«Глава 27. Раскол трибридной души, проклятая ложь и клеймо позора»

Клаус всё-таки бережно опустил сына на землю. Его счастливая отцовская улыбка мгновенно растаяла, уступая место тяжёлой, серой грусти. Ллойд уже повернулся, намереваясь уйти в палатку и попытаться уснуть, но звериные чувства трибрида мгновенно уловили, как резко изменилось настроение отца, как от Клауса повеяло леденящим одиночеством. Ллойд остановился и тихо, почти умоляюще прошептал: — Почему... почему ты один? Где Хоуп? Клаус горько, надломанно усмехнулся. В его тысячелетних глазах на секунду блеснула такая невыносимая, жгучая боль, что Ллойду показалось, будто его самого снова ударили колом. Первородный гибрид всплеснул руками, картинно и фальшиво изображая безразличие: — Оу-у-у, моя дочь? То есть... уже не моя. — Клаус безнадёжно махнул рукой и резко развернулся, собираясь уйти прочь в темноту леса. Но Ллойд не позволил ему сбежать. Трибрид молниеносно рванул с места, его ладонь перехватила плечо отца, останавливая его. Помня про личные границы и зная, как Клаус не любит, когда им управляют, Ллойд не стал разворачивать его силой — он сам смазался в воздухе и в долю секунды вырос прямо перед Клаусом лицом к лицу. — Неа, — твёрдо произнёс Ллойд, преграждая путь. — Говори, раз начал. Клаус тяжело посмотрел на сына сверху вниз, и в его голосе прорезались властные, холодные нотки: — Ллойд, это не твоё дело. И тебя это вообще не должно волновать. — Раз так... — Ллойд резко перебил его, и его изумрудные глаза опасно сузились. — Раз не должно волновать, значит, я для тебя просто пустое место?! Так, папа?! Ллойд в обиде развернулся, собираясь уйти навсегда, но теперь уже Клаус потерял контроль. Первородный молниеносно перехватил парня за плечи, с силой развернул к себе и, тяжело дыша от клокочущих внутри эмоций, выкрикнул прямо в лицо сыну: — Хочешь правды?! Вот тебе правда, в которой я технически даже не при чём! Хоуп сама отдалилась от меня! Она тянется к Элайдже, она считает его своим истинным отцом! А меня... меня она просто любит, наверное, как какого-то далёкого родственника. Она доверила свою хрупкую детскую душу ему, а не мне, и теперь счастливо играет с ним в шашки! — Клауса затрясло, из его груди вырвался горький, надрывный смешок. — И Хейли... Хейли ведь на самом деле всю жизнь любила Элайджу. А я был так... просто запасным вариантом, ошибкой на одну ночь! Клаус судорожно прикрыл глаза, шумно выдохнул, обессиленно отпустил плечи сына и снова развернулся, намереваясь скрыться среди деревьев. Ллойд застыл, крепко стиснув зубы до скрежета. В его голове бешено забегали мысли, а перед глазами встала недавняя сцена в кафе. Он больше не мог это копить в себе. — Постой! — крикнул Ллойд в спину отца. — Я должен сказать тебе правду! Клаус вздрогнул, остановился, но оборачиваться не стал. Спокойно, но с явным напряжением он спросил: — Какую ещё правду, Ллойд? Ллойд тяжело сглотнул подступивший к горлу ком и глухо произнёс: — Я час назад был в кафе... И Майкл сел за мой столик. Он... короче, он пытался натравить меня против тебя. Убеждал, какой ты ужасный. Но я послал его к чёрту. Я сказал ему, что забираю из тебя все эти грёбаные титулы скверны рода, позора и бастарда! Я сказал, что ты мой отец! Клаус застыл на месте, словно превратился в камень. Его широкие плечи опустились, а пальцы рук крупно, судорожно задрожали. С трудом сглотнув застрявший в горле ком, Первородный тихо, хрипло проговорил: — Глупо... Ты поступил невероятно глупо, Ллойд. Ллойд от таких слов застыл в оцепенении, а затем в нём вспыхнула дикая, яростная обида. В мгновение ока он снова оказался прямо перед Клаусом, крича ему в лицо: — Глупо?! Ты сказал — глупо?! Да пускай весь мир считает тебя чудовищем и позором, мне плевать! Но я — твоя кровь! И если ты изгой, Клаус... я буду изгоем вместе с тобой! Слышишь?! Вместе с тобой! Клаус медленно перевёл свой потемневший взгляд на сына, и в его голосе послышалась глубокая, усталая безысходность: — Это ведёт в никуда, Ллойд... Зачем тебе это клеймо? Зачем тебе ломать свою жизнь ради меня? Ллойд, окончательно потеряв контроль над эмоциями, резко выкинул руки вперёд и намертво схватил отца обеими руками за воротник его кожаной куртки, притягивая к себе: — Клеймо?! То есть ты хочешь сказать, что ты — моё клеймо?! Прекрасное, чёрт возьми, замечание! Хватит мне лгать! Хватит! Я знаю ВСЁ про твою сделку с Первым Мастером Кружитцу! Знаю про то, что я подкидыш в Монастыре! И знаю, что в конце концов мои биологические родители — это ТЫ и ХЕЙЛИ! А не Мисако и Гармадон! У них есть свой биологический сын, Монтгомери, но это не я! Клаус вздрогнул всем телом, его глаза округлились от первобытного ужаса, и он буквально застыл, не в силах пошевелиться. — Откуда... — едва слышно, испуганным шёпотом выдавил Клаус, смотря на Ллойда так, словно перед ним стоял призрак. — Откуда ты это знаешь?.. — Неважно! Услышал ваш разговор ещё в глубоком детстве, где ты, кстати, тоже был! — тяжело дыша, прорычал Ллойд, и из его груди вырвался надрывный всхлип. — Только вот скажи мне, отец... как так получилось? Как так, что Хоуп — первый твой ребенок, а я второй, а?! Как это правильно?! Да никак! Потому что я — твой ПЕРВЕНЕЦ! А Хоуп — вторая! Скажи мне... скажи, что это ещё неправда! Ответь мне! Клаус судорожно прикрыл глаза. Внутри него всё кричало от боли. Он прекрасно, до единой клетки понимал, что Ллойд говорит абсолютную правду. Ллойд — его первый сын, его гордость, его старший волчонок. Но признаться в этом сейчас... Клаус просто не мог. Срок проклятой сделки с Первым Мастером ещё не закончился, и если он нарушит слово, магия Кружитцу уничтожит Ллойда. Клаус был вынужден совершить самое страшное предательство. Он открыл глаза и мертвенно-бледными губами прошептал: — Ложь. Ллойд оцепенел. Он медленно приподнял бровь, не веря своим ушам, и тихо переспросил: — Что... Что ты сейчас сказал? В этот момент в голове трибрида раздался жуткий, издевательский и весёлый голос Пустого: «О-о-о, вот это драма! Настоящая мелодрама! Ну надо же, папочка открещивается от сыночка!» Клаус, с трудом сдерживая подступающие слёзы, чуть громче и твёрже повторил, вонзая нож в сердце собственного ребёнка: — Я не знаю, откуда ты взял этот бред, мальчик... Но всё это — ложь. Ты не мой сын. Ллойд вздрогнул всем телом, словно его насквозь пробили настоящим мечом. Лицо парня исказилось от невыносимой, сокрушительной ментальной боли. — Это... это не может быть ложью! — закричал Ллойд, и его голос сорвался на хрип. — Мои обращения... обычный человек или вампир не могут УНАСЛЕЛОВАТЬ ТВОЮ КРОВЬ! Хватит мне лгать! Я делал тест ДНК, слышишь?! И он показал, что ты мой отец на 99,9 процентов! А Гармадон там — ЧЁРТОВ НОЛЬ! Клаус до хруста сжал кулаки, пряча дрожь, и сквозь зубы выдавил последнюю, самую ядовитую ложь: — Ошибки случаются... Такое бывает у... И в этот момент время для них двоих словно замедлилось, превратившись в кошмарный сон. Клаус перевёл взгляд на лицо сына и в ужасе отшатнулся. По бледной левой щеке Ллойда медленно покатилась одна-единственная, ярко-красная кровавая слеза. Его лицо претерпело жуткий, пугающий эмоциональный раскол, разделивший его душу надвое. Правый глаз Ллойда полностью застелило непроглядное, адское чёрное демоническое пламя Пустого. А вот левый... левый глаз был по-настоящему ужасен: весь белок налился пульсирующей, ярко-красной вампирской кровью, а зрачок вспыхнул диким, золотисто-жёлтым огнём яростного оборотня. Даже его клыки разделились в этом безумном расколе: с правой стороны показался тонкий, леденящий вампирский клык Бездны, а с левой — толстый, хищный волчий клык Альфы. Это был полный, окончательный крах и раскол измученной души. Ллойд медленно разжал пальцы, отпуская куртку Клауса. Пялясь на отца своими кошмарными, разноцветными глазами, полными нечеловеческой боли и разочарования, трибрид начал медленно пятиться назад, шаг за шагом отступая в темноту. — Будь вы все прокляты... — сорвался с его губ тихий, разбитый шёпот. И в следующую секунду Ллойд молниеносно исчез, растворившись в воздухе на суперскорости. В лагере воцарилась гробовая, мёртвая тишина. Клаус Майклсон остался стоять посреди лагеря совершенно один, сжимая кулаки до крови от осознания того, что ради спасения сына он только что собственноручно уничтожил его сердце.

***

«Мертвенный холод, триумф Бетховена Безды и проклятый черновик»

Оказавшись в глубокой чаще ночного леса, Ллойд резко затормозил, и под его подошвами взметнулись мокрые листья. Вокруг выла буря, но трибрид не замечал дождя. Сейчас он вообще не чувствовал привычной, горячей и праведной ярости. Вместо неё всё его существо до самых костей затапливал леденящий, мертвенный, космический холод. Ему казалось, что его стёрли. Аннулировали как личность. Вышвырнули из реальности. Все его детские воспоминания, тайные ночные слёзы в Монастыре, многолетние надежды на обретение настоящего, любящего отца и, наконец, этот несчастный, смятый в кармане листок со стопроцентным тестом ДНК... Всё это Клаус Майклсон только что перечеркнул одним-единственным, безжалостным словом. «Ложь». Из груди Ллойда вырвался глухой, свистящий хрип. В эту секунду он отчётливо осознал: его предали абсолютно все. Все в обеих вселенных. Для Ниндзяго он был лишь вечным должником и оружием спасения, а для Древних — досадным недоразумением, от которого поспешили откреститься. И следом за этим холодом пришёл удушающий, липкий стыд. Ллойду было адски, до тошноты стыдно за свою минутную слабость. Он ведь только что, как преданный дурак, кричал Клаусу в лицо, что готов разделить с ним его проклятое клеймо! Защищал его перед Майклом в кафе, не боясь белого дуба, вывернул перед ним свою израненную, кровоточащую душу... А его просто брезгливо оттолкнули. Назвали сумасшедшим, выставили фантазёром и глупцом. Ллойд обхватил голову руками, чувствуя себя жалким, грязным подкидышем, которому хозяева жизни наконец-то указали на его истинное место — на коврике у порога. «Ха-ха-ха! Ну что, мой маленький, наивный герой?» — Бездна внутри его разума зажглась багровым огнём, и Пустой оглушительно, торжествующе заревел, празднуя свою окончательную победу. — «Я же говорил тебе! Мы же предупреждали! Ты никому не нужен, Ллойд! Твой драгоценный папочка — обычный трус и лжец! Он испугался тебя! Посмотри на него, он бросил тебя ради своей чистокровной, идеальной принцессы Хоуп! А ты для него — пустое место!» Этот издевательский внутренний голос симбионта мёртвой хваткой переплелся с его собственной человеческой болью. Разум Ллойда буквально трещал по швам, он физически задыхался, сходя с ума от этого чудовищного ментального раскола. Чёрное пламя Пустого выжигало мысли справа, а вампирская жажда крови и волчье безумие разрывали левую сторону его сознания. В нём, заглушая голоса, яростно закричала отвергнутая кровь первенца. Ллойд упал на колени прямо в грязь, тяжело опираясь на дрожащие руки. Животная, первобытная обида истинного Альфы, которого вожак выгнал из стаи, заставила его клыки сжаться до жуткого, пугающего крошева. Парень до крови прикусил губу. Клаус просто выбрал Хоуп. Свою законную, правильную, каноничную дочь, с которой так мирно играть в шашки. А от него, от Ллойда, избавился как от ненужного, дефектного, бракованного черновика, который случайно испортил идеальную историю семьи Майклсонов. Ллойд поднял лицо к чёрному небу, и дождь смывал с его щёк кровавые слёзы. Медленно, капля за каплей, в его измученную голову закралась самая страшная, финальная мысль. Он начал верить, что с ним действительно что-то не так. Раз даже его биологический отец-гибрид — первородный монстр, который сам веками творил ужасы, убивал тысячи людей и считался главным чудовищем в мире — назвал результаты ДНК-теста ошибкой и брезгливо отказался от родного сына... значит, Ллойд действительно хуже любого монстра. Значит, он — какая-то аномальная, проклятая, мерзкая ошибка самой природы. Существо, созданное из хаоса, Тьмы и первородной скверны, у которого с самого рождения нет и никогда не будет права на такую простую, человеческую любовь.

***

«Проклятие Патриарха, зеркало Майкла и выжженное королевство»

Как только Ллойд растворился в ночной темноте, лагерь мгновенно накрыло звенящей, мертвенной тишиной. И в ту же секунду Клауса с головой накрыла лавина дикого, первобытного, парализующего страха. Он стоял неподвижно, но внутри всё ходило ходуном. Тысячелетний гибрид прекрасно понимал, в каком ужасающем состоянии сейчас находился Ллойд. Трибрид был сломан, расколот на части, и на пике этого безумия Бездны он мог натворить всё что угодно — вплоть до непоправимого. Клауса начало крупно, судорожно трясти, в ушах поднялся оглушительный, тонкий звон, а волчья кровь внутри закипела так сильно, что он был готов закинуть голову назад и дико, раненым зверем завыть на полную луну от собственного абсолютного бессилия и удушающего ужаса перед проклятой древней сделкой. Клаус медленно опустил голову, посмотрел на свои дрожащие ладони и в этот миг всем сердцем, всей своей бессмертной душой презрел самого себя. Он — Никлаус Майклсон! Великий и ужасный Первородный Король, перед которым трепетали целые поколения вампиров и ведьм! И что теперь?! Он испугался... Испугался условий контракта и магии Первого Мастера Кружитцу. Он струсил, пошёл на поводу у обстоятельств и своими собственными руками хладнокровно сломал жизнь своего сына. В этот момент Клаус почувствовал, как по его спине пробежал леденящий ужас. Он посмотрел в невидимое ментальное зеркало и увидел там... его. Майкла. Клаус ощутил себя точной, омерзительной копией своего отчима — таким же безжалостным, жестоким палачом, который вместо защиты заставил собственного ребёнка захлёбываться кровавыми слезами разочарования. «Это мой сын! Мой мальчик! Мой первенец!» — истошно, до хрипа кричало и билось в закрытые двери разума всё его отцовское существо. — «Он защитил меня! Он пошёл против Майкла в том кафе! Он готов был забрать себе мои титулы скверны и позора, готов был стать чёртовым изгоем вместе со мной, лишь бы я не был один!» Осознание того, насколько безгранично, слепо и отчаянно Ллойд был предан ему, и как хладнокровно, зверски Клаусу только что пришлось эту святую преданность растоптать ногами, сжигало Первородного заживо, превращая его органы в тлеющий пепел. Но Клаус не был бы собой, если бы его боль не трансформировалась в нечто смертоносное. Прямо в этот момент его удушающее горе мгновенно, со свистом переросло в глухую, слепую, убийственную ярость против Первого Мастера Кружитцу и Майкла. Клаус до крови сжал кулаки, так что когти вонзились в кожу. Его глаза вспыхнули диким, гибридным золотом. Он безмолвно поклялся себе прямо здесь, на этой земле: как только срок этой проклятой сделки истечёт до последней секунды, он лично уничтожит, разорвёт на куски и сотрёт в порошок любого, кто посмеет встать между ним и его сыном. Даже если ради этого триумфа ему придётся дотла сжечь оба этих чёртовых мира! Силы резко оставили Первородного. Великий гибрид покачнулся и тяжело, со стоном упал на колени прямо посреди пустого лагеря, пачкая руки в сырой земле. В эту ночь тысячелетний монстр чувствовал себя абсолютно, до звенящего дна опустошённым. Всё его мнимое величие рассыпалось в прах. Хоуп навсегда отдалилась от него, выбрав тихую гавань в лице Элайджи. Хейли... Хейли на самом деле всю жизнь любила его брата, оставив Клаусу лишь роль запасного варианта. А Ллойда — своего единственного, верного, любящего старшего волчонка — он только что с мясом вырвал из сердца и прогнал сам. Вокруг выл ветер, смывая следы трибрида, а Клаус Майклсон сидел на коленях в грязи, погружаясь в полное, беспросветное и леденящее одиночество, которого он так боялся всю свою бесконечную жизнь.

***

«Материнский инстинкт Бездны, объятия белого дуба и смертный сон»

Ллойд сидел на коленях посреди глухой чащи под проливным, леденящим дождём, тяжело дыша и судорожно сжимая смертоносный обломок кола обожжённой, покрытой волдырями ладонью. Его лицо искажал жуткий, нечеловеческий оскал. Правый глаз парня полыхал непроглядным, адским чёрным пламенем Пустого, а левый — был до предела налит пульсирующей, багровой вампирской кровью со светящимся золотым зрачком оборотня. Ментальный ад внутри его черепной коробки достиг своего пика: сотни чужих, ядовитых голосов кричали, шептали и смеялись так оглушительно, что трибрид просто не выдерживал этого издевательства. Разум плавился. Не помня себя от удушающей боли, Ллойд медленно, дрожащей рукой занёс острое дерево над собственной грудью. Ему больше ничего не было нужно. Он просто хотел выключить эту невыносимую, разрывающую ментальную агонию, крепко уснуть и больше никогда, никогда в жизни не просыпаться. — Глупец... — сорвался с его окровавленных губ тихий, надорванный шёпот, потерявшийся в шуме ливня. — Какой же я... глупец... Ллойд зажмурился и сознательно, с силой вонзил остриё белого дуба себе в грудную клетку. Он не стал бить до конца, наполовину остановив руку — смертоносный древний яд мгновенно начал медленно, мучительно выжигать трибридное сердце. Вокруг раны по коже поползли иссиня-чёрные, гнилые вены, Ллойд судорожно выгнулся, из его горла вырвался хриплый, захлёбывающийся стон. Он делал это осознанно, жестоко наказывая самого себя за то, что вообще посмел надеяться на фальшивую отцовскую любовь Клауса Майклсона. И прямо в этот момент внутри Бездны что-то с треском сломалось. Пустой, который ещё минуту назад издевательски насмехался над парнем, внезапно осознал, что совершил страшное — он слишком сильно подлил масла в этот ментальный огонь и перешагнул черту. Видя, как Ллойд стремительно угасает, внутри древней сущности лавиной включился глухой, яростный материнский инстинкт, смешанный со жгучим страхом и отцовской любовью. В голосе Пустого, обычно холодном и саркастичном, сейчас звенела чистая, первобытная паника: «Ллойд... Ллойд, прости меня, мелкий! Не делай этого, умоляю тебя!» — испуганным, дрожащим шёпотом взмолился Пустой прямо в его подсознании, и в этом крике было столько искренней, отчаянной нежности. — «Я люблю тебя, слышишь?! Ты мне как сын! Прошу тебя, Ллойд, убери эту грёбаную зубочистку! Не смей умирать, слышишь?!» Но Ллойд его уже не слышал. Он был за чертой. Трибрид безумным взглядом посмотрел на свои удлинившиеся когти и волчьи клыки. Раз он — вселенская ошибка, раз его кровь не нужна родному отцу, раз он проклят всеми мирами — значит, нужно полностью уничтожить эту силу. Ллойд, превозмогая жгучий яд, стиснул зубы и с новой, безумной силой надавил колом на грудь. Раздался жуткий, отчётливый хруст трескающихся костей. Белый дуб начал буквально дымиться и обугливаться от его собственной, колоссальной трибридной ярости и магии Бездны, выжигая первородную скверну. Лицо Ллойда было полностью залито слезами и дождём. Его обожжённая рука напряглась, собираясь совершить последний, финальный и резкий удар прямо в сердце... Но в самый последний миллиметр Пустой применил всю свою колоссальную тёмную силу и намертво заблокировал собственное тело трибрида. Пальцы парня застыли, словно скованные железными кандалами. Пустой внутри его мозга яростно, до ушной боли рявкнул, перехватывая контроль над мышцами: «НЕТ! Ты не умрёшь из-за этого первородного лжеца! Слышишь меня?! Мы выживем, Ллойд! И мы заставим их всех... ВСЕХ заплатить за твои слёзы!» С дикой силой Пустой заставил руку Ллойда разжаться, и первый обломок кола с коротким свистом отлетел далеко в сторону, затерявшись в мокрой траве. Но Ллойд уже был полностью опустошён. Силы покинули его, а яд в венах продолжал медленно циркулировать. Не в силах больше бороться ни с Пустым, ни с целым миром, парень безвольно повалился на бок, ложась прямо на сырую, холодную землю и подгибая колени. Дрожащие пальцы нащупали в кармане куртки второй, запасной обломок кола. Ллойд не стал бить им резко. Он просто аккуратно, бережно прижал проклятое дерево к своей израненной груди, позволяя ядовитой магии белого дуба медленно, капля за каплей, просачиваться сквозь кожу в его кровь. Его веки налились свинцом. Окаменевшее тело Ллойда стремительно покрывалось смертоносными, пульсирующими чёрными венами вампирской агонии, а его измученное, истерзанное сознание под тихий, панический плач Пустого медленно и безвозвратно уходило в спасительную, леденящую тьму...

***

«Первобытная охота, вихри из листьев и каноничный пепел»

Прямо посреди опустевшего лагеря Клаус резко закинул голову назад, и из его груди вырвался яростный, глухой рык. В ту же секунду его кости с жутким хрустом начали переламываться: великий Первородный Король прямо на бегу упал на четыре лапы, мгновенно обращаясь в огромного, свирепого волка. Оказавшись в шкуре зверя, он низко опустил морду к сырой земле и начал бешено, судорожно втягивать ноздрями влажный ночной воздух. И тут его рецепторы обожгло. Среди запахов сырости и озона Клаус поймал тонкий, едва уловимый, но ни с чем не сравнимый аромат уникальной трибридной крови Ллойда... вперемешку со сладковатым, смертоносным шлейфом яда белого дуба. Древнее сердце Клауса пропустило глухой, болезненный удар. Земля ушла у него из-под лап. Он мгновенно понял: его сын ранен, его мальчик прямо сейчас умирает! Словно безумный, Клаус на полной скорости понёсся сквозь непроглядный ночной лес. Кровь Альфы бурлила, он не разбирал дороги и на огромной, таранной силе сшибал мощными волчьими плечами вековые деревья, оставляя за собой лишь треск ломающихся брёвен. В следующее мгновение Клаус принял свой человеческий облик, но не остановился ни на долю секунды. Он буквально смазывался в воздухе, используя первородную супер скорость на таком запредельном максимуме, что за его спиной поднимались настоящие ураганные вихри из сорванных осенних листьев и мокрой земли. — ЛЛОЙД! — истошно, срывая голосовые связки, закричал Клаус на весь полыхающий грозой лес. — Ллойд! Отзовись, сынок! Его первородный, чуткий слух до боли в барабанных перепонках ловил каждый шорох, каждый всплеск дождевой капли, но ответом ему был лишь вой ветра. Клаус был уже на самой грани истинного, кровавого безумия — он был готов голыми руками перевернуть каждый проклятый камень в этом лесу, разорвать саму землю, лишь бы найти своего первенца. На бегу Клаус судорожно зажмурился и попытался отчаянно достучаться до сознания Ллойда через их общую, кровную волчью связь стаи. Он изо всех сил вбивал в ментальный канал мысленные импульсы, до краёв наполненные удушающим отцовским отчаянием: «Сынок, стой! Прошу тебя, остановись, не смей ничего с собой делать! Слышишь меня?! Живи!» Чтобы не потерять направление, Клаус ориентировался по тяжёлым, удушливым вспышкам тёмной энергии Бездны, которые Ллойд в своей агонии невольно оставлял в воздухе, словно чёрные, тлеющие искры. Первородный бежал вперёд, а перед его глазами, выжигая остатки разума, раз за разом вставала одна и та же кошмарная картина: Ллойд, его старший волчонок, лежит в грязи, его грудь насквозь пробита белым колом, а прекрасное лицо стремительно трескается и рассыпается в серый, безжизненный пепел... Этот самый страшный, каноничный, вековой страх Клауса Майклсона — страх навсегда потерять свою семью и остаться в абсолютном одиночестве — придал ему невиданную, поистине божественную скорость. Великий гибрид преодолевал километры густой чащи за считанные секунды, наплевав на законы физики и ментально моля всех существующих богов обеих вселенных лишь об одном: чтобы его мальчик, его драгоценный первенец, был всё ещё жив.

***

«Объятия сквозь бурю, клятва Альфы и исцеляющая аура»

Клаус на безумной скорости вылетел на небольшую, скрытую туманом поляну и резко замер. Мир для Первородного гибрида в ту же секунду словно остановился, превратившись в немую, застывшую картинку. В самом центре, прямо в грязной луже под проливным дождём, неподвижно лежал Ллойд, а из его груди зловеще торчал обломок обгоревшего кола из белого дуба. Из груди Клауса вырвался дикий, душераздирающий, полный первобытной боли и ярости крик, содрогнувший вековые деревья. Не помня себя от ужаса, он в один вампирский рывок пересёк поляну и бросился к телу сына, падая перед ним на колени. Ллойд лежал абсолютно беспомощный, едва дыша; смертоносный яд белого дуба сковал его мышцы, а чёрные вены на коже медленно пульсировали. Его кошмарные, разноцветные глаза от сильной слабости начали гаснуть, разнородная магия отступала, и зрачки медленно принимали свой нормальный, привычный глубокий зелёный цвет. Клаус дрожащими руками аккуратно, бережно приподнял его с мокрой земли и взял на руки — точно так же, как в их недавней шуточной игре в лагере, но теперь его лицо было искажено бесконечной, удушающей скорбью. Первородный судорожно прижал парня к себе, поцеловал его в холодный лоб и со слезами на глазах надрывно прошептал: — Ты мой первенец... Господи, как бы я хотел кричать об этом на весь мир... Но Ллойд слышал этот голос лишь как сквозь тяжёлый, полузабытый сон, совершенно не до конца понимая смысл этих слов. Сознание трибрида туманилось, но дикая обида всё ещё жгла изнутри. Собрав последние, крошечные остатки сил, Ллойд попытался слабо оттолкнуть отца, хрипя и захлёбываясь дождём: — Уходи... Уходи, пусти меня! Я ведь для тебя... просто ложь! Ошибка! Уходи! Но Клаус не отступил. Он намертво перехватил бьющиеся ладони сына, силой прижал их к своей кожаной куртке, прямо к своему бьющемуся сердцу, и полностью накрыл Ллойда своим телом, закрывая его от леденящих капель ливня. Клаус судорожно сглотнул подступившие слёзы и тихо, но твёрдо заговорил, смотря в тускнеющие зелёные глаза: — Я совершил ужасную, непростительную вещь, Ллойд... Но это не ложь. Твой тест ДНК... Правда в том, что сейчас слишком, слышишь, слишком опасно раскрывать все карты! На кону стоит твоя жизнь. Наберись терпения, мой мальчик, умоляю тебя... Скоро этот ад закончится, и я сам, лично всё тебе расскажу. Одним резким, точным движением Клаус вырвал проклятый обломок белого дуба из груди сына и с омерзением выкинул его прочь в кусты. Свободной рукой он с новой силой прижал Ллойда к своей широкой груди, утыкаясь носом в его насквозь мокрые, растрёпанные чёрные волосы. Клауса крупно, судорожно трясло от пережитого кошмара. Ллойд всё ещё не сдавался — он продолжал слабо вырываться, беспомощно бил отца кулаками по плечам, пытаясь вырвать свою расколотую душу из этих удушающих объятий. Но Клаус держал железной, первородной хваткой, не позволяя ему сбежать, и непрерывно шептал прямо в ухо: — Тише, волчонок, тише... Я здесь. Я держу тебя. Обещаю тебе, всё встанет на свои места, слышишь? Всё будет правильно. Просто верь мне... Умоляю тебя, живи! Клаус мягко, но настойчиво взял бледное лицо Ллойда в свои ладони, приподнимая его голову и заставляя парня посмотреть прямо в свои глаза, до краёв наполненные горькими отцовскими слезами. — Посмотри на меня, — сокрушённо, но с величайшей гордостью выдохнул Первородный. — Я никогда... слышишь меня?.. Никогда в жизни не отрекался от своей крови. Но сейчас над нами обоими висит петля. Дай мне немного времени, сынок. Клаус снова притянул его к себе и крепко, до хруста рёбер прижал израненного парня к своему сердцу. Ллойд, полностью обессилев от борьбы и боли, уткнулся носом в его плечо. Он тихо, надрывно хныкал, чувствуя, как его расколотая трибридная душа медленно собирается по кусочкам. Клаус непрерывно и нежно гладил его по голове, перебирая мокрые пряди, и в этот момент он на полную мощность выпустил наружу свою древнюю, тёплую и могущественную ауру Альфы. Эта первобытная отцовская магия вожака окутала Ллойда невидимым коконом, мгновенно утихомиривая крики Пустого в его голове, заживляя чёрные вены и возвращая парню ментальную стабильность и покой. Ллойд постепенно затих, его дыхание выровнялось, и он тяжело уснул на плече отца, зная, что теперь он в безопасности. А Клаус Майклсон, крепко сжимая в объятиях своего спящего первенца, мрачно, зловеще и обещающе посмотрел сквозь стену дождя в глухую темноту ночного леса, готовый разорвать любого, кто посмеет отнять у него этого мальчика.

***

«Сакральный глоток, первородное исцеление и узы двух Альф»

Прошло около тридцати минут. Гроза над лесом постепенно утихала, сменяясь глухим, размеренным шумом падающих капель. Дыхание Ллойда, бережно зажатого в стальных отцовских объятиях, хоть и выровнялось благодаря исцеляющей ауре Альфы, всё ещё оставалось свистящим, слабым и тяжёлым от глубокой, обожжённой раны в груди. Парень больше не плакал, но из его груди всё ещё изредка вырывались тихие, надрывные, бессознательные всхлипы, заставлявшие сердце Клауса болезненно сжиматься. Первородный гибрид продолжал сидеть на мокрой земле, баюкая своего измученного первенца и согревая его своим теплом. Вдруг Клаус резко замер, его тело окаменело, а из горла вырвался едва заметный, приглушённый вздох. Он судорожно сглотнул, почувствовав, как кожу на его правом запястье внезапно пронзила острая, леденящая вспышка боли. Медленно, боясь сделать лишнее движение, Клаус перевёл свой потемневший взгляд вниз, на лицо сына, и буквально затаил дыхание. Ллойд, всё ещё находясь в полузабытые, инстинктивно вонзил свои острые вампирские клыки прямо в запястье отца. Трибрид жадно, но при этом удивительно мягко придерживал сильную руку Клауса обеими ладонями у своих губ, утыкаясь лбом прямо в его широкую грудь. Из прокушенных вен Первородного хлынула густая, горячая, пропитанная чистой магией кровь, и Ллойд начал делать глубокие, влажные, размеренные глотки. Он пил саму жизнь своего отца, впитывая тысячелетнюю регенерацию, чтобы выжечь из своих вен остатки смертоносного яда белого дуба. На глазах Клауса снова выступили слёзы, но в этот раз — это были слёзы облегчения и бесконечной, удушающей нежности. Он ласково прижал спящего парня покрепче к себе, свободной рукой нежно поглаживая его по мокрым чёрным волосам, и хрипло, едва слышно прошептал прямо в макушку: — Пей, сынок... Пей, набирайся сил, мой мальчик. Спасибо... Спасибо тебе, что не оттолкнул меня. Клаус чувствовал, как с каждым глотком Ллойда чёрные вены на теле парня стремительно исчезают, а рана на груди затягивается, возвращая ему прежнюю силу. Но в следующую секунду Первородный Король резко вздрогнул, и по его спине пробежали покалывающие мурашки. Он отчётливо почувствовал, как длинные вампирские клыки его сына мягко втянулись обратно в десна, высвобождая разорванную плоть. Но его маленький старший волчонок не остановился. Плотно прижавшись губами к кровоточащему запястью отца, Ллойд продолжал делать всё такие же мерные, жадные, глубокие глотки, принимая его кровь уже своей чистой, человеческой и волчьей сутью. Для Клауса это был окончательный, сокрушительный удар по его тысячелетнему одиночеству. Ллойд пил его кровь не из-за вампирского голода — он пил её как его истинное продолжение, как первенец, принимающий силу своего Альфы. Они были одной крови, одной стаей, и теперь эту священную связь не могла разрушить ни одна проклятая сделка в мире.

***

«Золотой взгляд волка, исцеляющее пламя Бездны и изумрудный покой»

Ллойд плотно прижимался губами к кровоточащему запястью отца, продолжая делать мерные, глубокие, жадные глотки уже не как кровожадный вампир, а как человек и истинный оборотень, впитывая первородную силу своего Альфы. Гроза окончательно стихла, и в этой лесной тишине время для них двоих словно замедлилось, превратившись в зыбкую, сакральную киноленту. Вдруг, словно в замедленной съёмке, Ллойд медленно, с трудом приоткрыл веки. Его зрачки больше не горели адским огнём Бездны — они светились чистым, глубоким, золотисто-жёлтым волчьим светом. Ллойд поднял лицо и посмотрел прямо в затуманенные слезами глаза отца. В этом взгляде не было ни капли прежней угрозы, ярости или безумия. Нет. В этих золотых глазах сейчас отчётливо, кричаще читалось всё то, что трибрид не мог выразить словами: «Ты сделал мне больно... Ты оттолкнул меня своими жестокими словами, папа... Но моя кровь всё равно знает правду. Моя кровь знает, что ты мой настоящий отец. И я никогда не брошу тебя, что бы ты ни говорил...» Клаус замер, боясь даже вздохнуть, чувствуя, как его собственное сердце разрывается на тысячи осколков от этой безграничной, всепрощающей сыновней любви. А Ллойд снова мягко прикрыл глаза и нежно, бережно продолжил пить, аккуратно придерживая сильную руку Клауса своими ладонями у самых губ, словно величайшую драгоценность в мире. Насытившись и окончательно выжжав яд белого дуба из своего организма, Ллойд медленно, плавно отстранился от его руки. Но уходить в сон он не спешил. Парень мягко, невесомо провёл своей ладонью по искусанному, окровавленному запястью Клауса. И в ту же секунду из его пальцев вырвалось его чёрное демоническое пламя Пустого. Но эта древняя тьма Бездны, обычно уничтожающая всё на своём пути, сейчас вела себя иначе. Тёмный огонь не обжёг — он окутал кожу Первородного густым, мягким, убаюкивающим теплом. По телу великого Короля Майклсона мгновенно пошла мощная, дрожащая волна мурашек. Клаус с замиранием сердца смотрел, как под воздействием магии его сына рваные раны от клыков на его запястье затянулись за доли секунды, бесследно исчезая и не оставляя после себя даже малейшего шрама. Ллойд забрал его боль, исцелив отца в ответ. Из груди трибрида вырвался тихий, долгий и облегчённый выдох. Вся тяжесть этой кошмарной ночи наконец-то отпустила его измученную душу. Ллойд едва заметно приоткрыл один изумрудный глаз, преданно посмотрел на Клауса и едва слышным, сонным шёпотом произнёс: — Спасибо... Спасибо, что пришёл. Его веко закрылось, и Ллойд окончательно, глубоко заснул, расслабившись на широкой груди отца. Он больше не всхлипывал. Его расколотая трибридная душа наконец-то обрела абсолютный, ментальный покой под защитой своего Альфы. А Клаус Майклсон продолжал бережно укачивать своего спящего первенца, глотая беззвучные слёзы и точно зная, что теперь весь мир может повернуться к ним спиной — они выстоят, потому что их кровь больше невозможно обмануть.

***

«Песня одной крови, приговор одиночеству и истинный дом»

Клаус продолжал сидеть на сырой земле, намертво, до хруста рёбер вжимая расслабленное тело сына в себя и уткнувшись носом в его промокшую макушку. Сильный, вековой гибрид больше не пытался казаться невозмутимым Королем — его широкие плечи судорожно, крупно содрогались от беззвучных, горьких всхлипов. Но Ллойд не спал. Находясь в этом коконе из тепла и успокаивающей ауры Альфы, трибрид отчётливо чувствовал каждую эмоцию отца: этот дикий, удушающий страх Клауса, который до безумия боялся потерять своего мальчика, его раскаяние и его одиночество. Медленно, преодолевая остаточную слабость от яда белого дуба, Ллойд поднял свои дрожащие руки и крепко, уверенно обнял Клауса в ответ, утыкаясь лицом в его шею. Первородный Король резко вздрогнул от этого неожиданного ответного тепла. Он шумно сглотнул подступивший к горлу ком, отстранился на пару сантиметров и заглянул в лицо сына, потрясённо прошептав: — Ты... ты не спал, да? На протяжении всего этого времени? Ллойд посмотрел на него своим чистым, глубоким изумрудным взглядом и тихо, но поразительно твёрдо проговорил: — Не спал. И раз уж мы здесь, папа... Запомни раз и навсегда. Мне не нужна твоя корона. Мне не нужно место вожака в твоём Новом Орлеане, и мне плевать на твои титулы. Мне нужен ты. Мне нужен мой папа. Ллойд ненадолго замолчал, давая Клаусу осознать эти слова, от которых у Первородного буквально остановилось сердце. А затем трибрид аккуратно убрал одну руку с его плеча и плотно приложил свою ладонь прямо к груди Клауса, в область его бьющегося первородного сердца. Посмотрев отцу в самую душу, Ллойд едва слышно, но до безумия проникновенно прошептал: — А тест ДНК... Он здесь, Никлаус. Он в твоём сердце. Не на том дурацком, смятом листке бумаги, а в тебе самом. Каждый раз, когда ты был рядом, даже когда мы ругались — я подсознательно чувствовал себя дома. Ты для меня — защита и спасение. Когда ты только появился в этом лагере, я злился, отталкивал тебя, скалился и выпускал клыки... Но стоило мне сегодня оказаться в твоих объятиях стоило тебе прижать меня к себе сквозь этот дождь, как я почувствовал твой родной запах. Я почувствовал, как моя трибридная кровь поет точно ту же песню, что и твоя. И я всё понял, папа... Всё до единого слова. Ллойд внезапно замолчал, смутившись от собственной предельной откровенности, и на секунду опустил голову, пряча взгляд в мокрую землю. Но затем, переборов минутную робость, он снова поднял лицо и открыто, с бесконечным доверием и любовью посмотрел прямо в глаза своего отца, замирая в ожидания его ответа.

***

«Слёзы Первородного, отражение в зеркале и тихий смех сквозь бурю»

Клаус, слушая каждое пронзительное слово Ллойда, чувствовал, как его израненную, тысячелетнюю душу буквально разрывает на куски от жгучего, удушающего стыда. Всего полчаса назад он, испугавшись контракта, хладнокровно назвал сакральный тест ДНК глупым «бредом» и заставил своего собственного, ни в чём не повинного сына захлёбываться кровавыми слезами разочарования. Великий Первородный Король не выдержал. Защитная броня монстра рассыпалась в прах. Сломленный этой безграничной, святой сыновней любовью, Клаус бессильно упал лицом прямо в мокрое плечо Ллойда. Его сильные пальцы судорожно, до белизны в костяшках сжали ткань куртки на спине парня, а всё его мощное тело забила крупная, неудержимая дрожь от беззвучных, горьких рыданий. Он чувствовал себя абсолютно, до глубины костей недостойным этого мальчика. Но Ллойд, продолжая держать свою тёплую ладонь прямо над его бьющимся первородным сердцем, ментальной магией Бездны буквально исцелял его, выжигая вековую боль. — Прости меня... — сокрушённо, захлёбываясь слезами, беспомощно прошептал Клаус прямо в плечо сына, и в этом хрипе не осталось прежнего величия. — Прости своего глупого, трусливого отца, Ллойд!.. Я не заслужил тебя, мой мальчик... Я так безумно испугался за твою жизнь, так испугался этой проклятой, удушающей петли древней сделки, что наговорил тебе тех ужасных, ядовитых слов. Я сломал тебя своими руками... А ты... ты всё равно пришёл и спас меня от самого себя. Ты назвал меня своим домом... Господи, сынок... Клаус на секунду задохнулся от подступивших слёз, но прижал Ллойда к себе ещё отчаяннее, словно цепляясь за единственный спасательный круг во всей вселенной: — Я клянусь тебе... Клянусь всей своей бессмертной душой и первородной кровью: я пройду через любые круги ада, я вытерплю любые пытки, я лично разорву этот чёртов контракт с Первым Мастером Кружитцу и сотру в порошок любого врага! Но я докажу тебе, Ллойд... Я докажу, что достоин быть твоим папой. Спасибо, что не бросил меня во тьме... Мой маленький, верный волчонок. Ллойд слушал этот надрывный плач, и его собственное сердце окончательно оттаяло. Парень поднял руку и начал мягко, размеренно гладить Клауса по спине, бережно успокаивая плачущего тысячелетнего монстра, перед которым трепетали миры. В эти минуты великий Никлаус Майклсон впервые за всю свою бесконечную, одинокую вечность отчётливо почувствовал, что его наконец-то искренне, по-настоящему любят — не за его первородный страх, не за силу гибрида и не за королевские титулы, а просто за то, что он есть на этом свете. За то, что он жив. Ллойд шмыгнул носом, приподнял голову и свободным рукавом куртки быстро, неловко вытер остатки собственных слёз с лица. На его губах появилась слабая, но невероятно тёплая, нежная улыбка. Посмотрев на содрогающиеся плечи отца, трибрид тихо, с мягкой сыновней иронией прошептал: — Какой же ты всё-таки эмоциональный, папа... А я-то все эти годы сидел и думал в Монастыре: господи, ну в кого же я такой чувствительный пошёл? В кого во мне эта вечная драма бушует? А теперь вот сижу, смотрю на тебя... и вижу самого себя. Одно и то же зеркало. Клаус от этих слов коротко, хрипло хмыкнул сквозь слёзы. Но отстраняться от сына он даже не подумал — великий гибрид так и остался сидеть на коленях под угасающим дождём, продолжая доверчиво прятать свои заплаканные глаза в мокрой куртке Ллойда, наслаждаясь тем, что его личный ад наконец-то закончился.

***

«Маски сброшены, горький смех Короля и охота на благородного оленя»

Ллойд грустно хмыкнул, убирая рукавом куртки остатки горьких слёз со своего лица, и заговорил пугающе тихо, словно открывая Клаусу самую очевидную, лежащую на поверхности истину во вселенной. Трибрид уверенно взял Клауса за его огромную, мозолистую руку и с силой прижал его ладонь сначала к своему собственному сердцу, давая отцу физически ощутить бешеный ритм их общей крови. А затем Ллойд резко, рубящим жестом указал в сторону лагеря, где в одном из шатров мирно спала Хоуп. В эту секунду изумрудные глаза парня загорелись настоящим праведным гневом за своего обманутого отца. Посмотрев Клаусу прямо в душу, Ллойд проникновенно прошептал: — Ты веками искал предателей вокруг себя, Никлаус, но проглядел самое близкое... самое родное. Скажи мне, почему я, едва коснувшись тебя в этом лесу, тут же растаял в твоих объятиях, несмотря на всю свою ярость? Потому что наши ДНК совпали как идеальный пазл. Наша кровь узнала друг друга. А Хоуп? Посмотри на неё! Она вечно бежит к Элайдже, заглядывает ему в рот, часами играет с ним в эти чёртовы шахматы и полностью копирует его повадки. Ты действительно думал, что это просто детское уважение к дяде? Нет! Дети на подсознательном уровне всегда чувствуют своих настоящих отцов. Она тянется к Элайдже, потому что её кровь поёт его песню, а рядом с тобой она затихает! Хейли родила её от твоего старшего брата, Клаус. Она просто тайно утаила этот грех, до удушающего ужаса боясь твоего первородного гнева. Они обманули тебя. Они сделали тебя несчастным отцом-одиночкой, внушив, что ты обязан защищать чужого ребёнка, пока твой истинный, единственный сын страдал и погибал в другом мире... Посмотри на меня, папа... Посмотри на волка внутри себя. Ты ведь сам давно это чувствуешь, просто слишком сильно боялся себе признаться. Клаус сначала смотрел на Ллойда с абсолютным, парализующим ужасом. Каждое слово сына забивало ржавые гвозди в его тысячелетнюю слепоту. В его голове яркими вспышками пронеслись воспоминания: тайные взгляды Хейли и Элайджи, их вечный заговор за его спиной, то, как Хоуп всегда холодно отстранялась от его объятий... Пазл сокрушительно сложился. И вдруг... Клаус начал тихо, хрипло смеяться. Этот жуткий, ломающийся смех был до краёв полон невыносимой биологической боли, тотального разочарования и страшного осознания того, каким же круглым дураком он был целую вечность. Первородный Король закрыл лицо ладонями, и его широкие плечи снова судорожно вздрогнули, но теперь не от плача, а от этого безумного, ядовитого смеха сквозь невидимые слёзы. Затем он резко, со свистом опустил руки. В его глазах полыхнуло опасное, смертоносное золото истинного оборотня. Клаус крепко взял Ллойда за плечи и с силой прижал свой лоб к его лбу, делясь своей ментальной силой. — Какая ирония... — бешено, сжигая остатки прежней иллюзии, прошептал Клаус прямо в лицо сына. — Мой собственный брат... мой верный, "благородный" Элайджа, который тысячу лет клялся мне в верности и твердил про наше святое "всегда и навечно"... вырастил своего бастарда под моей короной, заставив меня преклонить колени перед чужой кровью! А я бегал за этой девчонкой, как мальчишка, готовый сжечь ради неё миры, совершенно позабыв про собственную гордость... Ллойд... Ллойд, если бы не ты, я бы так и подох в этой слащавой, мерзкой лжи. Мой волчонок... мой чистокровный, мой единственный и настоящий сын! Пусть теперь забирают её себе. Пусть катятся к чертям со своими шахматами и фальшивой святостью. Отныне Майклсоны — это только мы с тобой, Ник. Наша истинная стая начинается прямо здесь. Мы — одна стая, одна кровь, один непобедимый клан. Клаус медленно повернул голову, переводя свой леденящий, хищный взгляд в сторону спящего лагеря. На его губах заиграла та самая знаменитая, дьявольская и пугающая усмешка Первородного гибрида, которая веками предвещала гибель его врагам. Клаус хладнокровно проговорил: — Но я не стану рубить с плеча прямо сейчас, сынок. Я поиграю с ними. Я разыграю эту партию по своим правилам... и этот благородный олень мне сам, на коленях, во всём признается. Охота началась.

***

«Стальная хватка первенца, Судный день и сочувствие Безды»

Клаус на первородной скорости снёс Элайджу и с глухим, сокрушительным стуком прижал его спиной к толстому стволу векового дерева, намертво, до треска ткани вцепившись пальцами в лацканы его безупречного пиджака. Широкие плечи гибрида крупно дрожали, а в глазах стояли тяжёлые, жгучие слёзы — не бешеной ярости, а глубочайшего, невыносимого человеческого разочарования. Горло Клауса сдавило, но он заставил себя проговорить, глядя в лицо брата: — Скажи мне, что это ложь, Элайджа... Взгляни мне в глаза и соври, как ты искусно делал эти долгие семь лет! Ты ведь клялся мне... ты веками твердил мне про наше святое «Всегда и навечно»! Ты заставлял меня верить, что Хоуп — моё спасение, мой единственный искупительный свет во тьме! А сам... Господи, брат, ты тайно спал с Хейли, ты зачал с ней этого ребёнка и благородно отдал её мне, как какую-то жалкую подачку! Чтобы я, как последний дурак, бегал вокруг твоей дочери, пока мой собственный, девятнадцатилетний Ллойд выживал и погибал в чужом мире?! За что ты так со мной? За что ты растоптал моё сердце, брат?! Элайджа сначала попытался перехватить руки Клауса, отчаянно сохраняя своё привычное аристократичное спокойствие, но когда услышал имя Ллойда и страшную правду о волчьем запахе — его лицо мгновенно побледнело, став белее мела. Его безупречная маска благородства сокрушительно слетела, и в глазах отразился первобытный страх напополам с глубокой, вековой виной перед младшим братом. Старший Майклсон вмиг перестал сопротивляться. Его руки бессильно, как плети, опустились вдоль тела. Он тяжело сглотнул вставший в горле ком, совершенно не выдерживая этого полного боли взгляда Клауса, и позорно опустил голову. — Никлаус... Пожалуйста, выслушай меня... — прерывисто, едва узнаваемым голосом проговорил Элайджа. — Да, это правда. Между мной и Хейли была вспышка... безумная, запретная страсть, которую мы просто не смогли обуздать всего на одну ночь. Когда она узнала, что забеременела, мы были в удушающем ужасе. Мы прекрасно знали: если ты узнаешь правду, ты в ярости убьёшь нас обоих и сожжёшь этот мир дотла. Хейли на коленях умоляла меня смолчать, объявить всем, что это твоё «чудо»... Мы не хотели сделать тебе больно, Ник! Мы искренне хотели спасти невинного ребёнка... Прости меня, брат. Я виновен перед тобой. Делай со мной всё, что хочешь, я приму казнь... но Хейли и Хоуп ни в чём не виноваты... От этих оправданий Клауса передернуло. С диким рыком он швырнул Элайджу в другое дерево, намертво зажимая его шею одной рукой, а второй судорожно закрыл собственное лицо. Первородный Король начал хрипло, безумно смеяться, и этот смех быстро переходил в оглушительный, раненый крик души. Из его глаз градом катились слёзы, а лицо было искажено неописуемой мукой. — Олень... Каноничный, благородный олень! — срываясь на крик, проговорил Клаус, сверкая глазами. — Как же красиво ты разыграл эту партию! Ты вырастил свою собственную дочь под моей короной, Элайджа! Ты молча смотрел, как я схожу с ума от любви к ней, как я готов был умереть ради каждого её вздоха... и ты стоял рядом и лицемерно молчал! Вы с Хейли тайно праздновали свою победу за моей спиной! Но сама природа посмеялась над вами. Мой старший сын, мой Ллойд... он вернулся из Бездны. И его волчий нос за одну единственную секунду почуял твой вонючий запах вампира в этом ребёнке! Твой секрет сгнил, Элайджа. Я вырву твоё сердце прямо здесь и сейчас! Клаус занёс руку для смертельного удара, но Элайджа мгновенно перехватил его запястья, из последних сил сдерживая первородную мощь брата. В глазах старшего тоже стояли слёзы, но он посмотрел на Клауса со всей своей вековой твёрдостью, отчаянно пытаясь достучаться до остатков его человечности. Он плотно упёрся ногами в сырую землю, удерживая Клауса на расстоянии лба. Его голос дрожал от колоссального напряжения, но звучал жёстко, как приговор: — А что мне оставалось делать, Никлаус?! Вспомни себя семь лет назад! Ты был безумным, жестоким монстром, параноиком, который за любую провинность запирал родных братьев и сестёр в гробы! Если бы я тогда сказал тебе, что Хейли ждёт моего ребёнка, ты бы разорвал её на части прямо на моих глазах! Да, мы солгали. Но посмотри, что эта ложь сделала с тобой! Она исцелила тебя! Хоуп подарила тебе человечность, ты наконец-то стал мягче, ты научился любить! Мы пожертвовали своей правдой ради твоего же спасения! А теперь у тебя есть Ллойд... Твой истинный, сильный первенец. Зачем тебе разрушать всё сейчас? Забирай своего сына, будь счастлив с ним, но не смей, слышишь, не смей трогать мою дочь! Вскипев от ярости, Клаус хотел молниеносно рвануть руку вперёд и вырвать лживое сердце брата, но в этот же миг кто-то мертвой хваткой перехватил его запястье буквально в миллиметре от груди Элайджи. Клаус резко повернул голову и ошеломлённо застыл. Рядом стоял его сын. Ллойд, задействовав всю свою колоссальную трибридную силу, удерживал руку отца, закрывая собой и спасая сердце дяди Элайджи. — Уйди, Ллойд! — яростно прорычал Клаус, пытаясь высвободиться. Но Ллойд не отступил. Его вторая рука молниеносно метнулась вперёд и стальными тисками перехватила другое запястье отца — то самое, которым Клаус душил брата. Парень сжал его с такой сокрушительной силой, что хватка Клауса на горле Элайджи невольно спала, и старший брат смог наконец-то сделать судорожный глоток воздуха. Элайджа стоял, прижатый к коре, и ошарашенно, с диким потрясением смотрел на своего племянника, который только что спас ему жизнь. Ллойд в упор, без страха смотрел отцу прямо в глаза. У Клауса зрачки горели неистовым, яростным золотисто-жёлтым волчьим огнём. И в эту же секунду изумрудные зрачки Ллойда полыхнули точно таким же диким, опасным золотом Альфы. Клаус рычал, изо всех сил пытаясь надавить, чтобы пробить защиту и добраться до сердца предателя, но хватка его сына была абсолютно монолитной, стальной — рука Клауса не продвинулась вперёд ни на один чёртов миллиметр. Сила трибрида удерживала Первородного Короля. В этот момент Пустой в сознании Ллойда обречённо прикрыл глаза, устало потёр переносицу и сочувственно, с горькой иронией проговорил: «Мелкий... мне тебя чисто по-человечески, искренне жаль. Снова эту мелодраму твои родственники устроила на ночь глядя. У тебя что ни день, то Судный... Держись, волчонок, эта семейка тебя доконает быстрее, чем белый дуб».

***

«Отрезвление Безды, закон стаи и спасительные объятия»

Ллойд не просто продолжал удерживать Клауса — парень задействовал всю свою колоссальную трибридную силу и врубил тёмную ауру Пустого из самой Бездны на полную, сокрушительную мощность. Воздух вокруг старого дерева задрожал и за вибрировал от колоссального давления, заставляя даже Первородного Короля подчиниться непреклонной воле собственного сына. Ллойд сделал глубокий, яростный вдох. Его изумрудные глаза на секунду вспыхнули диким, первобытным золотым огнём, и он с силой развёл руки Древних братьев в стороны, буквально заставляя Клауса сделать широкий шаг назад. Парень решительно встал между ними живым, непробиваемым щитом и, яростно, но твёрдо глядя на отца, по-волчьи отчеканил каждое слово: — Хватит! Прекратите это безумие прямо сейчас! Папа, посмотри на меня! Если ты прямо сейчас вырвешь ему сердце, ты уничтожишь не его — ты окончательно уничтожишь себя! Ты всю оставшуюся жизнь будешь задыхаться и выть от удушающей вины за братоубийство, а все твои враги только этого и ждут! Элайджа, а ты не смей строить из себя святого мученика, покорно подставляя шею под удар! Вы тысячу лет клялись друг другу в своём великом «Всегда и навечно», а при первой же вскрывшейся лжи готовы разорвать друг другу глотки?! Мы не дикие, безумные звери. Мы — стая! И я не позволю пронизанной веками братской крови пролиться на моих глазах! Однако Клаус не мог так просто остановиться. Его тысячелетняя, содранная в кровь обида бешено требовала возмездия и смерти предателя. Тот неоспоримый факт, что Ллойд сейчас закрывает собой Элайджу, ранил Первородного ещё глубже, заставляя его сквозь призму паранойи видеть предательство даже в своём новообретённом сыне. Клаус яростно, со звериным рыком дёрнул запястьем, отчаянно пытаясь вырваться из стальной трибридной хватки Ллойда, и закричал прямо ему в лицо, обнажая острые клыки оборотня: — Отпусти меня, Ллойд! Не смей вставать между мной и моим законным возмездием! Ты ничего не понимаешь, они жестоко предали меня! Они годами заставляли меня жить в коконе из приторной, мерзкой лжи! Ты защищаешь его?! Его, который обрёк тебя на девятнадцать лет тотального одиночества и выживания в другом мире ради спасения своего собственного бастарда?! Уйди с дороги, сын, или я применю силу! Но встретив в ответ непреклонный, чистый и до краёв наполненный любовью взгляд Ллойда, Клаус внезапно сломался. Вся его яростная броня рассыпалась. Он остро осознал, что Ллойд делает всё это не ради Элайджи — парень спасает его самого от непоправимого греха. Ллойд резко, рывком сбросил хватку с горла ошарашенного Элайджи, но намертво, мёртвой хваткой вцепился в ладонь Клауса, которая так и застыла в каком-то миллиметре от груди дяди. В голосе трибрида больше не осталось звенящей злости — теперь это был отчаянный, разрывающий сердце крик ребёнка, который до безумия боялся снова остаться совсем один во вселенной. По щеке Ллойда покатилась горячая, одинокая слеза. Парень сделал шаг вперёд и доверчиво уткнулся своим лбом прямо в плечо Клауса, по-прежнему крепко удерживая его смертоносную, замершую руку своими стальными пальцами: — Папа... пожалуйста... остановись. Я только что нашёл тебя, слышишь? Я только что впервые в жизни обнял тебя и наконец-то почувствовал, что я дома. Неужели ты хочешь, чтобы наш самый первый день вместе начался с того, что ты станешь хладнокровным убийцей собственного брата? Да, они лгали тебе! Да, они поступили подло, низко и жестоко! Но если ты убьёшь его прямо сейчас, ты просто докажешь всему миру, что Гармадон и Майкл были правы, называя тебя бессердечным монстром. Но ты не монстр, слышишь меня?! Ты мой папа... Пожалуйста, ради меня... опусти руку. Эти пронзительные слова и стальная, но такая бережная хватка первенца подействовали на Клауса как ушат ледяной воды. Золотой, яростный огонь в его глазах начал медленно, послушно угасать, сменяясь глубоким шоком от того, что его собственный девятнадцатилетний сын пошёл против него исключительно ради его же душевного спасения. Клаус тяжело, рвано и загнанно дышал, переводя растерянный взгляд то на удерживающую его руку Ллойда, то в его полные невыносимой боли изумрудные глаза. Наконец, смертоносные пальцы гибрида бессильно разжались. Клаус медленно опустил руку, окончательно отступая от ствола дерева, и судорожно прятал лицо в ладонях, глухо, уязвлённо рыча от собственного бессилия. — Ллойд... ты... ты прав, — сокрушённо, хрипло прошептал Клаус сквозь пальцы, и его широкие плечи снова судорожно взрогнули. Он медленно убрал руки от лица, перевёл леденящий, пустой взгляд на тяжело дышащего старшего брата и ядовито процедил сквозь зубы: — Тебе крупно повезло, Элайджа. Твой племянник оказался в тысячу раз благороднее всей нашей проклятой, лживой семьи. Я не вырву твою душу только потому, что мой сын на коленях попросил меня этого не делать. Но отныне ты для меня мёртв. Забирай свою Хейли, забирай свою Хоуп и навечно убирайся с моих глаз. Моя стая — это Ллойд. Элайджа, всё ещё намертво прижатый спиной к потрескавшейся коре, судорожно и жадно хватал ртом холодный воздух. Жгучее осознание того, что Ллойд — парень, которого они с Хейли лишили законного отца и обрекли на страдания — только что спас его от неминуемой смерти, выжигало Древнего вампира изнутри сильнее, чем чистый солнечный свет. Старший Майклсон чувствовал, как земля уходит из-под ног от нахлынувшего дикого, удушающего стыда. Он медленно, бессильно сполз спиной по стволу дерева, не в силах больше стоять, и посмотрел на Ллойда снизу вверх со слезами на глазах, судорожно прижимая ладонь к израненному горлу. — Ллойд... я... у меня просто нет слов, — едва слышно, разбито прошептал Элайджа, и его идеальный, аристократичный голос окончательно сломался. — Я всю свою жизнь свято думал, что храню баланс и спасаю эту семью... но сегодня... сегодня ты спас меня от страшной руки моего брата, а моего брата — от вечного, удушающего проклятия. Я виновен перед тобой во сто крат больше, чем перед Никлаусом. Спасибо тебе, племянник... Ты истинный, великий сын своего отца. В тебе течёт всё самое лучшее, что когда-либо было в нашей первородной крови... Ллойд молча посмотрел на сидящего у дерева дядю, затем медленно перевёл взгляд на тяжело дышащего, потерянного отца. Парень не стал больше тратить слов. Он молниеносно рванул вперёд и изо всей силы крепко обнял Клауса, надёжно уткнувшись лицом в его мокрое плечо. Ллойд изо всех сил зажимал отца в этих тёплых, спасительных сыновних объятиях, буквально удерживая его на месте и давая ему физически почувствовать, что буря закончилась и пора остыть. Клаус от такой внезапной, чистой вспышки любви на секунду ошеломлённо застыл, словно не веря своему счастью, но затем... медленно, судорожно прижал своего золотого волчонка к себе в ответ, укрывая его от всего мира.

***

«Уговор на крови, возвращение в лагерь и бантики от Бездны»

Ллойд медленно, бережно отстранился от широкого плеча Клауса, но всё ещё продолжал крепко держать отца за руки, заземляя его. Парень осторожно обернулся на сидящего у корней дерева Элайджу, а затем снова посмотрел прямо в глаза папе — спокойно, с безграничной сыновней любовью и мягкой, но непоколебимой настойчивостью. Трибрид тихо прошептал: — Папа... ты остыл? Послушай меня, пожалуйста. Вы сейчас безумно злитесь, вы сделали друг другу страшную, невыносимую боль, но вы — родные братья. Тысяча лет вашего великого «Всегда и навечно» просто не могут бесследно сгореть за одну единственную ночь. Я люблю тебя, папа, всем сердцем, но я хочу принять и своего дядю, потому что в наших жилах течёт одна кровь. Помиритесь. Сделайте это не ради Хейли, а ради вашей собственной вековой связи. И... пожалуйста, подумай о Хоуп. Да, она не твоя биологическая дочь, но она всё ещё твоя родная племянница. Эта маленькая девочка ни в чём не виновата перед тобой. Но... Ллойд резко, строго перевёл свой потяжелевший золотистый взгляд на Элайджу, чеканя каждое слово: — ...Дядя Элайджа обязан сам, лично во всём признаться девочке. Ты сам расскажешь Хоуп всю грязную правду, как только мы вернёмся. Мой отец больше не будет нести твою ношу и прикрывать твою ложь своей спиной. Клаус глубоко, прерывисто вздохнул, его широкая грудь судорожно вздымалась. Спасительные объятия Ллойда и его мудрые слова полностью, до последнего уголька усмирили раненого внутреннего зверя Первородного гибрида. Король посмотрел на своего старшего сына с безграничной, щемящей нежностью, а затем перевёл взгляд на Элайджу — леденяще холодный, пустой, но уже без прежнего смертоносного желания вырвать сердце. Клаус медленно убрал руки в карманы брюк, сделал шаг назад от дерева и шумно выдохнул прохладный воздух, принимая условия Ллойда исключительно ради его же душевного спокойствия. — Только ради тебя, Ллойд... — глухо, но отчётливо проговорил Клаус, глядя на сына. — Только потому, что твоё чистое сердце просит этого мира. Я согласен не проливать кровь брата. Ты абсолютно прав, эта девчонка — моя родная племянница, и я не стану мстить невинному ребёнку за грехи её лживых родителей. Но слышишь меня, Элайджа?! Наш «благородный» олень без прекословий выполнит этот уговор. Ты пойдёшь в лагерь и сам, своими губами расскажешь Хоуп, чья именно кровь в ней течёт. Ты сам посмотришь в её детские глаза и навсегда заберёшь у неё фальшивую маску Майклсона-гибрида. Если ты соврёшь ей хоть в одном единственном слове... Ллойд тебя больше не спасёт. Я лично закончу начатое. Элайджа, всё ещё слабо сидя у подножия дерева и медленно, с трудом поднимаясь на ноги, смотрел на девятнадцатилетнего племянника как на истинного ангела-спасителя. Условие Ллойда казалось ему невероятно суровым, бьющим по гордости, но абсолютно, кристально справедливым. Старший Майклсон судорожно прижал дрожащую ладонь к своей груди, его аристократичный голос заметно подрагивал от невидимых слёз и искренней, вековой благодарности брату и обделённому племяннику: — Я сделаю это, Ллойд... Никлаус, я клянусь тебе всей своей честью, я беспрекословно выполню это условие. Я сам признаюсь Хоуп. Это мой личный крест, мой грех, и я понесу его сам. Вы оба правы, скрывать эту грязь больше нельзя. Спасибо тебе, племянник, что в этот ужасный час напомнил нам, кто мы такие на самом деле... Хоуп будет искренне гордиться тем, что ты её старший брат. Ник... спасибо, что выслушал своего сына и пощадил меня. Спасибо, что позволяешь мне остаться твоим братом, несмотря на всё то, что я совершил против тебя. Клаус в ответ ничего не сказал. Он промолчал, окинув брата последним тяжёлым взглядом, и в ту же секунду молниеносно, на первородной скорости растворился среди тёмных деревьев. Ллойд лишь грустно покачал головой, прекрасно понимая этот безмолвный намёк отца — Клаус просил, чтобы сын пока не шёл за ним и дал ему побыть наедине со своими мыслями. Ллойд медленно перевёл свой спокойный взгляд на помятого, разбитого Элайджу и негромко проговорил: — Пошли, дядя, обратно в лагерь. Тебя ждёт Хоуп... твоя дочь. В этот момент глубоко в сознании трибрида Пустой тяжело, измученно выдохнул. Бездна какое-то время заменяла тишину из-за жуткой, давящей головной боли от всех этих семейных разборок Древних, но затем недовольно и сочувственно проворчал: «Знаешь, мелкий... если бы не твоё ангельское терпение и доброта, я бы им обоим прямо там языки в аккуратный бантик завязал, ей-богу! Устроили тут шекспировский театр среди ночи... Пошли уже спать, у меня от твоих родственников скоро ментальный инсульт случится».

***

«Крах детских иллюзий, крик маленькой Хоуп и объятия сквозь слёзы»

Ллойд, совершенно обессиленный после тяжёлого эмоционального разговора и укрощения первородного зверя, молча дошёл до своей походной палатки. Сил не осталось ни на что. Парень просто рухнул на спальник и мгновенно, без задних ног провалился в глубокий, беспамятный сон. Находящийся в его сознании Пустой, уставший от нескончаемой вековой драмы чужого клана и изнуряющей головной боли, тоже мгновенно уснул, погружая разум трибрида в долгожданную, спасительную тишину. А в это время в соседней палатке разворачивался настоящий ад, сотворённый многолетней ложью. Элайджа тихо, словно призрак, зашёл внутрь. На улице шумел проливной дождь, а здесь, приглушённо освещаемая светом лампы, спала семилетняя девочка. Первородный вампир с тяжёлым сердцем медленно присел на самый край походной кровати Хоуп и нежно, с бесконечным трепетом взял её крошечную ладошку в свои заметно дрожащие руки. Его всегда безупречный, аристократичный голос сорвался с первых же секунд, а на глаза наворачивались горькие слёзы, которые он больше не в силах был сдерживать в своей груди. Элайджа едва слышно прошептал: — Хоуп... моя маленькая, умная девочка, проснись и послушай меня внимательно. Ты ведь знаешь, как сильно я люблю тебя, как мы часами напролёт читаем книги и играем в шахматы... Но сегодня случилось то, из-за чего все маски в нашей семье должны быть сокрушительно сброшены. Всё это время мы с твоей мамой Хейли скрывали от тебя и от Никлауса огромную, страшную, удушающую тайну. Мы молчали из-за дикого, сковывающего страха перед его гневом... Посмотри на меня, родная... Клаус — твой дядя. Он благородно и самоотверженно защищал тебя все эти семь лет, но... твоя кровь на самом деле поет мою песню. Я твой настоящий, биологический отец, Хоуп. Я подарил тебе жизнь. Прости меня... умоляю, прости, что я так долго малодушно молчал и заставлял тебя звать папой другого человека... Услышав эти страшные, разрушающие её маленький мир слова, Хоуп резко, испуганно выдернула свою ладошку из рук Элайджи. Девочка в ужасе забилась в самый дальний угол походной кровати и намертво, до побеления пальцев прижала к себе своего плюшевого мишку, ища в нём защиту. Её огромные детские глаза мгновенно наполнились слезами первобытного испуга, боли и полного непонимания. Она отчаянно, изо всех сил мотала головой, пока из её глаз крупным градом катились слёзы, а голосок звенел и дрожал от невыносимой детской обиды: — Нет! Ты врёшь, дядя Элайджа! Ты всё врёшь, этого не может быть! Мой папа — Клаус! Он самый сильный, он рисует со мной красивые картинки, он крепко обнимал меня и обещал, что никогда и ни за что меня не бросит! Зачем ты говоришь мне эти гадости?! Зачем вы так жестоко обманули папу Клауса?! Я не хочу, я не хочу, чтобы ты был моим папой, ты плохой! Ты плохой, раз заставил его плакать и уйти! Уходи отсюда! Оставь меня! Я хочу к папе Клаусу и к моему старшему брату Ллойду! Всхлипывая и задыхаясь от рыданий, маленькая Хоуп резко вскочила с кровати и рванулась к выходу, отчаянно пытаясь выбежать из палатки прямо под проливной, холодный дождь, чтобы отыскать Клауса. Но Элайджа молниеносно перехватил её на самом выходе. Он крепко, но бережно прижал её к своей груди, удерживая в кольце рук, пока бедная девочка в истерике изо всех сил билась в его руках, крошечными кулачками колотя его по плечам и горько оплакивая свою навсегда разрушенную детскую иллюзию. Элайджа, сам задыхаясь от боли и стыда, крепко зажал её в объятиях, уткнулся носом в её мягкую детскую макушку и сквозь слёзы отчаянно зашептал: — Тсс... прости меня, маленькая моя... прости меня, Хоуп... не плачь, умоляю, не плачь... Хоуп, обессилев от борьбы, уткнулась лицом в его промокший пиджак. Постепенно её судорожные всхлипы стали утихать. Детская, не окрепшая психика семилетнего ребёнка просто не выдержала такого колоссального шока и эмоционального взрыва — защитные механизмы сработали, и девочка уснула прямо на руках у своего настоящего, плачущего отца.

***

«Горький сонный шёпот, клятва Древнего отца и спасительный шанс Ллойда»

Маленькая Хоуп спала на его руках, прерывисто вздрагивая всем своим крошечным телом от пережитого шока, и вдруг сквозь тяжёлый сон жалобно, до глубины души сокрушительно всхлипла. Девочка поглубже уткнулась детским носиком в промокшее плечо Элайджи и едва слышно, со слезами на ресницах прошептала: — Папа Клаус... папа Клаус... забери меня, пожалуйста... Элайджа в ту же секунду судорожно вздрогнул, словно этот детский шёпот был невидимым, смертоносным клинком из белого дуба, который со свистом прошил его первородную грудь насквозь. Сердце Древнего вампира заныло от такой невыносимой, дикой боли, которой он не чувствовал за все свои тысячу лет жизни. Но вместо того, чтобы окончательно сломаться, опустить руки или поддаться позорному малодушию, Элайджа лишь сильнее, бережнее прижал вздрагивающую дочку к своей груди, надёжно баюкая её под убаюкивающий, глухой шум проливного дождя, без умолку стучащего за плотными стенами палатки. Он аккуратно, стараясь не разбудить её, нежно гладил Хоуп по растрёпанным волосам, ласково поцеловал её в горячий лоб и тихо, едва дыша, зашептал в самую макушку, всеми силами сдерживая рвущийся наружу, раздирающий горло крик первобытной отцовской муки. И эти тихие, надрывные слова были его истинными словами волка, клятвой, рождённой в самой глубокой тьме: — Зови его, моя маленькая... зови, родная моя. Никлаус всем своим сердцем заслужил твою чистую, искреннюю детскую любовь. А я... я в полной мере заслужил твою обиду и твой страх. Я клянусь тебе, я никогда, ни за что на свете не отниму у тебя твоего любимого дядю Клауса, Хоуп. Я разобьюсь в лепёшку, я пройду через все круги ада, но сделаю абсолютно всё, чтобы Клаус простил нас и вернулся в эту семью. Я буду верно, как цепной пёс, охранять твой сон каждую ночь, даже если ты из-за моей лжи больше никогда в жизни не захочешь назвать меня своим папой... Спи, мой ангел, спи спокойно. Твой великий старший брат Ллойд сегодня подарил мне бесценный шанс всё исправить и сохранить нашу стаю... и я клянусь нашей кровью, я этот шанс ни за что не упущу. Элайджа закрыл глаза, продолжая тихо покачивать спящую Хоуп под бесконечный стук дождя. Ложь наконец-то сгорела, оставив после себя лишь пепел и эту чистую, выстраданную клятву отца, готовую начать Новую Эру.

***

«Выжигающий экстаз, золото Альфы и первородное подчинение»

Клаус тяжело, рвано дышал, промокшей спиной прижавшись к холодной, склизкой кирпичной стене в самом глухом, сыром и тёмном переулке Нового Орлеана. Прямо напротив него стояла сильная, дерзкая вампирша из старой гвардии Марселя. Она ни на секунду не боялась его первородной ярости — она ею подпитывалась, упиваясь уязвимостью Короля. Вдруг она резко, с животной силой толкнула Клауса в грудь, заставляя его позвоночник с глухим стуком вжаться в кирпичи, и сама, грубо и порывисто расстегнула его кожаный ремень, уверенно оседлав его бедро. Вампирша с голодным рыком вонзила свои острые клыки в его шею, с жадностью выпивая горячую первородную кровь. Клаус, глухо, утробно рыча от смешанного с болью удовольствия, одновременно впился зубами в её собственное плечо, смешивая их кровь в безумном коктейле. Девушка резко отстранилась от его шеи, пачкая его подбородок и воротник алыми каплями, мертвой хваткой ухватила Клауса за волосы, заставляя силой поднять голову, и в упор посмотрела в его золотые волчьи глаза своими вампирскими, под которыми уже вздулись тёмные вены. Она начала совершать резкие, глубокие, жестокие толчки, заставляя Первородного Короля беспомощно выгибаться в её сильных руках. Клаус неотрывно, гипнотически смотрел в её безумные, полные страсти глаза, задыхаясь от того, как сильно, грубо и сладостно она доминировала над ним, полностью подчиняя его своей непоколебимой воле. Своими действиями она заставила Клауса громко, хрипло стонать на весь тёмный, заброшенный переулок, сбрасывая маску безжалостного монстра. Позволяя ему пить кровь из своего вскрытого запястья, вампирша крепко сжала его горло ладонью, жестко контролируя каждый его вдох и выдох. Она наклонилась к самому его лицу. Её глаза светились пугающим, первобытным огнём хищника, а у Клауса — на полную мощность полыхали чистым золотом Альфы. В этот миг они смотрели друг другу прямо в истерзанные души. Вампирша двигалась на нём быстро, рвано и абсолютно безжалостно, буквально выбивая из Древнего гибрида всю его королевскую спесь и гордость, а Клаус тонул в этом бешеном взгляде, чувствуя, как тёмная физическая связь дарит ему долгожданное, убойное наслаждение. Она смотрела на него сверху вниз с пугающим, диким торжеством, доставляя ему невероятное, острое и граничащее с безумием блаженство. Клаус смотрел на неё, шумно хрипя от подступающего оргазма и остро понимая, что эта дикая, очищающая боль полностью, без остатка стирает из его памяти лживое, лицемерное лицо Элайджи. Резко сменив позу, она зажала его в самом углу между мусорными баками и наотмашь, с силой ударила его по лицу, разбивая ему губу, после чего тут же с жадностью слизала эту первородную кровь. Клаус лишь безумно, оскаленно ухмыльнулся, окончательно позволяя ей делать со своим телом всё, что она пожелает. Она с силой толкнула его на колени на грязный асфальт, а затем резко притянула к себе за плечи, заставляя его мощно войти в неё на весу и удерживая его торс своими сильными, обвившимися вокруг поясницы ногами. Вампирша намертво вцепилась тонкими пальцами в его челюсть, жестко фиксируя его лицо, чтобы он не мог отвернуться ни на миллиметр. Ледяной ночной дождь крупными каплями смывал кровь с их искажённых страстью лиц, но их бешеные взгляды оставались намертво прикованы друг к другу. Она диктовала свой собственный, беспощадный и жесткий темп, доводя Клауса до громкого, сокрушительного крика от неописуемого наслаждения. Клаус смотрел в её леденящие, бесстрашные глаза и всем своим существом чувствовал, как с каждым её новым грубым толчком из него навсегда уходит, растворяясь во тьме, вся удушающая вековая тяжесть проклятого «Всегда и навечно».

***

«Смертный приговор за дерзость, возвращение Короля и пепел «Всегда и навечно»

Жёсткие, рваные толчки наконец прекратились, и выжигающий экстаз медленно угас под монотонный шум стихии. Вампирша плавно соскользнула с его сильного тела прямо на мокрый асфальт, тяжело, победно дыша и с гордой, самодовольной ухмылкой застёгивая свою кожаную куртку. Она уверенно повернулась к Клаусу спиной, собираясь спокойно уходить и оставив покорённого гибрида позади, но Древний Король никогда и никому не прощал секундной слабости. Клаус за сотую долю секунды оказался прямо перед ней на первородной скорости, намертво преграждая путь к выходу из переулка. На его губах снова играла его фирменная, дьявольская и пугающая полуулыбка, но взгляд оставался абсолютно мёртвым, леденящим и бездушным. Он резко, с тихим хрустом взял её пальцами за челюсть, до боли сжав кости и заставляя несчастную посмотреть на себя в самый последний раз в её жизни: — Это было действительно незабываемо, дорогуша. Ты просто прекрасно помогла мне снять удушающий стресс, — тихо, вкрадчиво прожевал слова Клаус, а затем его голос пугающе упал на октаву ниже, сочась чистейшим ядом. — Но у твоей медали есть обратная, смертоносная сторона — ты слишком много на себя взяла. Ты посмела осквернить моё первородное тело своими ударами. Ты действительно поверила, что какая-то уличная девка имеет полное право доминировать надо мной?! Ты посмела поднять руку на Короля Нового Орлеана, искалечила моё тело своими грязными когтями и на полном серьёзе думала, что я оставлю тебя после этого в живых?! Мерзкая, ничтожная тварь! Никто, слышишь меня, никто и никогда во всей вселенной не смеет видеть Никлауса Майклсона на коленях! А свидетели моих секундных слабостей долго не живут. Прежде чем ошарашенная вампирша успела издать хотя бы малейший звук или выставить защиту, Клаус сделал один резкий, молниеносный взмах рукой, налитой трибридной силой, начисто снося её голову с плеч. Отрезанная голова с глухим, жутким стуком покатилась по холодным, залитым кровью лужам, а Клаус, даже не взглянув на содеянное, лениво и неторопливо начал застёгивать пуговицы своей рубашки, оставляя обезглавленный труп безжизненно смываться проливным ночным дождём. Древний гибрид брезгливо сплюнул алую кровь со своей разбитой губы, поправляя кожаный ремень и до конца застёгивая ширинку. Щиты Короля снова захлопнулись. Он выжег боль. Он стёр свидетеля. Он вернул свой трон.

***

«Щит отца, целитель души и чёрное пламя Бездны»

Клаус вернулся обратно в лагерь только в час ночи, когда проливной дождь уже начал потихоньку стихать. Первородный гибрид тихо, стараясь не шуметь, зашёл в походную палатку и без сил рухнул на спальник прямо рядом со своим старшим сыном. Ллойд, который до этого мирно спал на животе, от шороха медленно открыл глаза. Парень лениво повернул голову, внимательно посмотрел на уставшего отца и мгновенно заметил на его лице свежую разбитую губу. Трибрид понимающе приподнял одну бровь, и на его губах заиграла точь-в-точь отцовская хитрая полуулыбка. Ллойд негромко, с долей мягкой иронии проговорил: — Ночка не удалась, да, отец? Клаус медленно повернул голову к сыну, шумно выдохнул и негромко буркнул в ответ: — Почему же, сынок? Удалась... почти. Но я никогда не оставляю в живых тех, кто посмел видеть меня на коленях. Ллойд тихо хмыкнул, в его зелёных глазах блеснули озорные искры, и он парировал: — Правда? А в лесу ты на чём был, когда наконец-то нашёл меня? Клаус мгновенно посерьёзнел. Вся его напускная королевская спесь и леденящая тьма испарились, уступая место безграничной, чистой отцовской нежности. Древний гибрид открыто, с глубоким уважением посмотрел на своего первенца и твёрдо, веско проговорил: — Тебе, мой золотой волчонок, позволено абсолютно всё. Потому что ты мой сын, а я твой отец. И отныне я никому и никогда во всей вселенной не позволю тебя обидеть. Запомни раз и навсегда, Ллойд: я для тебя не тиран... я твой щит. Слова отца отозвались в груди девятнадцатилетнего трибрида приятным, заземляющим теплом. Ллойд мягко улыбнулся и уверенно ответил: — Тогда я твой целитель, отец. Хранитель твоей израненной души и твоего сердца. И учти... тебя никто за язык не тянул про то, что правил для меня больше нет и мне всё позволено. Ллойд медленно, но непреклонно, смотря чисто и пронзительно в самые глаза отцу, протянул руку. Он бережно приложил подушечку своего большого пальца к разбитой, окровавленной губе Клауса. В ту же секунду его палец мягко, безболезненно зажёгся контролируемым, тёмным демоническим пламенем Бездны. Эта магия Пустого не обжигала — она бережно окутала рваную рану глубоким, тёплым целительным огнём, на глазах стягивая повреждённую кожу, мгновенно заживляя губу и не оставляя после себя даже малейшего шрама. Закончив, Ллойд спокойно убрал руку обратно, уютно положив её под свою подушку. Клаус удивлённо коснулся пальцами своей губы — кожа была абсолютно гладкой, кровь больше не текла, а вековая боль в груди окончательно затихла. Король благодарно улыбнулся: — Спасибо, сынок... Так-то лучше. Ну, и какие у нас планы на завтра? Ллойд загадочно хмыкнул, прикрывая веки, и тихо прошептал: — Увидишь, папа... Доброй ночи. Парень перевернулся на бок и с лёгким сердцем мгновенно провалился в глубокий, спокойный и долгожданный сон. Новая Эра их стаи наконец-то началась.

***

«Королевский плен, «ночной тыгыдык» и капитуляция Древнего»

Клаус сидел на спальнике, прислонившись спиной к холодной стенке палатки, и не мог оторвать взгляда от лица сына. В голове по кругу вертелась одна и та же фраза: «Хранитель твоей души». «Целитель? Хранитель? — думал он. — Он даже не представляет, какой неподъёмный груз берет на себя. Моя душа — это древнее кладбище тысячи грехов. Но он коснулся меня так легко, так спокойно... Неужели он не боится, что я сожгу его своим внутренним безумием? Нет, он сказал, что правил больше нет. Он добровольно запер меня в клетке своей любви, и, чёрт возьми, я поймал себя на мысли, что мне вовсе не хочется из неё выбираться». Клаус смотрел на спящего Ллойда, и его ледяное сердце, казалось, впервые за столетия начало оттаивать. Он криво усмехнулся, глядя на парня, который так ловко «поймал» его на слове. «Хитрый волчонок. Он стратег, он принц, он... мой. Он понял, что свобода — это не власть, а право быть ближе всех. Он намеренно превратил мою угрозу "мне всё позволено" в своё право заботиться обо мне. Как мне теперь быть тираном, если мой сын добровольно хочет хранить моё сердце? Что ж, Никлаус, ты проиграл. Ты официально обзавёлся самым опасным союзником в своей жизни». Он осторожно провёл пальцами по воздуху рядом с волосами Ллойда, не решаясь коснуться — боялся разрушить этот хрупкий мир. В глазах Клауса читалась смесь дикой гордости и почти суеверного страха. «Он исцелил меня, как будто это ничего не стоило. Он — трибрид, но ведет себя как божество. Он видит мою тьму, знает мою историю, но выбрал быть моим щитом. Ллойд, если ты действительно мой хранитель, то я клянусь — я стану тем отцом, ради которого тебе не придётся сгорать в огне моей ярости». В этот момент Ллойд во сне заворочался, явно ища опору. Не открывая глаз, он сделал резкое, уверенное движение, буквально вжимаясь в бок отца. Он закинул тяжёлую ногу на бедро Клауса и уткнулся носом прямо в его шею. Клаус замер, боясь пошевелиться. Ллойд сделал глубокий, сонный вдох, впитывая запах отца — смесь пороха, старой бумаги и дорогого одеколона — и довольно вздохнул. Для него Клаус стал единственным «якорем» в этом хаотичном мире. — Ну это уже совсем наглёж, — шёпотом проворчал Клаус, обречённо выдыхая. — Ты смотри на него! Дал добро, а теперь что получаю? Полную капитуляцию? Ллойд во сне потянулся рукой к лицу отца, пальцы нашли губу, которую он только что исцелил. Бормоча что-то невнятное, он прижался щекой к ладони Клауса, буквально «заявляя права» на своего родителя. Он перебросил руку через грудь отца, фиксируя его, чтобы тот никуда не ушёл. Клаус понял: сын не отпустит его этой ночью. Он впервые за века позволил себе закрыть глаза, зная, что его охраняет не магия, а доверие собственного сына. Однако тишина продлилась недолго. Буквально через три минуты Ллойд снова устроил «ночной тыгыдык» — его аура начала пульсировать от избытка энергии. Пустой в сознании Ллойда обречённо ляпнул себя ладонью по лбу, словно измотанная мать семейства после десятичасовой смены, и проворчал: — О нет... снова гиперактивность на максималках включилась. Угомонись ты, мелкий! Ллойд, не просыпаясь, подтянул колени к груди и придвинулся так близко, что его голова оказалась под подбородком Клауса. Его рука инстинктивно нашла руку отца и крепко сжала её пальцы, словно маленький ребёнок. Клаус почувствовал это сжатие и сам, повинуясь первобытному инстинкту, положил свободную руку на плечо сына, создавая кольцо защиты. Ллойд в ответ расслабился, его дыхание выровнялось, а бушующая аура «Пустого» утихла, окончательно подчиняясь спокойствию и силе отца.

***

«Ночной «тыгыдык», колыбельная из прошлого и триумф терпения»

Спокойствие сменилось хаосом. Ллойд внезапно впал в состояние тяжёлой полудрёмы, когда сознанию начинает казаться, что стены палатки сжимаются, превращаясь в каменную гробницу. Он начал метаться по спальнику, переползая с одного бока на другой, сбрасывая одеяло и беспорядочно закидывая ноги на плечи Клауса, будто подсознательно пытался найти хоть какую-то точку опоры в пространстве, где нет угрозы. Пустой внутри Ллойда закатил глаза так сильно, что это было видно даже сквозь закрытые веки парня: — Серьёзно? Опять? Мы не можем просто поспать? У меня депрессия от твоей гиперактивности, а у твоего папаши — от твоих локтей в его рёбрах. Давайте уже вырубимся, или я сама сейчас устрою здесь маленький апокалипсис, чтобы вы оба просто наконец замолчали! Ллойд начал «зарываться» в отца, словно в спасительный кокон. Он пытался спрятать лицо под подбородком Клауса, но через секунду резко отталкивался, пытаясь сесть, а затем снова бессильно падал на Клауса, тяжело дыша, будто его преследовали самые страшные кошмары времён правления Гармадона. Он метался, его острые локти и колени постоянно упирались в рёбра Клауса, он то сжимал пальцы отца до хруста, то судорожно отшвыривал его руку, словно боялся причинить ему боль в своём бреду. Пустой, не выдержав, язвительно прошипел: — Слушай, Клаус, если ты его сейчас не усыпишь, я клянусь, я заставлю его бегать марафон вокруг лагеря до самого рассвета! Погладь его по голове, спой колыбельную, сделай хоть что-нибудь, кроме как смотреть на него с таким выражением, будто он — величайшее чудо света, а не твой личный кошмар на выезде! Клаус не дёргался и не рычал, хотя его рёбра гудели от ударов. Он просто крепко обнял мечущегося сына, перехватывая его беспокойные руки, и начал медленно, ритмично поглаживать его по спине. Он начал тихо напевать что-то на древнем старо норвежском языке, слова которого Ллойд помнил лишь из самой глубокой, скрытой части своего подсознания. Клаус прижал Ллойда к своей груди и зашептал ему прямо в макушку: — Я здесь, мой волчонок. Ты в абсолютной безопасности. Твои враги мертвы или боятся меня до дрожи. Никто не прорвётся сквозь мои кости, никто не тронет тебя. Просто дыши со мной... Он синхронизировал их дыхание, чувствуя, как с каждым словом паника начинает отступать. — О, великий Пустой, за что мне это? — простонал внутри сознания голос сущности. — Я — древнее зло, я разрушал миры, а теперь я должен смотреть на эти семейные обнимашки и терпеть, как этот мальчишка пытается пробить коленкой печень Первородному? Да я в своей вечной тюрьме сидел с более спокойными соседями! Клаус, просто обними его сильнее, иначе я сейчас вырвусь наружу и всех вас разбужу своим ором! Клаус почувствовал, что сын всё ещё в панике, и не стал пытаться его ограничивать или укладывать силой. Он просто лёг так, что Ллойд оказался надёжно зажат между его телом и стеной палатки, лишая его возможности метаться. Он положил широкую ладонь на солнечное сплетение сына, и его мощная, первородная аура начала подавлять страх Ллойда, окутывая его своим спокойствием. Вскоре дыхание Ллойда выровнялось, и он, наконец, провалился в крепкий, безмятежный сон, прижавшись к отцу всем телом.

***

«Пульс отца, тактическое отступление и «чай с печеньем»

Ллойд, окончательно выдохшись после борьбы с ночными кошмарами, наконец затих, как выброшенный на берег дельфин. Он медленно сполз чуть ниже и уткнулся носом в сонный изгиб шеи Клауса. Древний гибрид замер, чувствуя его тёплое, ровное дыхание прямо на своей сонной артерии — там, где у любого вампира самое уязвимое место. Клаус закрыл глаза, впитывая этот момент: сын не просто искал защиты, он вверял ему свою жизнь, буквально прижимаясь к пульсу отца. «Ты нашёл самое уязвимое место своего отца, — подумал Клаус, чувствуя, как его ярость окончательно гаснет, уступая место чувству выполненного долга, — и я позволю тебе остаться там навсегда». Ллойд во сне глубоко вздохнул, впитывая аромат Клауса, и расслабился так сильно, что его рука, до этого судорожно сжимавшая рубашку отца, разжалась и безвольно упала Клаусу на грудь. Всё напряжение из тела Ллойда словно перетекло в самого Древнего — это была минута абсолютной капитуляции перед отцовской любовью. Клаус аккуратно положил руку на затылок сына, прижимая его чуть ближе: «Я здесь. Никакие демоны, ни один Гармадон или Майкл не приблизятся к тебе, пока бьётся моё сердце». Ллойд прижался так тесно, что их тела казались одним целым. Он слегка приоткрыл рот во сне, и Клаус почувствовал едва ощутимое касание его губ к своей коже. Для Клауса это было лучшее ощущение в мире, стоившее любых «ночных тыгыдыков». Он улыбнулся одной стороной губ, понимая, что его жизнь навсегда изменилась: «Спи, мой маленький хранитель. Впервые за века мне не нужно искать врагов, мне нужно только беречь твой сон». Но идиллия длилась недолго. В середине сна Ллойд решил сменить позу. Тяжело перекинув ногу через бедро отца, он совершил резкий выпад и с глухим, сокрушительным звуком «врезался» коленкой точно в пах Клауса. У Древнего гибрида перехватило дыхание. Его глаза широко распахнулись в темноте палатки, он весь напрягся, сжимая зубы до хруста, чтобы не издать крик, способный разбудить всю округу. Лицо Клауса залила краска, а рука на спине сына даже не дрогнула, хотя внутри него всё кричало от боли. «Ничего... — шептал он про себя, обливаясь холодным потом, — это просто воспитание чувств. Это цена отцовства... Боже, как же больно... Но он спит. Только не разбуди его, Никлаус, держись! Офигеть... даже черти при сексе так в пах не толкались! Чёрт, я извращенец? О чём я вообще думаю?! Точно, я думаю про печенье. Чай с печеньем... которое не трогает мой мужской орган и не делает из него омлет!» Издав сдавленный, хриплый звук, похожий на стон раненого зверя, Клаус аккуратно, медленно и невероятно осторожно перехватил ногу сына, перекладывая её в сторону. На его лице играла гримаса боли, смешанная с болезненной, вымученной улыбкой. «Великий гибрид, покоритель городов, — думал он, — повержен собственным сыном во сне. Если бы кто-то видел это, я бы убил их. Но он мой сын, а значит, это... тактическое отступление». Клаус закрыл глаза, его плечи мелко дрожали от попытки подавить болевой шок. Он глубоко вдохнул, медленно выдыхая, стараясь расслабить каждую мышцу, чтобы удар не казался таким разрушительным. Он осторожно прижал Ллойда ближе к себе, ограничивая его «амплитуду движений». «Я тебя люблю, волчонок, — думал он сквозь сжатые зубы, — но когда-нибудь я заставлю тебя пройти курс самообороны, чтобы ты не калечил отца во сне. А пока... просто спи».

***

«Дипломатический кризис с одеялом и стратегия «Печенье»

Клаус лежал в полумраке, уставившись в брезентовый потолок палатки, и его разум лихорадочно строил сценарии один хуже другого. Перед глазами невольно всплыло лицо Кая. «Ага, этот огненный идиот ввалится сюда утром, увидит нас в такой позе, и в его мозгу мгновенно вспыхнет картинка для самого грязного порно-журнала, — думал Клаус, сжимая челюсти. — Нет, Никлаус, ты не извращенец, ты — отец! Срочно меняем диспозицию, пока не поздно!» Он с предельной осторожностью, словно работал с детонатором, переложил Ллойда на бок, лицом к себе. И тут же его отцовский мозг, охваченный паникой, подкинул новую проблему: «Так, если я лягу с ним под одно одеяло — это будет слишком близко. "Зажигалка" Кай обязательно подумает про секс, а мне, как отцу, такие ассоциации вообще не в тему! Это же полный бред!» Клаус накрыл сына одеялом, но тут же дёрнул его обратно. «Слишком жарко? Или холодно? А если я просто простынёй укрою? Нет, это выглядит как неглиже... Чёрт, почему быть отцом сложнее, чем захватывать королевства?!» Он мучился над каждым миллиметром ткани, стараясь создать «безопасную дистанцию», которая при этом не выглядела бы холодной или оскорбительной для сына. Клаус метался в мыслях: «Если я отвернусь — он решит, что я его игнорирую. Если лягу лицом — это слишком интимно. Чёрт, я просто хочу печенья!» Его паранойя достигла пика. Клаус наконец сел, подпёр щеку кулаком, глядя на спящего Ллойда, и в отчаянии посмотрел на запасную подушку. «А если положить подушку посередине? Нет, это будет выглядеть как граница в брачную ночь! АРГХ, ненавижу! Что мне делать, если у меня мозги превратились в параноидальный кисель?!» Он смотрел на подушку, потом на мирно спящего Ллойда, и чувствовал себя самым беспомощным существом во всей вселенной. В этот момент его тысячелетний опыт стратега оказался абсолютно бесполезен перед лицом одной-единственной задачи: лечь спать так, чтобы никто не заподозрил его в чём-то «неправильном». «Печенье, — лихорадочно начал успокаивать себя Клаус, — просто думай о печенье. Круглое, с шоколадной крошкой... оно не требует подушек посередине, оно не задаёт вопросов, оно просто есть. Господи, Никлаус, ты превращаешься в безумного монаха. Просто ляг. Просто спи. Если Кай что-то вякнет — я просто вырву ему язык. И проблема будет решена». С этой «стратегической» мыслью Клаус всё-таки решился лечь обратно, стараясь не касаться Ллойда даже краешком локтя, хотя каждая клеточка его существа кричала о том, что это самая глупая и нелепая борьба, которую он когда-либо вёл.

***

«Конец войны с совестью и победа «печенья»

Ллойд, даже не просыпаясь, почувствовал, что его куда-то отодвинули, и с характерным глухим звуком «бум» решительно закинул ногу прямо на пах отца, продолжая безмятежно сопеть. Он понятия не имел, какая шекспировская драма сейчас разыгрывается в голове у самого грозного гибрида в истории. Когда Клаус попытался уложить его на бок, Ллойд инстинктивно потянулся рукой к рубашке отца. Он вцепился в ткань так, будто это был единственный спасательный трос в бушующем океане, и начал зарываться носом в складки ткани, полностью игнорируя любые попытки Клауса соблюсти хоть какую-то «приличную дистанцию». В какой-то момент Ллойд приоткрыл глаза. В полумраке палатки он увидел лицо отца, увидел его страдальческую гримасу — последствия того самого «удара» — и, едва ворочая языком, пробормотал: — Па... не уходи... Он снова обмяк, плотнее прижавшись щекой к груди Клауса. Эта простая, детская фраза, полная безоговорочного доверия, окончательно разбила все попытки Клауса быть «строгим, правильным и далёким». Клаус замер. Он смотрел на сына, который вцепился в него после всех попыток «дистанцирования», и просто тяжело, обречённо вздохнул: — Да к чёрту всё. Пусть Кай думает что хочет. Если я сейчас уберу руку, мой сын снова проснется от кошмара. Твоё мнение, Кай, не стоит и слезинки моего Ллойда. Клаус сдался. Он обнял сына крепче, полностью игнорируя собственные страхи и остатки паранойи. Он снова попытался медитировать, чтобы хоть как-то отвлечься от неудобной близости: «Печенье... круглое, сладкое, хрустящее... оно не обнимается... оно не прижимается к шее... оно просто лежит в вазочке... Боже, я определённо схожу с ума». В итоге он просто закрыл глаза. «Я — монстр, который пережил тысячу лет, — думал Клаус, чувствуя, как пульс сына замедляется под его ладонью. — Неужели я испугаюсь мнения Кая или собственных глупых мыслей? Ллойд — мой. Он моя кровь. Он мой ребёнок. И если для того, чтобы он чувствовал себя в безопасности, мне нужно терпеть эту близость и не думать о странном — я буду терпеть. А Кай... если этот огненный идиот скажет хоть слово, я его просто сожгу». Абсурдность ситуации наконец стала очевидной. Клаус Майклсон, Древний Гибрид, боится обнять своего собственного сына? Это же чистый абсурд! «Просто закрой глаза, Никлаус, — приказал он сам себе. — Он — твоя кровь, твой ребёнок. Быть отцом — это не значит отстраняться, это значит быть рядом». Клаус окончательно отогнал прочь все лишние мысли, повернулся на бок, уткнулся носом в мягкую макушку Ллойда и, впервые за долгие годы, уснул по-настоящему глубоким и спокойным сном, перестав быть «стратегом» и став просто Отцом.

***

«Утро капитуляции Древнего Короля»

Ллойд, сам того не осознавая, повернулся во сне, подставляя спину, но Клаус уже не мог спать на расстоянии. Вся его дисциплина, все тысячелетние установки «я — одинокий хищник» рухнули вместе с первыми лучами солнца. Он буквально «наклеился» на сына, укладывая тяжелую, но осторожную руку ему на грудь и утыкаясь носом в изгиб шеи. Для него это уже не было «оккупацией пространства» — это стало жизненно важной необходимостью. Чувствовать ритм дыхания Ллойда было единственным способом для Клауса впервые за столетия выспаться без единого кошмара. Ллойд проснулся первым. Он почувствовал этот крепкий «захват» и тихо, почти беззвучно рассмеялся. В памяти всплыла вчерашняя сцена: как отец в панике сражался с подушками и одеялами. Сын осторожно, стараясь не спугнуть момент, положил свою ладонь на предплечье отца, радуясь тому, что Клаус наконец-то перестал «воевать» с собственным комфортом. Клаус открыл глаза спустя минуту. Он увидел макушку сына, осознал тяжесть своей ладони на его груди и по привычке мозг отозвался коротким, паническим импульсом: «Чёрт... — подумал он, — я спал. По-настоящему спал. Это было лучше, чем любая победа в войне. А если кто-то войдёт?!» Но потом он посмотрел на спящего Ллойда, вспомнил свои недавние мысли про печенье и тихо, почти по-мальчишески, рассмеялся. «Пусть входят, — решил он. — Пусть видят. Я наконец-то нашел то, ради чего стоит жить. И если кто-то захочет это нарушить — я его просто убью». Клаус чувствовал, как Ллойд дышит, и по его губам скользнула едва заметная улыбка. «Мой волчонок... — прошептал он про себя, — я наконец-то научился не воевать, а просто быть рядом. Это чертовски приятно. Лучше посплю еще пять минут». Даже во сне Клаус продолжал «мониторить» внешнее пространство. Когда Ллойд шевельнулся, рука Клауса инстинктивно сжалась сильнее, притягивая сына ближе к своей груди — как защитный бастион. Почувствовав, что Ллойд окончательно пришел в себя, Клаус не открыл глаз, но издал низкий, успокаивающий звук — смесь урчания и довольного вздоха. Его рука сделала неуверенное, сонное движение, поглаживая Ллойда по плечу, словно проверяя: «Ты здесь? Ты всё ещё здесь?» — Не подумай чего... — хрипло, утренним голосом проворчал Клаус, не открывая глаз. — Это ты ко мне прилип, как банный лист. Я просто... я просто не могу сбросить тебя, потому что ты тяжёлый. Я вообще не при чём... Ллойд тихо рассмеялся, чувствуя вибрацию груди отца: — Конечно, пап. Ты просто решил, что я — твоя самая любимая подушка. И не спорь, я же чувствую, как ты меня обнимаешь. — Если Кай зайдёт и увидит это, — проворчал Клаус в плечо сына, — я скажу, что ты залез ко мне под одеяло, пока я спал, и я не успел среагировать. Это всё твоя оккупация, волчонок. Я здесь — жертва обстоятельств. — Ты самая грозная жертва в мире, пап, — сонно ответил Ллойд. — Спи дальше. И не переживай, я никому не скажу, что Древний Гибрид так крепко держится за мой рукав. Клаус издал звук, похожий на довольное мурлыканье, и сильнее прижался к сыну: — Всё, я сдаюсь. Ты выиграл. Ты захватил моё пространство, моё утро и моё одеяло. Доволен? Теперь я буду вечно виноват, что «липну» к тебе, хотя это была твоя стратегия захвата. Ллойд прижался к отцу всем телом, чувствуя, как уходит всякая тревога: — Это не стратегия, пап. Это просто дом. И ты не виноват, ты просто наконец-то перестал притворяться, что тебе это не нравится. Клаус ничего не ответил. Он просто закрыл глаза, позволяя себе роскошь быть не Древним Королем, а просто папой, который наконец-то нашел свой покой.

***

«Печенье, изюм и королевское достоинство»

Клаус дёрнулся во сне. Ощущение тяжести тела Ллойда рядом вызвало в нём привычный, тысячелетний инстинкт параноика: «Кто здесь?! Враг? Засада?!» Он резко открыл глаза, но, увидев знакомую макушку сына, его мозг, всё ещё находившийся в плену сонного тумана, решил выдать самый важный вывод всей его жизни. — Ллойд... — пробормотал Клаус заплетающимся языком, — я только что понял... в печенье... в печенье не должно быть изюма... Это преступление против человечества. Он тут же осёкся. Осознание того, что он только что произнёс вслух, ударило по нему сильнее, чем удар мечом. Клаус моментально покраснел — зрелище, которое можно было увидеть лишь раз в тысячелетие, — и попытался в одно мгновение вернуть себе максимально «королевское» выражение лица. Он сурово нахмурил брови, выпрямился (насколько позволяла поза лёжа), но при этом... не разжал объятий, продолжая удерживать Ллойда. Несколько секунд Клаус смотрел на сына, пытаясь синхронизировать свои мысли: где он, кто он, и почему он только что признался в ненависти к изюму в кондитерских изделиях. Наконец, он выдохнул, и в его глазах промелькнула редкая, почти болезненно мягкая теплота. — Доброе утро, волчонок... — прошептал он, едва сдерживая улыбку. — Надеюсь, ты сегодня не планируешь тренировать на мне удары ногами? Ллойд, который всё это время пытался осознать услышанное, отстранился и сел на кровати. В его голове, как заезженная пластинка, крутилось слово: «Изюм...». Ллойд начал лихорадочно перебирать значения этого слова. Даже Пустой, живущий внутри него, на мгновение притих, озадаченный столь странным философским вопросом. Но затем Ллойд увидел, как Клаус отчаянно терзает себя за эту «слабость», как он пытается скрыть смущение за маской суровости. В груди Ллойда что-то теплая разлилось. Он хмыкнул, глядя на отца, который сейчас казался самым нелепым и самым родным человеком на свете. — Неправда, отец, — серьёзно проговорил Ллойд, глядя Клаусу прямо в глаза. — В печеньях действительно есть изюм. Его добавляют везде: в овсяное, в песочное, даже в медовое. Это кулинарная классика, ты просто... слишком категоричен. Клаус замер, глядя на сына, и на секунду в палатке повисла тишина. Древний Гибрид, который мог уничтожить армию за секунду, сейчас был полностью обезоружен фактами о выпечке. — Классика, значит? — наконец выдавил Клаус, пытаясь восстановить своё «королевское» величие. — Что ж, я учту это в своей стратегии дальнейшего питания. Но если я хоть раз найду изюм в твоём печенье, Ллойд... я лично выковыряю его оттуда. Во имя безопасности нашего завтрака.

***

«Мужской разговор и немного здравого смысла»

Ллойд сидел, глядя на отца, и в его взгляде читалось всё то, что Клаус так отчаянно пытался скрыть. Вся эта борьба с «изюмом» и «целомудрием» была для него прозрачна, как стекло. Клаус, поймав этот взгляд, выпрямился, стараясь выглядеть как можно более невозмутимо. — Я тут пытаюсь сделать наше утро максимально целомудренным и правильным, — отрезал Клаус, — а этот проклятый изюм... все эти пошлые ассоциации, которые лезут в голову из-за твоей привычки «оккупировать» моё пространство, — они всё портят! Ллойд покачал головой, едва сдерживая усмешку. — Пап, — мягко, но твердо проговорил он, — что бы ты ни сказал, даже если это полная чушь про изюм, я не буду тебя осуждать. Ты сейчас сам себя загоняешь в ловушку. Ллойд закатил глаза, встал и, не говоря ни слова, накинул на лицо отца одеяло, чтобы скрыть его краснеющее от неловкости лицо. Пока Клаус пытался выбраться из «текстильного плена», Ллойд начал спокойно переодеваться в чистую одежду. — Отец, я не идиот и прекрасно понял, о чём ты, — раздался голос Ллойда из-за спины Клауса. — Но давай мыслить здраво. Между отцом и сыном не может быть сексуального влечения. Это табу, это природа, и это... ну, просто дикость. Ллойд натянул темно-серую футболку, влез в черные джинсы и с глухим звуком застегнул ширинку. Только после этого он подошёл к отцу и сдернул одеяло с его лица. Клаус сидел с таким видом, будто только что проиграл важную битву, но выглядел при этом странно облегченным. — Каждый имеет законное право ляпнуть или подумать что-то, — продолжил Ллойд, глядя на него сверху вниз, — но в геи я, не дай бог, записываться не собирался. Тем более с тобой. У меня на сегодня совсем другие планы, и они связаны с жизнью, а не с твоими параноидальными фантазиями. Ллойд с наслаждением потянулся, выгибая спину. Раздался громкий, отчетливый хруст позвоночника. Клаус, который привык реагировать на любой резкий звук как на угрозу, невольно вздрогнул и на долю секунды прикрыл глаза рукой, пытаясь отогнать остатки своего «сонного бреда» и вызванного им смущения. — Всё, — добавил Ллойд, уже более будничным тоном. — Хватит заниматься самобичеванием. У нас день начинается, и я надеюсь, что в нём будет больше действий, чем размышлений о составе булочек. Клаус медленно опустил руку, прикрывающую глаза, и посмотрел на сына. Впервые за всё утро его взгляд был абсолютно ясным. Он понял: Ллойд только что поставил жирную точку в их неловкости, просто назвав вещи своими именами. — Ну... — хмыкнул Клаус, поправляя рубашку, — раз планы на сегодня у нас «другие», тогда предлагаю поторопиться. И, надеюсь, там, где мы будем, не подают печенье с изюмом.

***

«Тумбочка здравого смысла и бобры-разрушители»

Клаус вышел на улицу, чтобы глотнуть свежего воздуха и окончательно привести мысли в порядок. Ему нужно было несколько минут, чтобы смириться с тем, что «период неловкости» официально завершен, и что он всё ещё жив, а его сын — самый адекватный Майклсон в истории. Но когда он вернулся в палатку, его челюсть едва не встретилась с землей. Пока его не было, Ллойд успел устроить настоящую «революцию пространства». Теперь между их спальниками, которые раньше были сдвинуты вплотную, стояла добротная деревянная тумбочка. Она возвышалась как нерушимая крепостная стена, разделяя территорию «оккупации» на две равные части. Клаус замер, глядя на это сооружение, и прошептал в полном шоке: — Ты... что ты тут делал? Ллойд, который как раз поправлял на тумбочке какой-то предмет, обернулся с самым невинным видом: — Как что? Убрал твою неловкость. Теперь между нами тумбочка, и мы спим отдельно, как нормальные взрослые люди — отец и сын. И чтобы от этой зажигалки слухи мгновенно не пошли, я же знаю Кая, он палец в рот не клади. Так что... ладно, пошли уже завтракать. Клаус лишь хмыкнул, глядя на тумбочку. Она казалась ему одновременно и оскорблением, и величайшим изобретением человечества. За завтраком атмосфера была напряжённой. Кай, который всё утро бросал на них подозрительные взгляды, наконец-то решил, что пришло время для откровений. Он хитро прищурился, отложил кружку и начал: — Ой, ребята, а вы знаете, что я сегодня видел... Ллойд мгновенно понял, что сейчас будет. Он не дал Каю договорить, резко переведя на него взгляд. В этом взгляде было столько ледяного спокойствия и немого предупреждения, что Кай осекся на полуслове, почувствовав, как по спине пробежал холодок. — ...бобер из бугра покатился, — тут же выпалил Кай, резко меняя тему, — и врезался в другого бобра, а тот в третьего... в общем, они там все вместе плотину сломали. Кошмар, да? Ллойд хмыкнул, едва сдерживая улыбку, а Клаус, который уже приготовился к «войне» за свою репутацию, облегченно выдохнул. Теперь он точно знал: пока рядом Ллойд, никакие слухи, сплетни или «бобры» не смогут испортить их утро. — Главное, чтобы эти бобры не начали строить новую плотину прямо у нас под ногами, — добавил Клаус, впервые за утро искренне улыбнувшись сыну.

***

«Искры за завтраком»

Завтрак, который должен был стать тихим и приземленным, превратился в поле битвы невысказанных желаний. Ллойд сидел, не мигая глядя прямо в глаза Ние. Он медленно поднес чашку к губам, делая глоток кофе, и в этот момент его глаза слегка изменили оттенок, став почти хищными. Он не улыбался — его лицо было застывшим, но в этом взгляде читалась такая тяжелая, давящая уверенность, будто он прямо сейчас, здесь, среди всех, проживал каждую секунду их близости. Он транслировал ей в мозг ощущение того, как сбивалось ее дыхание под его напором, как ее тело дрожало в его руках. Ллойд слегка наклонил голову, и его взгляд медленно, почти демонстративно, опустился на шею Нии, туда, где когда-то остались его следы. Затем он вернулся к ее губам. Это был взгляд хищника, который точно знал, какие звуки она издавала, когда он пил ее кровь, и он заставлял ее чувствовать себя полностью обнаженной перед всеми, даже под слоями одежды. Он смотрел на нее так, будто она была его личной территорией, напоминая о том, кому она принадлежит в моменты своей слабости. Ния замерла. Ее рука с ложкой остановилась на полпути к тарелке. Она почувствовала, как жар нестерпимой волной приливает к лицу. Она отчаянно пыталась смотреть вниз, в свою тарелку, но взгляд Ллойда буквально приклеил ее к стулу. Ее дыхание стало прерывистым, и она до боли сжала колени под столом, пытаясь подавить реакцию собственного тела, которая предательски отзывалась на это негласное давление. — ...и вот тогда этот бобер, ну, понимаешь, Ния? — продолжал Кай, даже не замечая, что его сестра сейчас находится на грани обморока. Ния нервно сделала глоток чая. Кружка дрожала в ее руках, тихонько постукивая о блюдце. — Да... да, я понимаю, — выдавила она, но ее голос прозвучал неестественно высоко и тонко. Она попыталась встретить взгляд Ллойда, чтобы показать, что она не слабая, но наткнулась на такую мощную волну воспоминаний — горячих, тягучих, как смола, — что ее зрачки расширились. Она покраснела до корней волос и начала судорожно теребить край своей футболки, чувствуя, как внутри разгорается опасный, запретный огонь. Клаус, сидевший во главе стола, медленно перевел взгляд с сына на Нию. Он всё понял. Секунда — и его челюсть напряглась, глаза сузились. Он не вмешался. Вместо этого из его горла вырвался короткий, едва слышный смешок, который прозвучал как тихое предупреждение: «Играй, пока я позволяю, сын». Он видел, как Ния теряет контроль, и как Ллойд, не произнося ни слова, подчиняет ее своей воле. В этом жесте Клаус узнал свои собственные методы — властные, жесткие, не терпящие возражений. Он чуть заметно кивнул, оценивая успехи Ллойда в искусстве манипуляции и страсти. Клаус снова сделал вид, что увлечен своим завтраком, но его пальцы так сильно сжали нож, что по металлу пробежала тонкая трещина. Он внимательно следил за тем, как далеко зайдет эта игра. Он знал каждый нюанс этого взгляда, потому что сам тысячи раз так смотрел на своих любовниц. Его мучил только один вопрос: это просто способ потешить эго, или Ллойд действительно привязывается к ней сильнее, чем готов признать?

***

«Тихая дистанция и мужское слово»

В лагере царило странное напряжение. Пока за завтраком искры летали между Ллойдом и Нией, в нескольких шагах от них сидел Элайджа. В руках у него была старая книга, но пальцы уже полчаса не переворачивали страницу. Всё его внимание было приковано к Хоуп. Его дочь сидела неподалеку, старательно выводя линии в своем альбоме для рисования, но с самого рассвета между ними не было сказано ни слова. Элайджа чувствовал эту стену, которую Хоуп возвела вокруг себя, и каждое молчание дочки отзывалось в нем тихой, почти невыносимой болью. Позже, когда шум завтрака утих, Клаус нашел Ллойда в стороне. Он не собирался ходить вокруг да около — как «Король» и как отец, он должен был прояснить правила игры. — Твое поведение за столом, — негромко начал Клаус, глядя сыну прямо в глаза. — Ты играешь с огнем, Ллойд. Я видел, как ты смотрел на неё. В твоих методах обращения с Нией я узнаю себя, но помни: страсть — это самый ненадежный инструмент в руках стратега. Ты уверен, что это лишь контроль? Ллойд остановился, его лицо на мгновение стало серьезным. Он подошёл к отцу и уверенно, почти по-мужски, похлопал его по плечу, заставляя Клауса на долю секунды выпрямиться. — Отец, не волнуйся, — спокойно проговорил Ллойд. — Я просто играю. Никаких чувств, никаких отношений. Это лишь способ держать ситуацию в своих руках. Скоро всё закончится, я даю тебе слово. Всё под контролем, доверься мне. Клаус молчал, пристально изучая лицо сына. Он искал хоть тень лжи, но видел лишь стальную решимость, которая так напоминала его собственную в лучшие годы. — Надеюсь, — коротко ответил Клаус, чувствуя странное облегчение. В этот момент где-то вдалеке послышался шорох страниц — Элайджа снова попытался привлечь внимание Хоуп, но она лишь сильнее наклонилась над своим рисунком, так и не подняв на него глаз. Ллойд и Клаус переглянулись. В их мире, где всё решала сила и контроль, «игра» с Нией казалась простой задачей, но оба они понимали: гораздо сложнее завоевать доверие того, кто молчит, чем того, кто боится твоего взгляда.

***

«Клятва ценою в жизнь»

Клаус замер. В его глазах отражалась буря: от ледяного подозрения до болезненного осознания того, что сын учится хитрости у самого мастера. Он почувствовал, как Ллойд, уловив его сомнения, медленно положил тяжелые ладони ему на плечи. Клаус не отстранился — он ждал. — Отец, посмотри мне в глаза, — голос Ллойда звучал низко и пугающе твердо. — Я не «влюбился» в классическом смысле. Я не бегаю за Нией с букетами, не пишу стихов и не клянусь в вечной любви. Я действительно использую доминирование как инструмент управления ситуацией, не более. Клаус не сводил с него глаз, пытаясь прочесть хоть одну искру чувств, но Ллойд был непроницаем, как монолит. — Просто сексуальное влечение, — продолжил Ллойд, и в его словах сквозила холодная отстраненность. — И всё. Больше ничего я к ней не чувствую. Это просто секс, отец, чтобы ты понимал. И через пару дней я её отшью к чертям собачьим. Клаус молчал, его пальцы всё еще сжимали нож, но хватка начала слабеть. Ллойд видел, что отец всё еще не до конца уверен, и решился на последний, самый опасный шаг. — Ты мне веришь? — спросил Ллойд, наклонившись чуть ближе. — Я клянусь... не собой. Я клянусь тобой, отец. Твоей жизнью. Если я хоть на миг позволю чему-то большему, чем просто игра, коснуться моего сердца — пусть это ударит по тебе. Я клянусь, что закончу эту игру. Скоро. В палатке повисла звенящая тишина. Клаус вздрогнул. Клятва жизнью отца была самым священным и одновременно самым страшным, что можно было услышать в семье Майклсонов. Ллойд только что поставил на кон не просто свои слова, а само существование человека, который был для него всем. Клаус медленно разжал пальцы, и нож с тихим стуком упал на деревянный стол. Его взгляд смягчился, в нем промелькнуло что-то похожее на гордость, смешанную с глубоким страхом за сына. — Это очень тяжелая клятва, Ллойд, — тихо проговорил Клаус, впервые за всё утро позволив себе расслабить плечи. — Но если это действительно просто игра... то я верю тебе. Но помни: если ты солжешь самому себе, ты не сможешь солгать мне. Я увижу это первым. Ллойд коротко кивнул, его лицо оставалось бесстрастным, но в глубине глаз промелькнуло что-то, что Клаус решил предпочесть не замечать. Игра продолжалась, и ставки в ней только что выросли до небес.