла. Только чистая ледяная вода и камни. И чтобы к вечеру на одежде не было ни единого пятнышка. Я проверю лично. И да, Никлаус… — Элайджа строго посмотрел на брата. — Ты берёшь зубную щётку и до блеска чистишь обувь всему лагерю. Спасибо за внимание. Покой под защитой Не дожидаясь ответа от окончательно потерявших дар речи ниндзя, Элайджа элегантно развернулся и зашёл обратно в палатку к Ллойду. Юноша к этому моменту уже крепко и мирно спал, так и не успев разгадать до конца первую страницу своего кроссворда. Сила первородной крови подействовала как идеальное снотворное, очистив разум Зелёного ниндзя от кошмаров. Элайджа тихо, стараясь не шуметь, подошёл к кровати, аккуратно забрал из его ослабевших пальцев журнал и ручку, отложив их на тумбочку. Бережно поправив тёплое одеяло и укрыв племянника, Первородный вампир устроился рядом на раскладном стуле. Откинувшись спиной на подушку, Элайджа прикрыл глаза, погружаясь в чуткое дежурство. Теперь, пока он был здесь, Ллойду больше точно ничего не угрожало.

***

«Кровная вина и маленькая надежда»

Снаружи, у костра, разворачивалось зрелище, которое ниндзя не забыли бы и до конца своих дней. Великий и ужасный Древний гибрид Клаус Майклсон сидел на невысоком бревне и молча, с пугающим сосредоточением драил старой зубной щёткой тяжёлые походные ботинки Коула. Коул, Джей, Морро и Зейн стояли чуть поодаль, боясь даже вздохнуть. Они переглядывались в полнейшем шоке: существо, которое ещё вчера могло в одиночку разнести их команду, сейчас покорно выполняло приказ старшего брата. Никлаус не проронил ни слова. Он лишь сильнее сжимал щётку, а перед его глазами всё ещё стояли те три жуткие полосы шрамов на руке Ллойда. Это была его молчаливая плата за слепоту и эгоизм. А в паре километров от лагеря, на каменистом берегу горного озера, раздавалось яростное ворчание. Кай, проклиная аристократичные костюмы Элайджи и всю его древнюю родню, со злостью тёр огромную гору лагерного белья о холодные валуны. — «Дисциплины у него нет»! «Холодное оружие летит»! — передразнивал Кай, отжимая мокрую куртку так, что трещали швы. — Топор ему, видите ли, не понравился! Да я просто проверял его реакцию! Чёрт, ну и ледяная же вода… Тем временем в палатке Ллойда царил абсолютный, священный покой. Трибрид тихо и мирно посапывал, уткнувшись носом в подушку, а Элайджа всё так же безмолвно сидел рядом, переворачивая пожелтевшие страницы книги. Полог палатки тихонько колыхнулся, и внутрь робко заглянула маленькая Хоуп. Она на цыпочках, стараясь не шуметь своими крошечными сапожками, подошла к кровати. Элайджа поднял взгляд от книги и мягко, одобряюще улыбнулся девочке, позволяя ей остаться. Хоуп забралась на край койки, села рядом с Ллойдом и склонила голову набок, разглядывая его посветлевшее, спокойное во сне лицо. Она аккуратно протянула руку и коснулась своими маленькими пальчиками его ладони. — Он больше не плачет, дядя Элайджа? — шёпотом спросила малышка, преданно глядя на первородного. — Больше не плачет, Хоуп, — так же тихо, бархатным голосом ответил Элайджа, бережно погладив девочку по плечу. — Теперь мы охраняем его сон. Твоему брату нужно очень много сил, чтобы поправиться. Хоуп понимающе кивнула и устроилась поудобнее, решив просто посидеть рядом и посторожить покой своего старшего брата, пока лагерь снаружи медленно переваривал уроки первородной дисциплины.

***

«В плену безопасности»

Тишина внутри палатки была настолько осязаемой, что казалась лечебной. Ллойд спал уже пятый час — глубоко, безмятежно, без единого кошмара, который мог бы потревожить его измученный разум. В какой-то момент, свернувшись калачиком, юноша инстинктивно потянулся к источнику тепла и уткнулся носом прямо в руку Элайджи, тихо и мирно посипывая. Первородный впервые за долгое время перевёл взгляд от пожелтевших страниц книги. Мягким, почти незаметным движением он при обнял племянника, позволяя тому придвинуться ещё ближе и уютно уткнуться носом в своё ребро. Расслабленные ладони Ллойда теперь доверчиво покоились на боку Древнего вампира. Элайджа, зафиксировав мальчика в этом положении, как бесценную, хрупкую реликвию, невозмутимо вернулся к чтению, бережно переворачивая листы свободной рукой. Внутри этого маленького пространства существовали только шелест страниц, покой и спящий ребёнок. Элайджа стал для Ллойда живым, непреодолимым щитом, отгородившим его от жестокости внешнего мира. Тайное послание отца Пока Древний ненадолго, буквально на пару минут, отлучился из палатки, чтобы проверить обстановку, в образовавшуюся лазейку проскользнула тень. Это был Гармадон. Помня суровый приказ Первородного и леденящую кровь пощёчину, которую получил Клаус, бывший Тёмный Лорд не посмел нарушить правила. Он не стал будить сына и даже не прикоснулся к нему. Гармадон просто подошёл к кровати и бесконечно бережно положил у самой подушки Ллойда старую, слегка потёртую по краям семейную фотографию. На ней Ллойд был ещё совсем маленьким, весело улыбающимся мальчишкой, который крепко держал отца за руку. Это был молчаливый, но самый громкий манифест: «Я всё ещё помню. Я всё ещё люблю тебя, сынок». Оставив снимок, Гармадон так же бесшумно исчез. Когда Элайджа вернулся, он сразу заметил появление постороннего предмета, но убирать фото не стал, лишь понимающе сузил глаза. Добвольный плен Вскоре Ллойд начал медленно просыпаться. Открыв глаза и осознав, что все эти часы он проспал в плотных, защищающих объятиях малознакомого дяди, трибрид глубоко вздохнул, радуясь, что этот обволакивающий «запах безопасности» никуда не исчез. Но в ту же секунду человеческая часть Ллойда взяла верх, и ему стало жутко неловко. — Прости… — смущённо прошептал Ллойд и попытался аккуратно отстраниться, чтобы сесть. Но не тут-то было. Элайджа даже не прервал чтения. Рука Первородного, лежавшая на плече племянника, мгновенно напряглась, стальными тисками удерживая его на месте. Ллойд дёрнулся раз, другой и с удивлением понял: его взяли в самый настоящий, ласковый плен. Осознав, что спорить с Первородным бесполезно и пока он окончательно не восстановит силы, его отсюда просто не выпустят, Ллойд сдался. Он послушно расслабился, снова прикрыл глаза и уткнулся в пиджак Древнего. Для Элайджи это было не просто проявление заботы. Это была наглядная демонстрация абсолютной власти над ситуацией. Снаружи все могли сходить с ума, кричать, строить козни или мериться силами, но здесь, под его рукой, Ллойд был его суверенной, неприкосновенной территорией. Исправительные работы у костра А тем временем снаружи лагерь переживал худший день в своей истории. Кай стоял у горного озера, тяжело дыша. Мастер Огня уже стёр ладони в кровь об острые прибрежные камни, пытаясь без мыла и порошка отстирать тяжеленные походные куртки ниндзя в ледяной воде. — Да когда же этот Майклсон наконец выйдет?! — яростно проворчал Кай, выжимая очередные штаны и проклиная аристократичные замашки Древнего. Несладко пришлось и Клаусу. Великий и ужасный Первородный гибрид, гроза вампиров и оборотней, сидел на старом пеньке недалеко от палатки сына. Проклиная всё на свете, он яростно драл зубной щёткой десятую пару обуви. Сапоги самого Элайджи Клаус отполировал до зеркального, безупречного блеска. Клаус периодически косился на полог палатки и старался даже дышать через раз, боясь спровоцировать брата на повторные воспитательные меры. Весь лагерь замер, осознав: пока Ллойд Майклсон спит, нарушать покой на этой поляне не разрешено никому.

***

«Разговор на чистоту и право на защиту»

Ллойд ещё какое-то время честно пытался притворяться спящим котёнком, затаив дыхание и не шевелясь под тяжёлым плащом. Но обмануть тысячелетние чувства Первородного было задачей невыполнимой. Элайджа, даже не отрываясь от чтения, спокойно проговорил: — Я всё вижу. Даже когда не вижу, Ллойд. С этого момента ты будешь ходить под моим личным присмотром, чтобы местная «фауна» снова не испортила тебе дисциплину. Юноша недовольно завозился в одеялах и приглушённо проворчал из-под пледа: — То есть ты теперь что… нянькой моей будешь? За ручку меня водить везде? — Нет, — с лёгкой, едва заметной усмешкой ответил Элайджа. — Я буду держаться на расстоянии, чтобы не портить твою репутацию лидера. Но присмотр будет постоянным. А теперь спи — мне ещё нужно заняться твоим отцом. Ллойд тихо вздохнул и послушно закрыл глаза. Он подчинился не потому, что испугался строгого приказа. Просто впервые за долгое время под этим тотальным, несокрушимым «присмотром» его собственный мозг наконец-то разрешил себе полностью расслабиться и отключиться по-настоящему, без ожидания удара. Разговор братьев Когда Клаус наконец закончил с обувью всего лагеря, его пальцы ломило от бесконечной чистки, а гордость была изрядно помята. Увидев через приоткрытый полог палатки, что Элайджа фактически полностью «приватизировал» Ллойда, Древний гибрид всё же рискнул возразить. Он осторожно заглянул внутрь и тихо, но с явным недовольством проговорил: — Элайджа, я, конечно, всё понимаю… Но зачем ты парня у меня приватизировал? Это мой сын. Элайджа неторопливо закрыл книгу, отложил её на тумбочку и леденящим тоном скомандовал: — Сядь. Когда Клаус послушно и непривычно тихо опустился на свободный стул, Элайджа посмотрел ему прямо в глаза: — Клаус, если ты думаешь, что новообращённые дети — это игрушки, то я тебя полностью разочарую. Да, ты изменился. Да, ты стал хорошим отцом… но только для Хоуп. Зачем ты спасал этого парня, зачем обращал его, если в первые же минуты его новой жизни ты просто бросил его на произвол судьбы? Он твой биологический сын по крови и по ДНК. Я всего лишь его дядя, понимаешь? Но то, как ты поступил с ним в этом лагере — это чудовищно со твоей стороны. Элайджа на секунду замолчал, внимательно вглядываясь в лицо брата. Раньше Клаус уже разразился бы пафосными речами о своём величии, начал бы кричать или швыряться вещами. Но сейчас… сейчас у грозного гибрида виновато и беспомощно опустились плечи. На его лице читалось глухое, тяжёлое раскаяние. — Хоть он и новообращённый, — тише, но твёрже продолжил Элайджа, — Ллойд — наша кровь. А не «ошибка», как тебя самого когда-то называл наш отец. И знай: я не переступлю через себя и не расскажу лагерю, что именно произошло в лесу перед тем, как я его нашёл. И сделаю я это не из-за своей гордости или дисциплины. Это моё уважение к племяннику. Я понимаю, что если сейчас поднимется вся эта волокита с правдой о его попытке самоубийства, для него это станет очередным показателем того, что его просто жалеют. Поэтому я промолчу. Клаус дёрнулся, открыв рот, чтобы что-то возразить или поблагодарить, но Элайджа жестким взмахом руки не дал ему вставить ни единого слова: — Если ты не справляешься с Ллойдом, то я в стороне стоять не стану. Воспитывай Хоуп. Но запомни: ты и этот его святой дед сейчас ведёте себя ничуть не хуже Майкла. И Гармадон тоже прекрасно вписывается в этот ваш список. Как и Ву, и Монтгомери. Вы все его предали. Цена ошибки Клаус сидел молча, чувствуя, как внутри него всё выгорает от осознания собственной вины. Элайджа был абсолютно, беспощадно прав. Клаус окружил Хоуп любовью, потому что она росла маленькой и хрупкой. Но с Ллойдом он совершил роковую ошибку: посчитал, что раз парень — великий Зелёный ниндзя и лидер команды, то он «сильный» и со всем справится сам. Глядя на то, как Ллойд сейчас безмятежно спит, уткнувшись лицом в край подушки Элайджи, Клаус с горечью осознал, что полностью потерял ту тонкую ментальную связь с сыном, которую его старший брат установил всего за несколько часов. Когда Элайджа высказал всё, что думал, атмосфера в лагере стала ещё более натянутой, но в то же время — предельно честной. Напускные маски праведников были сорваны. Отныне Клаус чётко уяснил, что ему придётся ходить на цыпочках не только перед разгневанным братом, но и перед собственным сыном, по крупицам заслуживая его прощение. А Первый Мастер Кружитцу и Гармадон получили самое чёткое, финальное предупреждение в своей жизни: если они ещё хотя бы раз приблизятся к Ллойду с обвинениями, косыми взглядами или намёками на «тьму», им придётся столкнуться с первородным гневом Элайджи. И этот вампир не побоится разрушить весь их хрупкий «светлый» мир ради защиты одного-единственного племянника.

***

«Костёр похороненной гордости»

Клаус уже собирался выйти из палатки, чувствуя себя полностью раздавленным, когда за спиной снова раздался спокойный, но пронзительный голос старшего брата: — Клаус… Я всё ещё здесь для того, чтобы Майкл перестал преследовать тебя и Хоуп. Наша с тобой личная война испарилась. Я больше не буду пытаться тебя убить, потому что я просто устал это делать за тысячу лет. Просто… попытайся вспомнить, каким ты был младшим братом в детстве. Не в те моменты, когда над нами стоял наш тиран, а там, где ты искренне смеялся и любил этот мир. До того, как стал его ненавидеть. Клаус замер у самого выхода. Его рука мёртвой хваткой вцепилась в ткань полога, а плечи оставались бессильно опущенными. Он так и не обернулся назад. Он не мог себе этого позволить, потому что в его глазах — впервые за долгие десятилетия — стояли горькие, обжигающие слёзы, которые он не хотел показывать даже Элайдже. В этот момент до Древнего гибрида наконец дошло: брат пришёл сюда не для того, чтобы отобрать у него сына. Элайджа не просто «приватизировал» Ллойда — он прямо сейчас спасал их всех от окончательного падения в бездну. Слова про «ненависть к миру» попали в самую уязвимую точку. Клаус с ужасом осознал, что неосознанно выместил всю свою вековую боль и недоверие на Ллойде, вместо того чтобы дать парню ту безусловную любовь, которой его самого когда-то лишил Майкл. Переломный момент у костра Когда Клаус всё-таки вышел наружу, в лагере наступил настоящий переломный момент. На поляну ступил уже не тот самоуверенный, эгоистичный король, который пришёл в этот мир в поисках абсолютной силы. Вышел человек, полностью осознавший всю тяжесть и уродство своих ошибок. Для Ллойда это означало одно: когда он проснётся, перед ним предстанет отец, который больше никогда не попытается им манипулировать. На лагерь медленно опустилась ночь, но на этот раз она уже не казалась такой мрачной, удушливой и опасной. Элайджа остался в палатке, не смыкая глаз и бдительно охраняя безмятежный сон племянника. Это была его тихая, фундаментальная победа — он смог достучаться до ожесточённого сердца брата и одновременно выставил несокрушимый щит над Зелёным ниндзя. Клаус отошёл подальше к догорающему костру. Оранжевые блики пламени мягко освещали его лицо, на котором больше не было привычного хищного оскала. Он выглядел старше, спокойнее и… гораздо человечнее. Он больше не рычал на ниндзя, он думал. Вспоминая те самые редкие, чистые моменты из далёкого человеческого детства, о которых говорил Элайджа, Клаус тихо, едва слышно прошептал сам себе: — Глупый… Всё равно ведь не сдался. И пытается высвободить наружу того ребёнка, которого я сам же в себе когда-то похоронил. Наверное, это единственное, что до сих пор не дало мне окончательно пасть… Тихая победа В палатке Элайджа продолжал сидеть рядом с Ллойдом. Обладая безупречным первородным слухом, он отчётливо расслышал этот тихий, искренний шёпот брата, донёсшийся от костра. На губах Древнего появилась едва заметная, грустная, но победная улыбка. Его план работал. Самый упрямый и жестокий гибрид в истории начал меняться. Ллойд даже во сне почувствовал, что гнетущее, удушающее напряжение, висевшее над лагерем последнюю неделю, наконец-то сменилось чем-то другим. Тёмная, липкая вампирская паника больше не давила на его сознание — она послушно отступила перед этим тихим, зародившимся братским пониманием. Клаус этой ночью не просто грелся у огня. Он медленно, щепка за щепкой, «сжигал» в этом костре свою тысячелетнюю гордость. Он наконец-то понял, что быть настоящим отцом для Ллойда — это не значит пичкать его силой и учить воевать. Это значит позволить ему остаться тем самым уязвимым ребёнком, право на жизнь которого Клаус теперь будет защищать до своего последнего вздоха.

***

«Разговор по душам в предрассветный час»

Ночная прохлада мягко опустилась на лагерь. Костёр уже почти догорел, превратившись в груду багровых, лениво дышащих углей. Клаус всё так же сидел на пеньке, подперев подбородок замковыми пальцами и невидящим взглядом смотрел на угасающее пламя. Ему казалось, что он остался один на один со своими тысячелетними грехами. Тихий, едва слышный шорох отодвигаемого полога палатки заставил Древнего гибрида вздрогнуть. Клаус медленно повернул голову. Из темноты убежища, кутаясь в длинный чёрный плащ Элайджи, робко вышел Ллойд. Он выглядел уставшим, но в его глазах больше не было того безумного, дикого отчуждения. Парень нерешительно переступил с ноги на ногу, ловя лицом прохладный ночной воздух, а затем его взгляд перевёлся на отца. Клаус замер. Его первый взгляд на сына был лишён привычной гибридной спеси, высокомерия или властных ноток. В этом взгляде, отражавшем багровые угли костра, читались только уязвимость, бесконечная отцовская нежность и глухая, разрывающая душу мольба о прощении. Клаус смотрел на него так, словно Ллойд был величайшим, хрупким чудом, которое он едва не уничтожил собственными руками. — Не спится, волчонок? — тихо, без капли прежнего нажима спросил Клаус. Его голос провучал непривычно мягко, почти сипло. Ллойд молча подошёл ближе, пряча руки в широких рукавах чужого плаща, и аккуратно присел на соседнее бревно, глядя на тлеющие угли. — Твой брат… дядя Элайджа, заставил меня выпить свою кровь, — негромко нарушил тишину Ллойд, слегка поёжившись. — И мне впервые за неделю стало… спокойно. Голод ушёл. Монстр внутри затих. Клаус горько, едва заметно улыбнулся, не сводя глаз с профиля сына. — Элайджа всегда был умнее меня, Ллойд. И гораздо лучше. Я… я должен извиниться перед тобой. Ллойд удивлённо повернул голову, всматриваясь в лицо отца. Чтобы Грозный Никлаус Майклсон извинялся? Это было за гранью реальности. — Я совершил ужасную ошибку, — продолжил Клаус, и его плечи снова виновато опустились, сбрасывая маску непобедимого короля. — Я привык, что моя дочь Хоуп — маленькая и её нужно защищать от всего мира. А глядя на тебя, Великого Зелёного ниндзя, лидера, который спасал целые миры, я решил, что ты железный. Что ты со всем справишься сам. Я бросил тебя один на один с твоим адским выгоранием и новой, пугающей природой. Я… я вёл себя как эгоист. Как монстр, который думал только о силе. Ллойд слушал, и внутри него что-то надламывалось. Тёмная обида, комом стоявшая в горле, начала медленно таять от этих искренних, полных раскаяния слов. — Мне было страшно, отец, — тихо признался Ллойд, и одинокая слеза скатилась по его щеке. — Я думал, что нужен тебе только как сильный трибрид. Как оружие. А когда я не справился… я просто захотел, чтобы всё это закончилось. Клаус резко подался вперёд, опустился перед Ллойдом на колени прямо в дорожную пыль и бережно, спрашивая молчаливого разрешения, накрыл своими ладонями его плечи. На руке Ллойда под плащом скрывались те самые шрамы, и Клаус теперь держал его так, словно готов был закрыть собой от любой беды. — Ты не оружие, Ллойд, — горячо, сдерживая подступающие слёзы, прошептал Клаус, глядя сыну прямо в душу. — Плевать на пророчества, плевать на твои силы и на твоего деда. Ты — мой сын. Мой первый, упрямый, буйный волчонок. И если тебе нужно будет просто плакать, просто кричать или быть слабым — я буду стоять здесь. Я больше не уйду, слышишь? Я выжгу этот мир дотла, но больше никто и никогда не посмеет усомниться в тебе. Позволь мне быть твоим отцом. Пожалуйста… Ллойд всхлипнул, не выдержал и впервые сам подался вперёд, утыкаясь лбом в плечо Клауса. Древний гибрид крепко, до хруста, но с безграничной любовью прижал своего мальчика к себе, укрывая от всего ночного мира. У костра, среди похороненной гордости, наконец-то началось их настоящее, кровное исцеление.

***

«Тайный шёпот Древних»

Они сидели так ещё долго, согревая друг друга в предрассветной прохладе. Ллойд медленно отстранился от плеча отца, бережно кутаясь обратно в просторный плащ Элайджи. Силы, подаренные первородной кровью, всё ещё убаюкивали его сознание, и парня снова начало клонить в глубокий, целительный сон. Юноша посмотрел на угасающие угли костра, затем перевёл взгляд на Клауса. Внутри Ллойда отчаянно боролись страх и потребность в абсолютной честности. Он глубоко вздохнул, и его голос прозвучал едва различимым, дрожащим шёпотом: — Я сейчас уйду снова спать… Но у меня есть один вопрос. Ты ведь видел их, да? Клаус замер, и его сердце на секунду пропустило удар. Он сразу понял, о чём говорит его волчонок. О тех трёх страшных полосах на левом предплечье, которые он тайно обнаружил, пока Ллойд спал. — Только честно, — добавил Ллойд, опустив голову и пряча бледное лицо в воротнике плаща. — Если нет — то просто молчи. А если да… то прошепчи мне на ухо. Никлаус сглотнул тяжёлый ком, подступивший к горлу. В его душе поднялся ураган боли за своего изломанного ребёнка, но он понимал, что сейчас нельзя дать слабину или испугать мальчика жалостью. Клаус мягко подался вперёд, сокращая расстояние между ними, и бережно, чисто по-отцовски, коснулся губами волос на затылке сына… Склонившись к самому уху Ллойда, Древний гибрид выдохнул горячим, едва слышным, но самым искренним и твёрдым шёпотом: — Да, волчонок… Я видел. И я клянусь тебе: я буду молчать вместе с тобой. Этот лагерь ничего не узнает. Но больше я никогда не позволю тебе остаться одному против твоей тьмы. Спи спокойно, сынок. Теперь я держу тебя. Ллойд прикрыл глаза, чувствуя, как с его души окончательно спадает колоссальный, удушающий камень. Его не осудили. Его не бросили. Его приняли со всеми его шрамами и внутренней бездной. Ничего больше не говоря, Ллойд тихо поднялся и медленными, расслабленными шагами направился обратно в палатку, унося с собой этот спасительный отцовский шёпот. Клаус остался сидеть у костра, но теперь его взгляд был устремлён в будущее с холодной и яростной решимостью защитить своего трибрида от любого зла.

***

«Эхо спасительного заклинания»

Ллойд бесшумно скользнул обратно в палатку и опустился на свою кровать. Закутавшись в одеяло по самый подбородок, он замер. Вокруг снова воцарилась привычная тишина походного убежища, но это больше не была та страшная, удушливая и звенящая пустота, которая сводила его с ума последнюю неделю. Тёмный вакуум внутри его мыслей наконец-то исчез. В его ушах всё ещё отчётливо звучал этот тихий, хриплый, непривычно мягкий голос Клауса. Каждое слово отца теперь оседало в сознании Ллойда, превращаясь в сильное защитное заклинание. Юноша мысленно прокручивал этот короткий ответ снова и снова, как бесценную мантру, и с каждым разом его измученное, искусанное паникой сердце билось всё спокойнее, восстанавливая свой нормальный, живой ритм. Трибридная природа заставляла Ллойда помнить всё до мельчайших физических деталей. Закрывая глаза, он всё ещё отчётливо ощущал мимолётное, горячее дыхание отца на коже возле уха. Помнил его тяжёлые, вековые родительские ладони на своих плечах — ладони, которые держали его до хруста крепко, но в то же время невероятно бережно, словно боясь сломать. Это остаточное тепло Клауса проникало глубоко под кожу, разливалось по венам и согревало Ллойда изнутри, окончательно прогоняя тот леденящий, фантомный холод, который исходил от свежих шрамов на его левой руке. Ллойд лежал в темноте, и на его губах впервые за долгое время появилась слабая, облегчённая улыбка. Он думал о том, что Клаус — великий и ужасный Древний гибрид, гроза вселенной, перед которым трепещут целые миры и падали ниц короли, — беспрекословно подчинился его маленькой, робкой и тихой просьбе. Клаус не стал спорить. Не стал включать свою привычную гордость, кричать или читать нотации. Ллойд попросил прошептать — и этот грозный монстр послушно склонил голову и прошептал. Ллойд умолял спрятать его страшную тайну от чужих глаз — и Клаус без лишних слов закрыл её в своём сердце под надёжный замок. Для Ллойда это стало главным, самым неопровержимым маркером в жизни: «Я для него важен. Моё слово для него теперь — закон. Он действительно меня услышал». С этой спасительной, согревающей мыслью Ллойд наконец-то расслабил веки. Сознание окутал мягкий, чистый и здоровый сон — самый глубокий за всё время с момента его обращения. Он засыпал, точно зная, что снаружи у догорающего костра его покой теперь караулит личный, несокрушимый щит.

***

«Клятва угасающего пламени»

Клаус остался сидеть один у догорающих углей, которые теперь едва уловимо светились в предрассветных сумерках. Его тяжёлый, неотрывный взгляд был устремлён на закрытый полог палатки, куда только что бесшумно ушёл Ллойд. В груди Древнего гибрида всё ещё горел и саднил тот самый невыносимый комок боли от увиденных на руке сына шрамов. Сердце обливалось кровью от осознания того, через какой ад пришлось пройти его мальчику. Но теперь к этой глухой боли примешивалось бешеное, дикое и ошеломляющее облегчение. Сын не оттолкнул его. Сын не прогнал его прочь, а доверил ему свою самую страшную, постыдную и болезненную уязвимость. Клаус чувствовал себя так, словно в его огрубевшие, привыкшие к оружию руки бережно опустили хрупкое, бесценное сокровище. И эта страшная ночная тайна теперь стала его личным крестом, который Древний гибрид отныне будет нести с величайшей гордостью до конца своих дней. В тишине лагеря в мыслях Клауса эхом отозвались недавние слова Ллойда: «Я думал, что нужен тебе только как сильный трибрид. Как оружие». Эти слова до сих пор хлестали Клауса наотмашь, заставляя внутренне содрогаться от стыда за свои прошлые ошибки. Сжав кулаки до побеления суставов, Никлаус мысленно поклялся сам себе, что больше ни одна живая душа в этом чёртовом лагере не посмеет давить на Ллойда. Ни Первый Мастер Кружитцу со своими вечными, удушающими пророчествами о судьбе мира, ни команда ниндзя со своими бесконечными ожиданиями от своего «идеального лидера». Хватит. Клаус чётко осознал: его главная цель отныне — не сделать Ллойда ещё сильнее, а стать для него несокрушимой, монолитной стеной. Каменной бронёй, за которой его изломанный парень сможет наконец-то выдохнуть и просто побыть самым обычным, защищённым ребёнком. Как трибрид и первородный оборотень, Клаус до сих пор отчётливо чувствовал на своих губах едва уловимый запах волос сына, а в ладонях — остаточное, живое тепло его плеч. Его внутренний волк, который веками исходил яростью и дико рычал на весь мир от тотального, выжигающего одиночества, наконец-то затих. Тварь внутри него умиротворённо свернулась клубком, признавая, что её стая теперь обрела покой. Клаус понимал, что этот короткий шёпот на ухо связал их двоих крепче и надёжнее, чем просто общая кровь по ДНК. Ллойд признал в нём не просто биологического родителя, а отца-вожака, которому можно без оглядки доверить собственную жизнь. Но больше всего, до глубины души, Клауса поразило и удивило то, что его гордый, замкнутый волчонок сам, добровольно попросил прошептать ответ ему на ухо. В этом детском, робком, но таком отчаянном жесте было столько безоговорочного доверия, что Клаус окончательно понял: ради этого мальчика он действительно перепишет саму историю их мира.

***

«Старые враги и новые предательства»

Ночная прохлада сегодня казалась особенно колючей, и оставаться у затухающего костра больше не имело смысла. Перешагнув через собственную гордость, Клаус наконец решился зайти в палатку к брату. Он вошёл тихо, без привычного пафоса, аккуратно опустился на свободное место и, облокотившись о деревянную опору, скрестил руки на груди. Взгляд гибрида был устремлён в пол. — Ну… раз уж ты свято веришь, что во мне ещё осталась капля человечности, тогда валяй, — глухо проговорил Клаус, нарушая тишину. — Сопротивляться и спорить не буду. Выкладывай. Что там с Ребеккой? Элайджа тяжело выдохнул. Он медленно закрыл книгу, которую держал в руках, и отложил её в сторону, давая понять, что разговор предстоит серьёзный. — Ребекка на стороне Майкла, — спокойно, но с явной горечью в голосе ответил Элайджа. — Она пошла против меня. И против тебя, Никлаус. Клаус горько, обречённо усмехнулся, даже не подняв глаз: — Почему меня это ни капли не удивляет?.. Наша милая сестра всегда выбирала не тех, кого нужно. — А вот Стефан… — начал было Элайджа, но Клаус резко перебил его, вскинув голову: — Дай угадаю! Тоже страстно желает моей кончины? Мечтает отрубить мне голову и повесить её куда-нибудь на стену на память, или что там у него на уме? — Никлаус, ты можешь хотя бы раз дослушать меня до конца, не перебивая? — ледяным, но уставшим тоном осадил его Элайджа. Клаус на секунду поджал губы, укрощая свой вспыльчивый нрав, и сделал глубокий вдох: — Весь во внимании. Говори. — Стефан сейчас находится на разведке, — ровно продолжил Элайджа, внимательно наблюдая за реакцией брата. — Он на нашей стороне. А вот Деймон… Деймон действительно примкнул к Майклу. Он помогает ему, чтобы уничтожить тебя. И, насколько мне известно, Стефана он тоже хочет убить, что меня, в общем-то, совершенно не удивляет. Я надеюсь, что Стефан скоро прибудет сюда, в лагерь. Ты слишком плохого мнения о своём лучшем друге… Точнее, бывшем друге. Сейчас Стефан рискует жизнью ради защиты твоей дочери и тебя самого. Он выбрал сторону справедливости и ненасилия. Только мир. Мир посреди бури Клаус слушал брата, и внутри него бушевал сложный ураган из удивления, стыда и старых воспоминаний. Семья Майклсонов снова раскололась, старые раны Мистик Фоллс кровоточили здесь, в чужом мире Ниндзяго, а Майкл собирал под свои знамёна всех, кто когда-то держал на них обиду. И только на самой границе этого тяжёлого, пропитанного застарелой болью разговора существовал один по-настоящему чистый островок покоя. Ллойд всё так же крепко спал. Почувствовав, как в палатке из-за присутствия Клауса на мгновение сгустилось напряжение, вампир инстинктивно вздрогнул во сне и прижался к Элайдже ещё крепче, ища у него защиты. Одеяло немного сползло, но юноша лишь глубже уткнулся носом в плечо Древнего. Его мерное, тихое и безмятежное дыхание оставалось единственным мирным, спасительным звуком в этой палатке, напоминая обоим братьям, ради кого они обязаны закопать топор войны раз и навсегда.

***

«Кровавая охота в лесу Ниндзяго»

А в это время всего в нескольких милях от лагеря, в самой чаще этого же тёмного леса, творился настоящий, первозданный ад. Стефан тяжело, с хрипом дышал, продираясь сквозь колючие заросли. Его когда-то аккуратная куртка была разорвана, а левую руку он отчаянно прижимал к боку. Сквозь пальцы толчками вытекала тёмная, густая вампирская кровь — Деймон умудрился зацепить его старинным клинком, обильно смоченным в вербене. Каждое движение отзывалось внутри Сальваторе-младшего судорогами и выжигающей болью, но останавливаться было равносильно смерти. Его преследовали. — Ну же, Стефан! Не беги так быстро, ты ведь портишь всё веселье! — из темноты между деревьями раздался весёлый, вальяжный и до боли знакомый голос Деймона. В ту же секунду прямо перед Стефаном, словно соткавшись из самого ночного воздуха, со свистом приземлился силуэт. Это была Ребекка. Её прекрасное лицо сейчас искажала хищная, холодная вампирская гримаса, а в глазах горела застарелая обида на весь мир. — Куда ты так спешишь, Стефан? — язвительно протянула Древняя сестрица, скрестив руки на груди и преграждая ему путь. — Неужели к моему дорогому брату Никлаусу? Спешишь доложить, какая я плохая девочка? Стефан резко остановился, тяжело дыша и едва удерживаясь на ногах. Острая боль в раненом боку заставила его опереться спиной о ствол векового дуба. Из темноты позади него неторопливо вышел Деймон. На его лице играла та самая фирменная, издевательская, сумасшедшая ухмылка, которая всегда предвещала беду. Он лениво прокручивал в руках окровавленный нож. — Братишка, ну посмотри на себя, — театрально вздохнул Деймон, делая шаг вперёд и наклоняя голову набок. — Ты как всегда включил своего святошу. «Только мир, только справедливость, спасём Клауса и его выводок!» Тебе самому от себя не тошно? Клаус — монстр. Майкл убьёт его, очистит этот мир, и мы наконец-то заживём спокойно. А ты опять лезешь на рожон ради тех, кто тебя даже не оценит. — Деймон… остановись… — хрипло выдохнул Стефан, чувствуя, как вербена в ране парализует тело. — Майкл… он безумец. Он уничтожит не только Клауса. Он убьёт всех нас. И Ллойда… он же просто ребёнок… — Ой, только не надо о детях! — Деймон резко рванулся вперёд, и в мгновение ока оказался вплотную к брату, грубо перехватив его за воротник и вдавливая спиной в дерево. Его глаза опасно блеснули тьмой. — Этот твой «зелёный мальчик» — ходячая бомба замедленного действия. И если ты решил сдохнуть ради этой фальшивой идиллии, то я с удовольствием тебе помогу. Деймон с силой надавил пальцем прямо на открытую рану в боку Стефана. Сальваторе-младший стиснул зубы, из его горла вырвался глухой, полный непревзойдённой муки стон, а на лбу выступил холодный пот. Деймон же, видя страдания брата, лишь тихо, жестоко рассмеялся, упиваясь своим превосходством и капающей на сухие листья кровью. Ребекка молча наблюдала за этой сценой. На мгновение в её глазах промелькнуло сомнение — всё-таки Стефан когда-то был ей дорог, — но обида на Клауса и властный авторитет Майкла быстро заглушили эту каплю жалости. Стефан терял силы, но в его угасающем сознании билась только одна мысль: он должен, обязан вырваться и дойти до лагеря. Потому что Клаус и Элайджа даже не подозревают, насколько близко подобралась к ним смерть.

***

«Ложный след»

Боль в боку выжигала всё изнутри, вербена парализовала мышцы, но разум Стефана, вопреки всему, работал с чёткостью швейцарских часов. Он понимал: если он не сбежит прямо сейчас, Деймон его просто прикончит. Смерть близко, и рассчитывать на жалость брата или Древней вампирши не приходилось. Нужно было действовать на чистых инстинктах. Стефан сделал вид, что окончательно сдаётся. Его голова бессильно опустилась, а хватка Деймона на его воротнике ослабла — старший Сальваторе победно ухмыльнулся, решив, что «святоша» больше не окажет сопротивления. Ребекка на секунду отвернулась, презрительно хмыкнув. Это была та самая единственная секунда, которая нужна была Стефану. Собрав в кулак абсолютно все последние, крошечные остатки своих вампирских сил, Стефан резко, наотмашь ударил Деймона локтем прямо в челюсть, заставив того отшатнуться. И в то же мгновение, пока Ребекка только начинала разворачиваться на звук удара, Стефан сорвал с пояса небольшую флягу с остатками животной крови и с силой швырнул её глубоко в противоположную чащу, на бегу ломая пару веток в той стороне. Сам же Стефан, превратившись в бледную, размытую тень, молниеносно исчез в густом кустарнике, двигаясь абсолютно бесшумно, словно призрак. — Ах ты, гадёныш! — рявкнул Деймон, потирая ушибленную челюсть. Он услышал хруст веток вдали и уловил резкий запах крови, который разнёсся по ветру справа. — Он рванул к ущелью! Ребекка, за ним! — Никуда он не уйдёт! — крикнула Древняя, и её глаза хищно блеснули. Слава богам, этот план сработал безупречно, будто сама судьба вела Стефана через этот кошмар. Деймон и Ребекка, ослеплённые жаждой погони и собственной самоуверенностью, на полной вампирской скорости рванули в совершенно другую, ложную сторону, ориентируясь на созданный шум. Свист ветра от их прыжков мгновенно удалился вглубь леса. Стефан остался один. Измождённый, задыхающийся, он упал на колени в траву, едва сдерживая стон от разрывающей бок раны. Но ловушка была позади. Теперь у него оставалось совсем немного времени, чтобы, зажимая брызжущую кровь, доползти до лагеря Клауса и Элайджи.

***

«Выбор Света и родственные души»

Посреди глубокой ночи Ллойд внезапно открыл глаза. Сон отступил, но на смену ему не пришла привычная липкая паника. Юноша замер, прислушиваясь. В полумраке палатки, прямо на соседних стульях, сидели Элайджа и Клаус. Они разговаривали. Но в их голосах не было ни вековой ненависти, ни привычных криков — они тихо, сосредоточенно и слаженно обсуждали план обороны лагеря от Майкла. Увидев отца таким спокойным, собранным и по-настоящему серьёзным, Ллойд впервые за долгое время не почувствовал страха. Клаус, уловив шуршание одеяла, повернул голову. Заметив робкий, изучающий взгляд сына, Древний гибрид не стал злиться или прятаться за маской высокомерия. Вместо этого он впервые открыто и очень мягко улыбнулся мальчику. Элайджа, наблюдая за этой сценой, негромко произнёс: — Никлаус, хватит ждать удара в спину от каждого встречного. Посмотри, кто действительно остался на твоей стороне. Гость из темноты Клаус только открыл было рот, чтобы ответить брату, как снаружи раздался тяжёлый, прерывистый шаг. Полог палатки слабо зашевелился, и из темноты донёсся хриплый, измученный, но всё ещё пытающийся казаться ироничным голос: — Тук-тук-тук… Может, пригласите зайти? Клаус вздрогнул и мгновенно приоткрыл ткань. Перед ними стоял Стефан Сальваторе. Он был сильно избит, одежда изодрана, а из глубокой, рваной раны в боку хлестала тёмная кровь. Увидев израненного друга, Клаус поменялся в лице, а Элайджа резко приподнялся со своего места. На лице обычно хладнокровного Первородного отразилось явное потрясение. — Входи, — быстро проговорил Элайджа, подставляя Стефану плечо. — Что случилось? Сальваторе тяжело зашёл внутрь, буквально рухнув на предложенный стул. Он прерывисто, со свистом задышал, зажимая ладонью кровоточащий бок. — Да так… возникли небольшие проблемки, — выдавил из себя Стефан, кривясь от боли. — Ребекка и Деймон… они меня неплохо так приложили. Но всё под контролем. Следы я позаметал, пустил их по ложному следу в противоположную сторону. Но обратно туда я идти уже не рискну. Имей совесть, Элайджа… Я ведь пью только кровь животных. Ну, и кофе. Я слишком слаб, чтобы так рисковать против Майкла. Клаус, пытаясь скрыть зародившуюся внутри тревогу, по привычке усмехнулся: — Так что тебе мешает, мой дорогой друг, наконец-то начать пить нормальную, человеческую кровь? Ты ведь уже очень много лет мучаешь себя этой своей нелепой диетой. В этой подколке Клауса больше не было прежнего яда. На самом деле это была лишь глупая маскировка жгучего стыда. Ему было невыносимо стыдно перед Стефаном за то, что этот «слабый», истощённый вампир на кроличьей диете сделал для безопасности его детей в разы больше, чем сам Клаус за последние дни. Стефан поднял тяжёлый взгляд, посмотрел прямо в глаза гибриду и тихо ответил: — Ты совсем не изменился, Клаус… Всё такой же острый на язык. Но ты ведь прекрасно знаешь, почему. Я осознанно выбрал человечность, а не минутную прихоть к крови. Я выбрал Свет и защиту тех, кто слабее. В то время как ты выбрал совсем другой путь. И Деймон, к сожалению, тоже. Родство израненных душ Пока Стефан говорил, Ллойд на своей кровати замер, боясь даже вздохнуть. Через ткань плаща он подсознательно уловил в этом измученном госте настоящую «родственную душу». Ллойд всем своим существом почувствовал ту же самую внутреннюю борьбу, ту же съедающую вину и то же отчаянное нежелание причинять боль невинным людям ради насыщения своего монстра. Слыша тяжёлое, свистящее дыхание Стефана и его спокойный, честный голос, Ллойд ощутил колоссальное утешение. В его мыслях пронеслось: «Я не один такой… Есть кто-то ещё во вселенной, кто наотрез отказывается становиться чудовищем, даже когда этот выбор делает его слабым и уязвимым перед врагами». В этот момент Ллойд инстинктивно прижался к руке Элайджи, которая бережно лежала на краю его подушки, ещё крепче. Ему отчаянно хотелось впитать в себя эту новую, удивительно чистую и «светлую» энергию, пришедшую в палатку вместе со Стефаном Сальваторе. Элайджа посмотрел на Стефана с глубочайшим, искренним уважением. Для Первородного этот вампир всегда был редчайшим примером железной самодисциплины, которую он ценил превыше всего. Видя, как Стефан бледнеет от потери сил, Элайджа уже мысленно просчитывал план его восстановления. Он решительно протянул Сальваторе руку, намереваясь принудительно напоить его своей первородной кровью, чтобы эта жуткая рана в боку затянулась мгновенно. Война была слишком близко, и терять таких союзников они не имели права.

***

«На слабо»

Стефан Сальваторе замер, неотрывно глядя на запястье Элайджи, над которым уже выступила капля густой, светящейся вампирской силы Древнего. В глазах Стефана отразилась целая буря сомнений. Его строгие, выстраданные годами «вегетарианские» принципы устроили внутри настоящий бунт. Он колебался. Пить кровь Первородного, пусть даже ради спасения собственной жизни — для Стефана это всегда было ментальным барьером, шагом навстречу тому самому монстру, которого он так усердно усыплял внутри себя. Клаус, внимательно наблюдая за мучениями своего старого друга, сразу понял, в чём дело. Оставлять Стефана истекать кровью из-за его глупого упрямства гибрид не собирался, но и просто промолчать он, конечно же, не мог. С лёгкой, чисто дьявольской ухмылкой Никлаус бесшумно, с вампирской скоростью оказался прямо за спиной Сальваторе. Наклонившись к самому его уху, Клаус заговорщически прошептал, едва сдерживая смешок: — Что, слабо, Стефи? Ай-ай-ай… А я-то наивно думал, что ты не подкаблучник у своей собственной совести. Неужели чашка кофе и пара лесных белок для тебя важнее, чем возможность утереть нос Деймону? Этот тихий, язвительный шёпот Клауса, бьющий по мужскому самолюбию, сработал как детонатор. Стефан резко вскинул голову. В его измученных глазах на секунду вспыхнул тот самый прежний, упрямый огонёк. Клаус умел нажимать на нужные рычаги как никто другой. Понимая, что спорить с этим первородным эгоистом в его состоянии — только тратить последние силы, Стефан шумно выдохнул, отбрасывая гордость. Перехватив руку Элайджи, Сальваторе наконец припал к исцеляющему источнику. Первородная кровь мгновенно обожгла горло, возвращая силы, а глубокая, сочащаяся вербеной рана в боку Стефана начала стягиваться и затягиваться прямо на глазах. Клаус победоносно и довольно усмехнулся, отходя на шаг назад и самодовольно скрещивая руки на груди. Он явно был горд своей маленькой психологической манипуляцией. Элайджа же, наблюдая за этим цирком, лишь тяжело вздохнул и выразительно, с неподражаемым благородным укором закатил глаза. — Никлаус, твои методы воспитания друзей остаются неизменными со времён Чикаго двадцатых годов, — ледяным, но мысленно облегчённым тоном констатировал Элайджа, опуская затянувшееся запястье.

***

«В шкуре вампира, но с человеческим сердцем»

Стефан немного отдышался, чувствуя, как первородная кровь Элайджи медленно, но верно стягивает рваные края раны в боку. Когда боль утихла, его блуждающий взгляд замер на спящем трибриде. Сальваторе едва заметно улыбнулся, заметив, что Ллойд спит, доверчиво и крепко обнимая руку Элайджи. — Неужели мой строгий названый брат стал таким нежным? — не удержался от слабой колкости Стефан, переводя взгляд на Древнего. — Котёнком балуешься, Элайджа? Знаешь, в роли отца ты мне нравишься гораздо больше, чем в роли вечного нравоучителя. Элайджа лишь молча бросил на Стефана свой фирменный, леденящий кровь взгляд из серии «я бы тебя убил, но ты ранен». Однако глубоко внутри Первородный понимал: Сальваторе прав. Эта внезапная роль щита и защитника для Ллойда делала его более «живым» и настоящим, чем тысячи лет изнурительной дипломатии и семейных войн. Стефан перевёл грустный, понимающий взгляд обратно на мальчика и тихо добавил: — А если серьёзно… Парня жалко. Я вижу сейчас в нём самого себя, когда я только-только обратился. Этот страх, эта растерянность… — Ой, Стефан, не паясничай, — волком буркнул Клаус, скрестив руки на груди. — Ты слишком человеческий для вампира. Это даже порой утомляет. — Приму как комплимент, Никлаус, — мягко парировал Стефан. — Мне как-то приятнее быть человеком, пусть и в шкуре вампира. Тебе бы, кстати, тоже не мешало сменить перспективу и поучиться у сына. Стал бы такой лапочкой… — Не паясничай и не оскорбляй мою харизму, — огрызнулся Клаус, хотя в его голосе уже не было прежней агрессии. Утреннее знакомство Утром, когда первые лучи солнца пробились сквозь ткань палатки, Ллойд открыл глаза и тут же застыл. Усталость ушла, но обстановка изменилась. Рядом с Элайджей сидел Клаус, а на соседнем стуле устроился тот самый вчерашний избитый незнакомец, чья рана уже почти полностью затянулась. Заметив, что трибрид проснулся, Стефан дружелюбно улыбнулся: — Ну, привет, мелкий. А ты даже симпатичнее, когда не спишь. Элайджа демонстративно закатил глаза на эти фамильярности, поднялся со стула и поправил пиджак: — Ллойд, ты остаёшься здесь. Нам нужно познакомить Стефана с местной «фауной» и ввести его в курс дела. — Да что-то… не хочется мне никуда выходить, — честно пробурчал Ллойд, глубже зарываясь в плед. Элайджа ничего не ответил, лишь молча и одобрительно кивнул — парень выполнял его приказ оставаться в безопасности. Первородный вышел наружу, Клаус последовал следом за братом. А вот Стефан на мгновение задержался у самого выхода. Он обернулся, внимательно посмотрел в изумрудные глаза Ллойда и заговорил совершенно другим — серьёзным и глубоким тоном: — Парень… Для двухмесячного новичка, который пытается учиться контролю в таких диких условиях, я ставлю тебе огромный респект. Поверь мне, когда обратился я, я был слегка… чудовищнее. Намного чудовищнее. Так что продолжай в том же духе. Только голодом себя больше не мори, это худшая ошибка. Начни с печени и сердец, пропускай через блендер, как это делала твоя бабушка. А потом, когда тебе исполнится месяцев пять и организм привыкнет, начни пить чистую кровь животных. И поверь мне: ты будешь слаб, так же слаб, как я сейчас… но зато ты будешь сыт. И самое главное — ты останешься человеком. Стефан коротко подмигнул парню и вышел из палатки, оставив Ллойда один на один с этими удивительными словами, которые наконец-то дали ему чёткий план, как жить дальше.

***

«Младший брат по расчету»

Кай стоял у костра, скрестив руки на груди и до боли сжимая свои всё ещё стёртые в кровь ладони. На Элайджу он смотрел с дикой, едва скрываемой опаской — память о вчерашней ледяной стирке на озере была слишком свежа. К Клаусу в лагере уже более-менее все успели привыкнуть, понимая масштаб его взрывного характера, но появление третьего клыкастого гостя окончательно выбило Мастера Огня из колеи. Кай сделал шаг вперёд, преграждая дорогу, и эмоционально замахал руками: — Так, стопэ! Ты ЕЩЁ кто такой?! Стефан открыл было рот, собираясь вежливо представиться своей настоящей фамилией, но Элайджа, даже не моргнув глазом, плавно перебил его, чеканя каждое слово: — Это мой самый младший брат — Стефан Майклсон. Стефан Сальваторе на секунду замер, а затем едва заметно повёл бровью, мысленно оценив тонкую аристократичную шутку Элайджи. За долгие века знакомства с этой семейкой Стефан привык к их странным, порой безумным узам. К тому же, статус «младшего Майклсона» прямо сейчас давал ему официальное и вполне весомое право командовать Каем ничуть не меньше, чем это делали Клаус или сам Элайджа. Элайджа тем временем окинул Кая оценивающим взглядом с ног до головы и ледяным тоном поинтересовался: — Как там вещи? Постирал? Кай недовольно насупился, пряча покрасневшие руки в карманы, и обиженно буркнул: — Ага… Постирал. И себя заодно в этом ледяном болоте постирал. Довольны? Мысли Кая и семейные узы В голове у Кая в этот момент проносился настоящий ураган из паники и искреннего возмущения: «Да сколько же вас там в этой чертовой семье?! Они что, почкованием там у себя размножаются?! Стоит одному уйти в лес, как он возвращается с новым родственником в идеальном костюме!» Мастер Огня мысленно поклялся себе больше вообще не прикасаться к топорам в присутствии этих людей. Клаус, стоявший чуть позади, тихо хмыкнул, довольный тем, как Элайджа одной фразой переписал биографию Стефана ради сохранения их авторитета перед местной «фауной». Но за этой мимолётной забавой скрывалось чёткое понимание: Майкл и Деймон уже близко, и лагерю ниндзя придётся очень быстро привыкнуть к новым правилам игры, если они хотят выжить.

***

«Тысячилетняя математика»

Вокруг костра воцарилось тяжёлое, напряжённое молчание. Ниндзя, Первый Мастер Кружитцу, Морро, Монтгомери, Ву, Гармадон, Элара, Харуми и Мисако сидели в круг, и их взгляды то и дело возвращались к пустому месту, где обычно сидел Ллойд. Но Зелёного ниндзя на поляне не было — он остался в надёжно охраняемой палатке вместе с маленькой Хоуп, подальше от косых взглядов деда. Ву, задумчиво перебирая чётки, нарушил тишину и посмотрел на «младшего Майклсона»: — Стефан… а сколько лет ты уже живёшь на этом свете? Стефан Сальваторе спокойно смотрел на танцующие языки пламени, грея руки о кружку с горячим кофе. — Я родился в 1846 году, — ровно проговорил он. — В 1864-м, когда мне было семнадцать, я обратился в вампира. Там долгая, довольно мрачная история… В общей сложности до вашего времени я прожил около ста семидесяти лет. По рядам ниндзя прошёл едва заметный трепет. Сто семьдесят лет в теле семнадцатилетнего юноши. Стефан поднял глаза и, обведя присутствующих пронзительным взглядом, добавил: — Вы здесь считаете Ллойда погибелью и чудовищем? Вы глубоко ошибаетесь. Поверьте мне, он ещё сущий лапочка по сравнению со мной в его возрасте. Но сейчас я уже многие годы являюсь гурманом. Кай нахмурился, непонимающе переглянувшись с Джеем: — В смысле… гурманом? Это как? Ешь только изысканную еду? Клаус, сидевший на пеньке чуть поодаль, иронично усмехнулся и ответил вместо друга: — «Гурман» на нашем языке означает, что этот святоша пьёт исключительно кровь бедных животных и из-за этого слаб, как обычный человек в шкуре монстра. Что ж, раз пошла такая карта — теперь моя очередь. Я был обращён в вампира в тысяча первом году до нашей эры. На тот момент мне исполнилось двадцать три года. Как вампир и гибрид я прожил на земле более десяти веков. Зейн резко поднял голову, в его глазах замигали синие индикаторы, обрабатывающие колоссальный объём информации: — То есть… ты изначально был обычным человеком? Из плоти и крови? Элайджа, сидевший с безупречно прямой спиной, плавно закрыл свою неизменную книгу и взял слово: — Да, Зейн. Мы все когда-то были людьми. Я родился примерно в девятьсот семидесятых — девятьсот восьмидесятых годах до нашей эры. Наша мать, Эстер, превратила нас в вампиров с помощью тёмной магии около тысяча первого года. Мне тогда было двадцать пять лет. С тех пор я прожил больше тысячи лет в качестве Первородного. А вот с нашей матерью… там тоже очень долгая и кровавая история. Шок и осознание В лагере повисла такая оглушительная тишина, что было слышно, как трещат прогорающие угли. Зейн внутри себя отчаянно пытался осмыслить эти невероятные цифры. Для его аналитического разума это были данные о выживании, которые попросту не поддавались логике. Существа, которые физически не стареют и помнят времена, когда человечество ещё только училось ковать железо. Ву и Гармадон переглянулись, чувствуя, как их собственное эго дало глубокую трещину. Они всегда считали себя древними долгожителями, полубогами и сыновьями Создателя, наделёнными особым статусом. Но осознание того, что перед ними сидят существа, которые ходили по земле три тысячи лет назад (если вести отсчёт от 1000 года до н.э. до нынешнего 2026 года), стало сокрушительным ударом по их самолюбию. На фоне Майклсонов они казались просто подростками. Кай находился в глубочайшем ступоре. Мастер Огня, который всегда гордился своей силой, крутизной и боевыми навыками, сейчас сидел и беззвучно открывал рот. Тот самый «слабый гурман» Стефан, над которым он хотел посмеяться, в одиночку был старше, чем вся команда ниндзя вместе взятая. Мисако и Харуми смотрели на Древних совершенно с другой стороны — с точки зрения чистой, неограниченной истории и политической силы. Харуми, скрывая дрожь в пальцах, впервые в жизни ощутила подлинный, леденящий душу страх. Молча глядя в пламя костра, Молчаливая плакальщица осознала, в какую смертельную ловушку она угодила. Она так долго пыталась манипулировать Ллойдом, ломать его и использовать в своих целях, совершенно не подозревая, что теперь за спиной этого мальчика стоят защитники, способные щелчком пальцев стереть её в порошок вместе со всеми её планами.