«Глава 22. Горькая правда: Конец роли пешки»

Ночной город и человеческие удовольствия остались позади. Стоило Ллойду переступить невидимую границу лесного лагеря, как его внутренний мир, только что обретший хрупкую гармонию, с треском раскололся. Пустой в его подсознании глухо, предупреждающе зарычал, заставляя трибрида мгновенно напрячься. Ллойд поднял голову. Стоило его взгляду наткнуться на мирно сидящего у костра Первого Мастера Кружитцу и его официального наследничка Монтгомери, как парня захлестнула волна неконтролируемой, обжигающей ярости. Ллойд яростно зашипел на них, неосознанно обнажая острые вампирские клыки. Под его глазами зловеще потемнели вены. Первый Мастер, удивлённый столь резкой переменой в поведении внука, нахмурился и поднялся с бревна: — Ллойд? Почему ты шипишь на нас? Что произошло? Ллойд безумно, с явной горечью усмехнулся, глядя на деда сверху вниз. Оскал трибрида выглядел пугающе: — Да так… птичка одна напела, дедуля. Напела, что я всю свою жизнь был просто удобной пешкой в чужой игре. И про проклятие… Ц-ц-ц, какая беда, не так ли, Первый Мастер? Старик дрогнул, но Ллойд больше не произнёс ни слова. Он намеренно промолчал о том, что этой ночью тайно побывал в древнем заброшенном городе Абарабарос. Промолчал и о том, какую страшную правду он там откопал. Теперь Ллойд знал всё: знал, как Первый Мастер Кружитцу лично проклял его, внедрив в его вампирскую сущность яд Великого Поглотителя, чтобы связать трибрида по рукам и ногам. Ллойд демонстративно отвернулся, отказываясь смотреть на свою семью. На Клауса он тоже не обращал внимания — у Первородного гибрида на лице до сих пор красовалась разбитая, плохо заживающая губа после недавнего удара сына. В лагере снова повисло тяжёлое, удушливое напряжение. Элайджа Майклсон стоял чуть поодаль, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Древний вампир понимал, что оказался зажат между двух огней — между родным братом Никлаусом и племянником Ллойдом. И в этот раз, глядя на бледного, содрогающегося от ярости трибрида, Элайджа совершенно не знал, кто же из них двоих в итоге прав, а кто виноват в этой бесконечной вековой лжи.

***

«Внутренний шторм, исцеляющее пламя и взгляд маленькой принцессы»

Внутри Ллойда полыхал настоящий ад. Пустой, разъярённый до предела тем, что его драгоценный, уникальный «сосуд» посмели отравить без его ведома каким-то жалким ядом Великого Поглотителя, буквально сходил с ума. Демон ревел, круша ментальные барьеры, и изо всех сил подстрекал Ллойда сдаться, выпустить демоническую форму на полную мощность и в одно мгновение уничтожить этот лагерь, а вместе с ним и весь Монастырь Кружитцу. Ллойду приходилось вести жестокую, изнурительную борьбу с собственным Демоном прямо посреди палатки. Его вены вздувались, а тело содрогалось от переизбытка тёмной энергии. Ещё секунда — и лагерь захлебнулась бы в кровавой резне. Но в самый пик этого ментального шторма сквозь приоткрытый полог палатки они увидели её. Маленькая принцесса Хоуп стояла неподалёку, испуганно прижимая к себе руки и слёзно глядя на палатку брата. Увидев этот чистый, напуганный детский взгляд, Пустой внутри Ллойда внезапно остыл. Древний дух затих, укротил свой гнев и послушал Ллойда, неохотно отступая назад в глубины подсознания. Резня отменялась. Прощение трибрида Клаус, видя критическое состояние сына и наплевав на собственную безопасность, решительно шагнул в палатку. Стоило ему войти, как Ллойд, всё ещё тяжело дыша, рванулся вперёд, мёртвой хваткой схватил отца за грудки и прижал к опорной балке. Трибрид, глядя на Первородного сверху вниз, напрямую, без обиняков спросил, знал ли тот, что Первый Мастер отравил его ядом Поглотителя после инцидента в лесу. Клаус, даже не пытаясь вырваться, посмотрел сыну прямо в глаза и искренне, с глубокой горечью в голосе поклялся, что не знал абсолютно ничего об этой подлости. Ллойд долго и пристально всматривался в глаза отца, ища малейшие признаки лжи. Но там была лишь растерянность и боль. Гнев парня постепенно угас. Ллойд медленно ослабил хватку и перевёл взгляд на разбитую губу Клауса, из которой после недавнего удара всё ещё сочилась кровь. Парень медленно поднял ладонь. Клаус, заметив это движение, рефлекторно зажмурился, готовый безропотно принять новый сокрушительный удар от сына как должное. Он заслужил. Однако удара не последовало. Ллойд аккуратно, почти невесомо приложил подушечку большого пальца к ране на губе отца. В ту же секунду его палец мягко запульсировал тёплым, исцеляющим чёрным демоническим пламенем Пустого. Магия мягко окутала лицо Клауса, и разбитая губа мгновенно затянулась, не оставив даже шрама. Это было безмолвное прощение. И одновременно — самый сильный знак того, что Ллойд искренне верит Клаусу и больше не держит на него зла. Связь между отцом и сыном, которую пытались разрушить чужие интриги, стала только крепче.

***

«Родное тепло, объятия без слов и сожжённое проклятие»

В палатке повисла звенящая, хрупкая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием отца и сына. Магическое пламя угасло, оставив после себя лишь приятное, мягкое тепло на коже. Клаус медленно приоткрыл глаза и потрясённо посмотрел на Ллойда. Коснувшись пальцами своей полностью исцелённой губы, первородный гибрид почувствовал, как к горлу подступает ком. В его взгляде, обычно полном вековой гордыни и дерзости, сейчас застыло чистое, детское непонимание. — Почему?.. — едва слышно прошептал Клаус, заглядывая в уставшие изумрудные глаза сына. — Почему ты меня не ударил, Ллойд? Ты ведь имел на это полное право… Я заслужил. Ллойд не стал ничего говорить. Вместо оправданий, упрёков или долгих объяснений, парень просто сделал шаг вперёд, рванулся к отцу и крепко, отчаянно обнял его, уткнувшись носом в широкое плечо Клауса. Первородный гибрид на секунду оцепенел. За свои тысячу лет жизни он привык к предательствам, ударам в спину, заговорам и бесконечной борьбе за власть. Он совершенно не понимал, что сейчас произошло с его суровым сыном и откуда взялась эта резкая, искренняя и такая спасительная нежность. Но это мимолётное замешательство длилось лишь мгновение — Клаус судорожно выдохнул и изо всех сил ответил на объятия, прижимая Ллойда к себе, словно боясь, что тот исчезнет. — Я тебе скажу это один раз, — тихо, но твёрдо прошептал Ллойд прямо в плечо отца, — и мы навсегда забудем этот инцидент. Слышишь? Забудем. Того проклятия больше нет. Мы с Пустым сожгли его изнутри, я полностью со всем разобрался. Прошлого не вернуть, но сейчас… сейчас просто стой и не шевелись. Понял? Клаус лишь безмолвно кивнул, не разжимая рук. Ллойд зажмурился, чувствуя, как уходит остаток ночного кошмара и как внутренний Демон на самом дне подсознания уважительно утихает, не смея нарушать этот момент. Ллойд обнял Клауса ещё крепче, полностью растворяясь в родном, безопасном тепле своего отца, которого он, несмотря на все тайны мультивселенной, наконец-то смог по-настоящему принять и простить.

***

«В плену у «опоссума» и хохот Демона»

Тысячу лет никто во Вселенной не мог победить великого и ужасного Клауса Майклсона. Гроза вампиров и оборотней, безжалостный тиран, который веками строил коварные планы и держал в страхе весь Новый Орлеан, сейчас покорно сдал все свои позиции. И ради чего? Никакой магии, никаких клинков из белого дуба. Ллойд просто применил своё самое секретное, запрещённое оружие: заботу и обнимашки. Против этого даже древние гибриды оказались абсолютно бессильны. Первородный официально попал в самый надёжный, глухой и добровольный плен в мире — в объятия собственного сына. Ллойд крепко прижимал отца к себе и, судя по всему, вообще не собирался его отпускать в ближайшие пару часов. Клаус стоял смирно, боясь даже лишний раз вдохнуть, чтобы не разрушить этот хрупкий момент. Великий гибрид послушно капитулировал перед приказом девятнадцатилетнего трибрида. На губах Клауса появилась мягкая, непривычно тёплая улыбка. Он медленно поднял руку и начал нежно, по-отцовски поглаживать Ллойда по светлым волосам. — Прилип ко мне, как маленький опоссум, — тихо, с безграничной нежностью прошептал Клаус, продолжая перебирать блондинистые пряди. Ллойд ничего не ответил. На его щеках мгновенно выступил смущённый румянец, и парень, чтобы скрыть неловкость, только сильнее, упрямее зарылся носом в широкое плечо отца, забавно сопя. А вот в чертогах разума в эту же секунду раздался оглушительный хохот. Пустой, который до этого момента тихо сидел на самом дне подсознания и лениво дожёвывал ту самую молочную шоколадку, просто согнулся пополам от смеха. — Опоссум?! — сквозь грохочущий хохот проговорил Демон, утирая воображаемые слёзы. — Ой, не могу, ха-ха-ха! Ну и укротитель волков! Слышь, носитель, тебя только что обозвали сумчатой крысой! Хорошо хоть не лемур, а опоссум, ну и учудил твой папаша! Ладно, этот большой волк вроде нормальный. Так и быть, пусть обнимает нашего великого и грозного трибрида. Но про опоссума я тебе ещё припомню, мелкий! Ллойд мысленно послал Демону вежливый импульс заткнуться, но рук от Клауса так и не разжал. В палатке, окутанной остаточным теплом чёрного исцеляющего пламени, наконец-то воцарился самый настоящий, заслуженный покой.

***

«Узы крови и узы души, шах и мат для Клауса, ночлег на ветке»

Ллойд так и стоял посреди палатки, крепко обнимая отца, и, казалось, вообще не собирался его отпускать, жадно впитывая долгожданное спокойствие. В этот момент полог палатки тихонько приоткрылся — это был Элайджа. Он зашёл буквально на мгновение, но, увидев эту трогательную картину, тут же бесшумно отступил назад и вышел наружу. Древний вампир лишь мягко улыбнулся: он ни за что на свете не стал бы портить этот хрупкий, желанный мир, который наконец-то воцарился между Клаусом и его сыном. Родство по душе Ближе к вечеру вся большая компания, за исключением отдыхающего Ллойда, собралась вокруг весело трещащего костра. Элара, грациозно помешивая угли длинной веткой, с любопытством перевела взгляд на Лекси и полушёпотом спросила: — Ты… вы ведь, наверное, раньше со Стефаном были парой? Ну, в прошлом? Лекси весело рассмеялась, качнув головой: — Нет, что ты! Он мне всегда был как младший брат. У меня к нему никогда в жизни не было романтических вспышек чувств, только чистые, дружеские узы. Да, Стефан? С этими словами она по-свойски закинула руку Сальваторе на шею, шутливо замыкая его шею в локтевом захвате. Стефан, добродушно улыбаясь под её весом, закивал: — Ага, чистая правда. Если честно, я тоже с самого начала считал её исключительно старшей сестрой, не более. Мне кажется, такая привязанность куда более искренняя, чем вся та ядовитая, одержимая любовь, которая в моей жизни принесла мне гораздо больше боли, чем Лекси своими жёсткими методами включить мою человечность. Клаус и Элайджа молча слушали их, понимая глубину этих слов без лишних комментариев. Мика же смотрела на своего мужа без тени ревности — её голубые глаза светились теплом, ей было искренне приятно, что у её любимого есть настолько преданная и надёжная подруга. Шах и мат для первородного Конечно, Клаус не удержался от возможности вставить свои пять копеек и скептически подколол Сальваторе: — Стефан, ну не надо этого лишнего благородства. Полно тебе. Все же знают: мужчины и женщины просто не могут искренне дружить без скрытого подтекста. Лекси хитро прищурилась и парировала мгновенно, не давая гибриду опомниться: — Верно. Обычные мужчина и женщина не могут. А вот названые брат и сестра — очень даже. Шах и мат, Никлаус! У тебя самого с твоей сестрой Ребеккой вечный обрыв в отношениях только потому, что она в своё время выбрала отца-тирана. Так что будь добр, не оскверняй нашу со Стефаном историю своими мерзкими подозрениями. Мы не любовники. Мы — семья. Понял? Элайджа в этот момент едва заметно, уважительно кивнул. Он всегда превыше всего ценил правду, даже если она была горькой, и прекрасно знал, что Лекси бьёт в самую точку касательно их собственных семейных уз Майклсонов. Задача без решения Улучив момент, когда Клаус недовольно замолчал, Элайджа решил спросить у Лекси совета. Его голос звучал непривычно тихо: — Лекси… Как на самом деле построить такие глубокие, доверительные отношения, какие сейчас у тебя со Стефаном? Лекси мягко улыбнулась. Она подошла ближе и аккуратно ткнула пальцем Элайдже прямо в область сердца: — С этим нужно просто родиться, Элайджа. Вы с Клаусом — родные братья по крови, а мы со Стефаном — по душе. Может, ты просто не туда нажимаешь? Знаешь, это как попытаться взять оголённый, искрящий провод голыми руками. Ты должен сам нащупать этот ответ, внутри себя. А вот Стефан… Он действительно мне брат. И за него я любому врагу глотку перегрызу без раздумий. Слишком уж я его люблю. По-дружески, конечно. С этими словами Лекси ловко, с вампирской грацией взлетела вверх и скрылась на толстой, раскидистой ветке высокого дерева, где сухо заявила, что устроится на ночлег. Элайджа так и остался стоять у затухающего костра, глядя в темноту над головой. Он, великий «Благородный брат», который веками считал себя самым мудрым хранителем семейных ценностей, сейчас чувствовал себя растерянным учеником. Ему только что задали сложнейшую задачу, которая не имела готового решения ни в одном из его вековых учебников. Лекси Брэнсон оставила ему пищу для размышлений на всю оставшуюся ночь.

***

«Разговор у тлеющих углей, признание Элайджи и детство на деревьях»

Глубокая ночь полностью окутала лесной лагерь. Вокруг царила абсолютная тишина: ниндзя мирно спали в своих палатках, Лекси тихо сопела на размашистой ветке дерева, а Ллойд восстанавливал силы после тяжелейшего дня. У самого костра, где едва теплились багровые угли, в полном одиночестве сидел Клаус. Он задумчиво ворошил палкой пепел, погружённый в собственные непростые мысли. Из темноты бесшумно, словно тень, соткался силуэт Элайджи. Постояв мгновение, старший брат медленно подошёл и присел рядом на бревно. Слова Лекси, сказанные на закате, оставили в душе «Благородного брата» глубокий, неизгладимый след. Элайджа долго молчал, глядя на то, как угасают последние искорки пламени, а затем тихо, но непривычно искренне заговорил: — Знаешь, Никлаус… Лекси права. Века напролёт я заставлял тебя следовать семейному долгу. Я контролировал тебя, пытался сдерживать твою природу и направлять, думая, что поступаю правильно. Но я никогда по-настоящему не задумывался о том, чего хочешь ты сам. Впервые за эти долгие столетия… я хочу попросить у тебя прощения, брат. Клаус замер, удивлённо повернув голову. Палка в его руке дрогнула. — Давай попробуем изменить это, — Элайджа посмотрел брату прямо в глаза, и в его взгляде не было привычной ледяной строгости. — Хватит строить наши отношения только на обязательствах крови, клятвах и бесконечном «всегда и навечно». Давай начнём строить то, о чём она говорила… Родство по душе. Уроки на деревьях На мгновение между братьями повисла пауза, но это была не привычная тяжёлая тишина, полная взаимных обид, а тёплая и облегчающая. Клаус внимательно всматривался в лицо Элайджи, видя, что тот говорит от самого сердца. Напряжённые плечи первородного гибрида наконец расслабились, а на губах появилась мягкая, слегка меланхоличная усмешка. Они сидели так очень долго, говоря обо всём, что накопилось за тысячу лет скитаний, делясь скрытыми страхами и надеждами на будущее Ллойда и Хоуп. Напряжение, накопившееся веками, таяло с каждой минутой. В какой-то момент Клаус тихо рассмеялся, подбросив в угли сухую щепку, и его глаза задорно блеснули воспоминаниями из их далёкого, ещё человеческого детства. — Оу-у-у… — протянул Клаус, толкнув брата плечом. — Слушай, Элайджа, а помнишь, как я по деревьям учился лазить? Кажется, мне тогда было лет десять. Элайджа тихо, сдержанно хмыкнул, прикрывая глаза: — Как же такое забыть, Никлаус. Ты умудрился залезть на самый верх старого дуба, а потом испугался высоты и кричал на весь лес, что тебя утащат волки, если я не сниму тебя немедленно. — И ты полез за мной, — Клаус искренне улыбнулся, глядя на звёздное небо над головой. — Разорвал свой лучший плащ, который тебе сшила мать, но всё равно полез. В эту ночь, у затухающего костра в чужом и незнакомом мире Ниндзяго, два древнейших вампира мультивселенной наконец-то вспомнили, что когда-то давно, задолго до клыков, проклятий и пролитой крови, они были просто любящими друг друга братьями. И это хрупкое родство по душе, заново обретённое в темноте, теперь было не разрушить ни одной тёмной магии.

***

«Я должен был погибнуть вместо него: Кровавая исповедь Клауса»

Клаус долго и неподвижно смотрел на далёкие, холодные звёзды чужого неба Ниндзяго. В тишине ночи было слышно лишь слабое потрескивание остывающих углей. Элайджа не торопил брата, давая ему время побыть наедине со своими мыслями. Вдруг плечи первородного гибрида мелко задрожали. Клаус тяжело сглотнул подступающий к горлу горький ком и едва слышно, сдавленным голосом прошептал: — Я… я так отчаянно скучаю по Хенрику, Элайджа… Если бы не моя глупость, если бы не мой эгоизм, он бы никогда не погиб от того укуса оборотня. Элайджа вздрогнул. Имя их самого младшего, невинного брата, погибшего тысячу лет назад, всегда было запретной темой, кровоточащей раной для всей семьи. — Если бы не я, он бы не пошёл в тот вечер, — продолжал Клаус, и его голос срывался на глухой хрип. — Хенрик ведь пошёл тайком за мной… Он просто хотел быть похожим на старшего брата. Из-за меня он оказался в том проклятом лесу в самую опасную ночь полнолуния. К величайшему удивлению Элайджи, который за десять веков привык видеть в Никлаусе лишь жестокого, непробиваемого тирана и психопата, на щеке Клауса впервые блеснула настоящая, одинокая слеза. Она медленно покатилась вниз, отражая слабый свет углей. Гибрид судорожно, со всхлипом вздохнул, закрывая лицо дрожащими руками, и сквозь зубы прошептал страшные слова, которые носил в себе целую вечность: — Я ведь всё видел, Элайджа… Я стоял там и видел, как эти твари, волки, охранявшие свою территорию, толпой набросились на беззащитного мальчика. Я видел, как они за секунды растерзали его… А я ничего не смог сделать. Во всём виноват только я. Один я! Майкл всегда был прав… Я — урод, ошибка природы и вечное проклятие для всей семьи Майклсонов. Я даже не имею права носить эту фамилию! В ту проклятую ночь должен был погибнуть я… Не Хенрик. Лучше бы они разорвали меня! Элайджа смотрел на плачущего брата, и его собственное сердце разрывалось от глубокой, сочувствующей боли. Он понял, что все эти тысячи лет Клаус творил зло и выстраивал вокруг себя стены из жестокости лишь для того, чтобы заглушить этот невыносимый, сжирающий его изнутри стыд за смерть маленького брата.

***

«Разбитая броня Первородного, безумный ультиматум и сон на плече брата»

Ллойд, у которого вампирский слух из-за уникального гибридного слияния был развит в разы сильнее, чем у обычных обитателей лагеря, внезапно проснулся в своей палатке. В удушающей ночной тишине он отчётливо, до малейшего вздоха, слышал тихий плач и сокрушительную исповедь Клауса у костра. Каждое слово отца, пропитанное тысячелетней болью, виной и ненавистью к самому себе, тяжёлым грузом оседало в душе трибрида. Ллойд лежал, уставившись в брезентовый потолок, и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Он был потрясён тем, какую невыносимую, сжирающую ношу вины его биологический отец несёт сквозь века. В этот момент Ллойд окончательно принял решение: отбросить все прошлые обиды, недомолвки и недоверие. Утром он обязательно выйдет к Клаусу и поддержит его так, как должен поддерживать настоящий, любящий сын. Ломая вековую броню А у костра эмоции достигли своего апогея. Элайджа больше не мог этого выносить. Видя, как вековая, казавшаяся несокрушимой броня его брата рассыпается в прах, обнажая кровоточащую душу, он резко рванулся вперёд. Элайджа притянул Клауса к себе и крепко, до хруста костей обнял его, напрочь смывая весь свой вековой пафос, высокомерие и строгие манеры «Благородного брата». Старший брат железной хваткой держал Никлауса, физически не давая ему вырваться и замкнуться в своей привычной, защитной разрушительной ярости. — Послушай меня, Никлаус! — твёрдо, горячо и громко заговорил Элайджа, силой заставляя брата вслушиваться в каждое слово. — Майкл никогда… слышишь меня, никогда не был прав! Ты не урод и не проклятие нашей семьи. Хенрик любил тебя больше всех нас вместе взятых! Он ходил за тобой хвостом не просто так, а потому что видел в тебе своего истинного героя! То, что случилось в ту ночь — страшная, ужасная трагедия, но это не твой личный грех. И сейчас, спустя тысячу лет, в этом абсолютно новом мире у тебя наконец-то есть шанс. Шанс стать идеальным отцом для Ллойда и Хоуп. Дай им ту любовь, которую мы сами когда-то навсегда потеряли под гнётом нашего деспотичного отца! Клаус, бессильно уткнувшись в плечо брата, лишь судорожно затрясся от подступающих рыданий. Его голос, всегда такой издевательский, уверенный и пугающий врагов до дрожи, сейчас сорвался на беспомощный, жалкий, почти детский шёпот: — Я не могу… У меня ничего не получается, Элайджа! Зачем… ну зачем ты постоянно оказываешься рядом с этой порчей? С этим кровожадным чудовищем, которым я стал? Просто брось меня, я умоляю тебя. Оставь, чтобы я просто сгнил где-нибудь в глуши или заживо горел в аду… Так действительно будет лучше для всех. Я устал. Я безумно устал, брат… Я уже сам не знаю, кто я и что я вообще такое. Спасительный ультиматум Элайджа вздрогнул от этих слов, чувствуя, как ледяной холод сковывает грудь. Он отстранил брата за плечи, заглянул в его заплаканное лицо и тихо, но с пугающей серьёзностью прошептал: — Ты хочешь смерти, Ник? Хорошо. Тогда давай убьём друг друга одновременно. Прямо здесь. И уйдём за Хенриком вместе. Без тебя я всё равно не останусь. Клаус вздрогнул всем телом. И вздрогнул он не от пугающего предложения суицида, а от того, как именно Элайджа его назвал. Старое, домашнее, давно забытое имя «Ник», которое старший брат использовал только в далёком детстве, когда Клаусу было больно или страшно, подействовало лучше любого успокоительного. Оно мгновенно пробило остатки вампирской тьмы. Клаус затих. Он лишь ещё крепче обнял Элайджу, снова уткнулся носом в его плечо, чувствуя себя в полной безопасности, и слабо, но уже без прежней боли хмыкнул. — Да ты… ты просто злой гений, Илья, — едва слышно прошептал Клаус, используя их старые семейные шутки. Элайджа лишь облегчённо выдохнул и сильнее сжал объятия. Он не отпускал брата ни на секунду, бережно баюкая его в темноте ночи, пока Клаус, полностью опустошённый эмоциональным взрывом, окончательно не уснул. Гибрид так и спал, уткнувшись лицом в плечо старшего брата, который продолжал неподвижно сидеть у остывающего костра, охраняя покой своей обретённой семьи.

***

«Зелёный плащ, утро новой жизни и объятия любимых волчат»

Первые лучи утреннего солнца едва коснулись верхушек лесных деревьев, окрашивая поляну в мягкие золотистые тона. Элайджа так и не сомкнул глаз за всю ночь. Он неподвижно сидел у остывшего костра, бережно поддерживая уснувшего на его плече Клауса. Вековой шторм утих, оставив после себя лишь тишину и долгожданный покой. Полог палатки тихо колыхнулся, и наружу вышел Ллойд. Трибрид выглядел сосредоточенным, но в его изумрудных глазах больше не было вчерашней ярости — только глубокое, зрелое понимание. Он молча, стараясь не шуметь, подошёл к застывшим братьям. Ллойд аккуратно присел с другого бока от спящего Клауса, снял свой знаменитый зелёный плащ ниндзя и бережно накрыл им плечи отца, защищая его от утренней прохлады. Чувствуя движение, Клаус тяжело вздохнул и медленно открыл глаза. Первое, что он увидел, рассеивая остатки тяжёлого сна — это двое самых близких и преданных мужчин в его жизни, сидевших по обе стороны от него и охранявших его уязвимый покой. Ллойд мягко, но уверенно улыбнулся и тихо произнёс: — Доброе утро, пап. Пойдём пить чай. От этого простого, но такого родного слова «пап», произнесённого без капли иронии или злости, у Клауса перехватило дыхание, а на душе стало непривычно легко. Спасительные объятия В этот момент из соседней палатки выбежала маленькая Хоуп. Девочка сладко потянулась, но, заметив у костра отца, мгновенно замерла. Она была чуткой ведьмой и сразу увидела, что её папа выглядит заплаканным и уставшим, но при этом… удивительно спокойным, словно с его плеч скинули неподъёмную вековую скалу. Хоуп радостно и со всех ног подбежала к костру, без раздумий бросаясь в объятия к Клаусу и Ллойду одновременно. Ллойд при обнял сестрёнку, прижимаясь к отцу, а Элайджа со стороны с теплотой наблюдал за этой картиной, понимая, что его ночной ультиматум сработал. Две семьи, разделённые мирами, веками и проклятиями, в это утро окончательно и безвозвратно стёрли все границы. Израненная, кровоточащая тысячу лет душа Клауса и его измученное сердце впервые за всю историю полностью перестали болеть. Глубокие раны прошлого затянулись, уступая место чистой, искренней любви. Клаус уткнулся лицом в мягкие волосы Хоуп, крепко прижал к себе Ллойда и счастливо, со слезами облегчения на глазах, обнял в ответ своих любимых волчат, ради которых он теперь был готов перевернуть любую вселенную.

***

«Мудрость Мастера Ву, вечер у озера и невысказанная тайна Харуми»

Пока Майклсоны сидели у костра, крепко обнявшись и наслаждаясь первыми минутами искреннего семейного покоя, полог палатки неподалёку приоткрылся. Мастер Ву, бережно держа в руках большой поднос, вынес для всех свежезаваренный ароматный чай и тёплые рисовые лепёшки. Старый мастер Кружитцу не спеша подошёл к воссоединившейся семье, поставил угощение и мягко опустился на бревно рядом с Клаусом. Ву посмотрел на Клауса, на Ллойда и маленькую Хоуп, а затем с доброй, понимающей улыбкой произнёс: — Даже самое тёмное, пугающее прошлое абсолютно бессильно перед чистым рассветом новой, искренней семьи. В этих простых словах не было упрёка — Мастер Ву раз и навсегда принимал Древних вампиров как своих родных, стирая любые недопонимания между их мирами. Тишина у озера и старые раны Время пролетело незаметно. Лагерь снова погрузился в сумерки, а затем и в глубокую ночную тишину. Все уже давно разошлись по палаткам и крепко спали, утомлённые эмоциональным днём. Все, кроме Ллойда. Юный трибрид сидел на самом берегу лесного озера, подтянув колени к груди. В гладкой, зеркальной поверхности воды отражалась круглая луна, а лёгкий ночной ветерок приятно холодил лицо. Вдруг позади него послышался едва уловимый шорх травы. К нему тихо, словно боясь вспугнуть этот момент, подошла Харуми. Ллойд медленно перевёл на неё свой тяжёлый, уставший изумрудный взгляд, а затем снова отвернулся, уставившись в тёмную озерную даль. — Зачем ты пришла? — негромко, без прежней злости, но с глубокой обречённостью спросил Ллойд. Харуми аккуратно присела на траву рядом с ним. Её сердце бешено колотилось в груди. Она смотрела на его профиль и отчаянно, до дрожи в пальцах не хотела прямо сейчас говорить ему главную, пугающую правду — то, что она беременна от него. Девушка сглотнула застрявший в горле ком и тихо выдавла из себя: — Ллойд… Я Но парень мгновенно перебил её. Он резко повернулся, заглядывая ей прямо в душу своими пронзительными глазами, в которых сейчас читалась не демоническая ярость, а невыносимая человеческая боль. — Я любил тебя, Харуми. Любил искренне, всем сердцем, несмотря ни на что, — тихо, но с надрывом произнёс Ллойд. — Но каждый раз… каждый грёбаный раз ты меня ранишь. Снова и снова. Зачем, Руми? Зачем ты продолжаешь делать мне больно? Харуми замерла, не в силах отвести взгляд, а слова Ллойда тяжёлыми каплями падали в ночную тишину, требуя ответов, к которым она всё ещё не была готова.

***

«Я тебе не верю, Руми: Горькое признание и тени прошлого для Клауса»

Ночной воздух у озера казался ледяным, а давящая тишина буквально душила. Харуми смотрела в измученные глаза Ллойда, и её собственная душа разрывалась на части. Не выдержав этой невыносимой боли, понимая, что скрывать правду дальше — значит окончательно всё разрушить, девушка не сдержала слёз. Они хлынули из её глаз, блестя в лунном свете. — Ллойд… Я беременна, — сквозь рыдания, едва дыша, призналась она. — Я жду от тебя ребёнка. Ллойд в этот миг словно окаменел. Его сознание пронзила вспышка чистейшего шока. В голове пронеслась безумная, пугающая мысль: его колоссальное, сложное наследие вампира и оборотня теперь перейдёт к новому, совершенно невинному поколению. Пустой на самом дне его подсознания, ещё секунду назад готовый вырваться наружу от любого всплеска эмоций, внезапно затих. Древний Демон замер в глубоком, священном благоговении перед зародившейся новой жизнью. Ллойд медленно подался вперёд, словно у него подкосились ноги, отчаянно уткнулся лбом в плечо Харуми и горько, надрывно усмехнулся. Из его груди вырвался тяжёлый, рваный вздох. — Я тебе не верю… — глухо проговорил он в ткань её одежды. Харуми сильно вздрогнула, будто её ударили наотмашь. — Прости, — Ллойд прошептал это, не поднимая головы. — Но веру в тебя я потерял. Окончательно. И моё самое искреннее, единственное желание сейчас… это просто лишиться жизни. Чтобы всё это наконец закончилось. Он медленно отстранился, заставляя себя посмотреть в её заплаканное, бледное лицо. На его собственных губах застыла печальная улыбка. Ллойд бережно, с невероятной нежностью прикоснулся губами к её лбу, оставляя на коже прощальный поцелуй, и тихо выдохнул: — Моё сердце и душа до сих пор отчаянно тянутся к тебе, Руми… Но мой разум меня отталкивает. Прости. И прощай. Ллойд резко поднялся на ноги и, больше не оборачиваясь на беззвучно плачущую девушку, быстрыми шагами ушёл прочь, растворяясь в темноте по направлению к палаткам. Вековое эхо Клауса Он не знал, что в тени вековых деревьев, скрытый ночной прохладой, всё это время стоял Клаус. Благодаря своему идеальному первородному вампирскому слуху, он охранял покой сына после их тяжёлого ночного примирения и случайно подслушал весь этот разговор от первого до последнего слова. Клаус стоял неподвижно, сжимая кулаки. В его груди всколыхнулись старые, болезненные воспоминания. Этот разговор у озера, этот страх перед будущим ребёнком и разбитое доверие — всё это слишком сильно напомнило ему его собственные запутанные, безумные и трагичные отношения с Хейли Маршалл, когда они только узнали о скором появлении Хоуп. Первородный гибрид не стал вмешиваться и устраивать сцен. Он понимал, что сейчас Ллойду нужно побыть одному. Но Клаус уже твёрдо решил для себя: как только наступит утро, он обязательно подойдёт к сыну. Он даст Ллойду тот самый мудрый, выстраданный веками совет — совет о том, как, несмотря на разрушенные чувства к женщине, стать настоящим щитом для своего будущего малыша и защитить его от всех опасностей мультивселенной.

***

«Паранойя по наследству, крик отчаяния у леса и щит Лекси для Харуми»

Ранним утром Клаус нашёл Ллойда у самой кромки леса. Трибрид сидел на поваленном дереве, невидящим взором уставившись в гущу ветвей. Без лишних упрёков и нравоучений Первородный присел рядом и тихо, но искренне рассказал сыну историю рождения Хоуп. Он говорил о том, как появление дочери исцелило его собственную, казалось бы, навеки сломленную и ожесточённую душу. Клаус твёрдо пообещал Ллойду, что они встанут стеной и вместе защитят этого малыша, даже если Харуми навсегда останется для него в прошлом. Но эти слова, вместо того чтобы успокоить, стали последней каплей для перегруженной психики парня. Ллойд мгновенно вскочил, в ярости всплеснул руками и сорвался на оглушительный крик: — ДА ЧТО ВАМ ВСЕМ ВООБЩЕ ОТ МЕНЯ НАДО?! От этого надрывного, полного боли крика стоявшие неподалёку Первый Мастер Кружитцу, Ву и Гармадон одновременно вздрогнули. — Она манипулировала мной! — Ллойд резко развернулся и яростно указал рукой на застывшую команду ниндзя: Морро, Кая, Джея, Коула, Нию, Зейна и Пиксал. — Вы! Вы вечно твердили мне, постоянно давили, что она враг, что ей нельзя верить! А теперь?! Теперь вы все дружно давите на меня, заставляя принять её?! Монтгомери сделал осторожный шаг вперёд, протягивая руки: — Брат, успокойся, прошу тебя… — ДА Я СПОКОЕН! — бешено прорычал Ллойд, хотя его всего трясло. — Я не верю ей! Не ве-рю! Элайджа, наблюдавший за этой сценой со стороны, тяжело вздохнул и обречённо опустил голову. Он с пугающей отчётливостью понял, что история Майклсонов снова повторяется: вековая паранойя, недоверие и защитные механизмы Клауса в самый критический момент точь-в-точь передались и его сыну. Стефан Сальваторе стоял чуть поодаль и молчал — он, как никто другой в этом лагере, понимал Ллойда, помня свои собственные тёмные времена и глухую защиту от всего мира. — Хоть застрелите меня прямо здесь, но мне этот нагулянный ребёнок НЕ НУЖЕН! — выплюнул Ллойд в лицо ошарашенным близким. Мисако и Элара испуганно переглянулись, не зная, как реагировать на такие жестокие слова. Ллойд резко развернулся спиной к лагерю и быстрым, тяжёлым шагом поплёлся вглубь леса, желая скрыться от всех. Защита у ручья В это же время на другом конце лагеря, у лесного ручья, опустошённая и беззвучно плачущая Харуми столкнулась с Микой и Лекси. Заметив её бледность, дрожащие руки и абсолютно разбитое состояние, Лекси не позволила ей уйти. Свойственным ей напористостью и мягкостью вампирша буквально заставила девушку сесть на камень и выговориться. Когда Харуми, захлёбываясь слезами, во всём призналась и дрожащим голосом рассказала о беременности, Лекси на секунду замерла, но тут же решительно сжала её ладони. Лекси мгновенно взяла испуганную Харуми под свою личную опеку. Она ласково погладила её по плечу, а затем, бросив суровый взгляд в сторону лагеря, твёрдо заявила: — Тихо, девочка, успокойся. Теперь ты со мной. И я обещаю: я лично не позволю Ллойду совершать глупости из-за его ослиного упрямства и гордости. Мы со всем разберёмся.

***

«Чудовищные шрамы, исповедь суицидника и предел Стефана Сальваторе»

Стефан настиг Ллойда глубоко в лесу, у старого, поросшего мхом оврага. Трибрид шёл напролом, ломая ветки и не разбирая дороги. Сальваторе не стал перекрывать ему путь или хватать за плечи. Мягко, без малейшего давления, он пошёл рядом, делясь своим самым мрачным, выстраданным опытом «отключения человечности». Стефан тихим, гипнотическим голосом объяснял парню, что его жестокие слова о нерождённом ребёнке — это вовсе не истинные мысли, а лишь защитный, оглушительный крик первородного страха. Он искренне пытался помочь трибриду прийти в себя и сбросить это удушающее напряжение. Но Ллойд резко затормозил. Его плечи судорожно вздымались. Он повернул к Стефану бледное лицо и яростно прошептал, срываясь на хрип: — Я не верю тебе, Стефан… Хватит! Хватит с меня всей этой бесконечной, слащавой ЛЖИ! Оставьте меня в ПОКОЕ! Все вы! Сальваторе невольно вздрогнул от того, сколько чистой, концентрированной боли было в этом шёпоте. В этот момент даже Пустой на самом дне подсознания трибрида испуганно притих, не смея вмешиваться. Ллойд безумно усмехнулся. В его глазах вспыхнул опасный, лихорадочный огонёк. Он решил сорвать все маски и показать то, о чём его новоиспечённая семейка, ослеплённая обретенным счастьем, так удобно предпочла забыть. — Смотри, Стефан… Смотри внимательно на мою левую руку! — Ллойд с треском рванул рукав куртки вверх, оголяя предплечье. — ВОТ ЧТО ЭТА ПРОКЛЯТАЯ ЖИЗНЬ СО МНОЙ СДЕЛАЛА! Я не герой, Стефан! Я психопат… Я суицидник! Страшное напоминание Стефан невольно сфокусировал взгляд на обнажённой левой руке парня, и у него внутри всё похолодело. Рука Ллойда была буквально изуродована глубокими, старыми суицидальными шрамами. От самого запястья, через всё предплечье и поднимаясь до самого плеча, тянулись три чудовищных, невероятно глубоких и неровных следа от охотничьего ножа. Они шли параллельными, страшными багрово-белыми полосами, проходя в пугающей, смертельной близости от плечевой артерии. Было очевидно: тот, кто наносил эти удары, не просто пытался привлечь внимание — он искренне, отчаянно хотел прекратить своё существование, нажимая на лезвие со всей силы. Стефану, который за свою долгую жизнь вампира повидал немало ужасов, стало физически невыносимо снова видеть эти отметины. Ему, прошедшему через ад, стало по-настоящему страшно за этого девятнадцатилетнего парня, который запер себя в персональной преисподней, и чьи шрамы кричали о помощи громче любого человеческого голоса.

***

«Признание Сальваторе, усыплённый разум и временный щит Демона»

Лесная глушь давила своей зловещей тишиной, пока Ллойд тяжело дышал, выставив напоказ искалеченное предплечье. Стефан Сальваторе, не раздумывая ни секунды, сделал шаг вперёд. Он бережно, но мёртвой хваткой перехватил дрожащую руку трибрида, полностью закрывая своими тёплыми ладонями эти жуткие, рваные суицидальные шрамы. Стефан посмотрел парню прямо в глаза — честно, открыто, без тени жалости или осуждения. — Послушай меня, Ллойд, — тихо, но твёрдо заговорил Сальваторе. — Ты думаешь, что ты один такой? В начале своего вампирского пути, когда жажда крови и вина за содеянное разрывали меня на куски, я многократно пытался покончить с собой. Я искал солнца, искал любой способ прекратить этот ад в моей голове. Эти шрамы… это не клеймо психопата, Ллойд. Это не слабость. Это прямое, неопровержимое доказательство того, что ты оказался гораздо сильнее всей своей боли. Раз ты всё ещё стоишь здесь, раз ты всё ещё жив — ты победил ту тьму. Ллойд посмотрел на Стефана пустым, остекленевшим взглядом. На его бледных губах появилась едва заметная, пугающая улыбка, а из груди вырвался едва уловимый, леденящий душу шёпот: — Я не живой, Стефан… Я МЕРТВ. Сальваторе повторно вздрогнул. От этих слов, произнесённых с абсолютной, безжизненной уверенностью, у Древнего вампира по спине пробежал мороз. Он понял, что Ллойд находится уже не просто в депрессии — парень стоял в одном крошечном шаге от глубокого, необратимого психоза. Разум трибрида трещал по швам. Вмешательство Демона Видя, что его уникальный «сосуд» и названый названый младший брат стремительно летит в бездну безумия, Пустой больше не мог оставаться в стороне. Тёмная, древняя магия мягко, но молниеносно окутала сознание Ллойда изнутри. Демон аккуратно и бережно усыпил истерзанный разум парня, погружая его в глубокий, спасительный сон прямо внутри его собственной головы. В ту же секунду выражение лица Ллойда резко изменилось. Взгляд изумрудных глаз мгновенно стал холодным, вековым и бесконечно уставшим. Демон полностью взял ментальный контроль над телом. Пустой плавно, без лишней спешки высвободил руку из хватки Стефана. Он аккуратно, бережными движениями опустил порванный рукав одежды назад, скрывая страшные шрамы от чужих глаз, и тяжело вздохнул. — Ему сейчас нужна не твоя мораль, Сальваторе, и уж точно не лекции о ценности жизни, — устало, чужим, глубоким голосом произнёс Пустой, глядя на Стефана. — Парню нужна полная, абсолютная изоляция. Держать его подальше от Харуми, подальше от этой сумасшедшей семейки Майклсонов с их вековыми драмами. Ему нужен покой. Настоящий, глухой покой, пока его разум хотя бы немного не восстановится. Иначе от него ничего не останется. Стефан молча отступил на шаг, понимая, что в этот раз древний Демон прав как никогда.

***

«Уходи, малыш: Тьма подсознания и сломленная воля Ллойда»

Пока истерзанное тело Ллойда мирно спало под полным, бдительным контролем Пустого, сам парень очнулся в глубинах собственного подсознания. Вокруг простиралась пугающая, абсолютно тёмная и пустая комната без окон и дверей — идеальное отражение его нынешнего внутреннего состояния. Ллойд сидел на холодном невидимом полу, обняв колени, как вдруг тьма перед ним мягко заколебалась. Парень вздрогнул, столкнувшись с неожиданной ментальной проекцией. Перед ним соткался крошечный, тёплый огонёк чистой Энергии, который робко потянулся к нему, пытаясь согреть его искалеченную, промёрзшую до основания душу. Но самым потрясающим было то, что внутри этого сияния Ллойд отчётливо разглядел очертания лица маленькой девочки. Малышка смотрела на него невероятными, чистыми глазами редкого нефритового цвета — цвета, в котором причудливо слились его собственная зелёная магия и фамильный взгляд Харуми. Это была проекция его нерождённого ребёнка. Ллойд замер. Из его глаз медленно, одна за другой, потекли горькие слезы, обжигая щёки. Он судорожно вздохнул, закрывая лицо руками, и из его груди вырвался надрывный, уставший шёпот: — Я не верю… Прости, малыш, но у меня просто не осталось сил верить во что-то хорошее. Уходи. Пожалуйста, УХОДИ! Оставьте вы все меня наконец в покое… Огонёк испуганно дрогнул и отступил, угасая в непроглядном мраке, оставляя трибрида наедине с его персональным адом. Тайное убежище в глуши В реальности же Стефан Сальваторе без лишних вопросов согласился помочь Демону. Понимая, что Ллойда нужно срочно спасать от окончательного безумия, они вдвоём тайно увели спящего парня в заброшенную, полуразрушенную хижину в самой дальней, непролазной части леса, о существовании которой не знал никто из лагеря. Стефан добровольно взял на себя тяжёлую обязанность: он без устали охранял периметр хижины от возможных ищеек Майкла или взбешённого Клауса, а также добывал для Ллойда свежую кровь, чтобы поддерживать его физические силы. В это же время Пустой внутри ментального мира тратил колоссальные объёмы своей древней магии, буквально по кусочкам пытаясь «склеить» расколотый на части разум своего юного носителя. Однако упрямство Ллойда оказалось сильнее демонического сна. Проснувшись в темноте подсознания прямо перед Пустым, парень сжал кулаки. Его взгляд, несмотря на душевную пустоту, был непреклонен. — Я не соберусь здесь отсиживаться и прятаться, как трус, — глухо, но властно прошептал Ллойд, глядя прямо в чёрные глаза Демона. — Завтра на рассвете мы возвращаемся в лагерь. Мне плевать на последствия. Хотят они этого или нет — пусть эта жизнь ломает меня дальше. Мне уже нечего терять. Пустой лишь тяжело вздохнул, понимая, что воля трибрида, даже будучи сломленной, по-прежнему способна диктовать свои условия.

***

«Стена безразличия, три пощёчины у палаток и эхо Хейли Маршалл»

Ранним утром, когда лагерь едва начал просыпаться, Ллойд под молчаливым конвоем Стефана Сальваторе и бдительным ментальным надзором Пустого вернулся на поляну. Клаус, который всю ночь безумно, на грани паники искал сына по всему лесу, едва завидев его силуэт, тут же бросился навстречу. Однако Ллойд даже не замедлил шаг. Он прошёл мимо Первородного гибрида как мимо абсолютно пустого места, демонстрируя глухое, леденящее безразличие к своей новой семье. Этот мёртвый, отрешённый взгляд ранил Клауса в самое сердце — сильнее любого фатального клинка из белого дуба. Ллойд вернулся не для того, чтобы мириться. У него была чёткая, холодная цель. Он целенаправленно пересёк лагерь и нашёл Харуми, стоявшую возле палаток вместе с Лекси. Остановившись в шаге от неё, трибрид ледяным тоном, лишённым всяких эмоций, произнёс: — Я защищу этого ребёнка от Майкла Майклсона. Я не откажусь от него, кем бы он ни был. Но ты, Харуми… ты для меня отныне мертва. Забудь моё имя. Харуми, бледная, с покрасневшими от слёз глазами, судорожно выдохнула и сделала шаг вперёд: — Ллойд… это твой ребёнок! Он не нагулянный, слышишь? Он только твой! Вместо ответа Ллойд резко перехватил её тонкую руку и силой, намертво прижал её ладонь к своей широкой груди, прямо туда, где под рёбрами бешено и тяжело стучало его израненное сердце. — Как ты не поймёшь, Харуми… я не верю тебе. Не верю как женщине, — глухо, сдерживая подступающий рык, заговорил Ллойд, глядя ей прямо в душу. — Ты разбила мне сердце. Понимаешь? Разнесла в щепки. Когда-то я любил тебя искренне, чистой любовью. А ты… ты и он, — Ллойд на секунду обернулся и яростно указал пальцем на застывшего в стороне Гармадона, — вы оба меня ломали! Ты — когда была жестокой Молчаливой, он — когда был безжалостным воскрешённым монстром. У тебя всё получилось, Руми. Ты меня уничтожила. Ллойд смотрел ей в глаза, ещё сильнее, до боли прижимая её ладонь к своей груди, и из его уст вырвался самый страшный, ядовитый шёпот, на который его только способна была толкнуть паранойя: — Мы были близки всего трижды, Харуми. Всего три раза. Откуда мне знать, что этот ребёнок действительно от меня, а не нагулян где-то на стороне? Откуда мне знать, что это не очередная твоя грязная игра, чтобы просто привязать меня к себе, использовать моё великое трибридное наследие и манипулировать мной дальше?! Харуми замерла, хватая ртом воздух, словно ей не хватало кислорода. Из её глаз снова хлынули слёзы, но на этот раз — от дикой, незаслуженной обиды. — Ллойд, клянусь тебе… я действительно тебя люблю! По-настоящему, слышишь? Без масок, без лжи и без дурацких игр! Ллойд брезгливо, резко отпустил её руку и сделал шаг назад: — А я… я тебя больше не люблю. Что тебе вообще нужно от меня? В какую новую манипуляцию ты снова игра… Ярость бывшей принцессы Но Ллойд не успел договорить. Внезапно Харуми, ведомая чистой, неконтролируемой женской яростью и болью, с размаху дала ему хлёсткую, оглушительную пощёчину. Звук удара эхом разнёсся по затихшей поляне. Голова Ллойда от силы удара резко качнулась в правую сторону. Элайджа и Стефан, стоявшие неподалёку, потрясённо переглянулись, готовые в любую секунду перехватить Ллойда, если его Демон решит ответить. Клаус Майклсон сильно вздрогнул. В его голове сокрушительной вспышкой пронеслось воспоминание из его собственного прошлого: он точь-в-точь вспомнил, как покойная Хейли Маршалл точно так же лупила его самого, когда он смел сомневаться в её верности или пытался забрать Хоуп. Харуми на этом не остановилась. Тяжело дыша, она тут же выдала вторую пощёчину, от которой голова Ллойда с силой мотнулась уже в левую сторону. Парень даже не пытался защищаться или закрываться магией энергии. Следом, не давая ему опомниться, Харуми замахнулась и нанесла третью, самую тяжёлую пощёчину, вымещая в этих ударах всю свою боль за их разрушенное, но всё ещё живое прошлое.

***

«Граница безумия, ядовитая ревность и спасительный перехват Клауса»

После третьей хлёсткой пощёчины на поляне повисла мёртвая, удушающая тишина. Ниндзя и Древние вампиры застыли, не смея даже вздохнуть. Ллойд медленно повернул голову обратно, слизнул выступившую на разбитой губе кровь, сплюнул её на траву и уставился на Харуми абсолютно пустым, выжженным изнутри взглядом. В его израненной душе, подстёгиваемой паранойей Пустого и вековым страхом предательства, что-то окончательно перегорело. На его лице появилась уродливая, безумная усмешка. — А может… — ядовито, с издёвкой протянул Ллойд, прищурившись, — а может, ты его вообще от Монтгомери нагуляла, а? Скажешь, нет? Монтгомери, стоявший неподалёку, от таких слов аж пошатнулся. Его лицо перекосило от шока и искреннего возмущения: — БРАТ, ТЫ БОЛЬНОЙ?! Да у меня с ней в помине никогда ничего не было! Ты что вообще несёшь?! Харуми смотрела на Ллойда, и в её глазах слёзы боли мгновенно превратились в ледяное, опустошающее презрение. Она поняла, что перед ней сейчас стоит не тот любящий зелёный ниндзя, а ослеплённое злобой чудовище. — Знаешь что, Ллойд… — тихо, с трудом сдерживая дрожь в голосе, произнесла она. — Не веришь? Пускай. Мне уже глубоко плевать. Я сама воспитаю этого ребёнка. Без тебя. — О-о-о, вот это да! — Ллойд безумно всплеснул руками, его голос сорвался на дикий, истеричный крик. — Мне тут ещё одолжение делают! Да лучше я в глазах всего мира буду последним ублюдком, но на твои дешёвые махинации я больше никогда не поведусь! Беги к своему Монти, трахайся с ним дальше! ТЫ ТВАРЬ! ДУМАЕШЬ, Я СЛЕПОЙ?! ДУМАЕШЬ, Я НЕ УВИДЕЛ, КАК ТЫ И ОН… КАК ВЫ, МАТЬ ВАШУ, СМОТРИТЕ ДРУГ НА ДРУГА?! Лагерь ахнул от этой грязной, несправедливой вспышки ревности. А Ллойда уже несло по наклонной, его лихорадило от собственной уязвимости и неопытности, о которой он кричал прямо в лицо бывшей принцессе: — Как он ебётся, а?! Получше меня?! Ну конечно! Правильно, я же такой неопытный, наивный идиот, двигаюсь в этой жизни непонятно зачем и ради кого! Вмешательство отца Харуми зажала рот руками, готовая упасть в обморок от этой незаслуженной грязи, но Ллойд не успел выплюнуть новую порцию яда. Клаус Майклсон, который больше не мог со стороны наблюдать за тем, как его собственный сын сознательно уничтожает своё будущее и ломает жизнь любящей его женщине, решительно рванулся вперёд. С первородной скоростью он вырос прямо между ними. Клаус бережно, но властно отодвинул рыдающую Харуми себе за спину, перекрывая ей обзор, железной хваткой перехватил Ллойда за плечо и силой поволок упрямого трибрида в сторону, подальше от палаток и лишних ушей. Ллойд пытался вырваться, но хватка отца была каменной. Затащив сына вглубь деревьев, Клаус резко развернул его к себе, встряхнул и, глядя прямо в его безумные изумрудные глаза, жёстко, с непередаваемой вековой горечью отчеканил: — Заткнись! Заткнись и слушай меня сюда! Она бьёт тебя исключительно потому, что любит, и потому, что ты сейчас несёшь самый грязный, несусветный бред в своей жизни! Посмотри на меня! Я тысячу лет назад совершил точно такую же роковую ошибку с Хейли… Я сомневался, я бредил паранойей, я отталкивал её и едва не потерял Хоуп! Я прошёл через этот ад, сын. И я клянусь тебе, я ни за что на свете не позволю тебе повторить мою ошибку. Приди в себя!