Глава XI

            — Ну-у, рассказывай, как у тебя дела!       Паркинсон была в своем репертуаре — яркая, громкая, с широкой улыбкой. Зеркало не передавало четкой картинки, но Софи видела, что в целом дела у ее друзей идут не так плохо, если по утрам Пэнси не забывает про макияж, а ее наряды все еще шокируют половину преподавательского состава.       Поттер сидела в гостиной, где также расположились Аня, вернувшаяся из дома, Мелисса, которая тоже закончила свои дела в Америке, а еще Андрей, которому попросту нечего было делать в выходной день, который совпал с ревизией в библиотеке. Конечно, он мог поработать в своем кабинете, но вместо этого он предпочел почитать книгу в компании Софи. Где-то в комнатах отсыпался Артемий, накануне вернувшийся из долгой поездки с хоккейной командой — он привез пять побед в шести играх, был счастлив и выжат.       — Все отлично, недавно вернулась из… — Софи осеклась и посмотрела на Андрея, а он еле заметно кивнул. — …Нижнего Новгорода.       — Это где?..       Дальнейший разговор девушек был не так интересен, как тот факт, что, услышав название города, Аня оторвалась от изучения манускриптов, которые нужны были ей для ритуалов, и посмотрела на Андрея взглядом, который выражал все — от непонимания до восхищения.       — Андрей? — только и спросила она тихо.       — Да, — кивнул юноша. — Это то, о чем ты подумала.       — У-у, мне пора… — пробормотала Мелисса, но Аня ее удержала.       — Ты знала?! — тихо прокричала она, чтобы не отрывать Софи от разговора. — Вы что, от меня это скрывали?       Поттер между тем продолжила рассказывать о городе, о поездке, о том, как ей свободно и хорошо дышалось там. Пэнси слушала, подперев голову рукой и улыбаясь так, будто бы понимала, что за всем этим не может стоять простое восхищение иностранного туриста — нет, конечно же в глазах ее подруги было видно, что она влюбилась, и Паркинсон, чья жизнь состояла из постоянной борьбы за право быть в Хогвартсе и не ловить на себе осуждающие взгляды, по-доброму завидовала девушке. Неожиданно речь Софи прервал совершенно другой голос, явно не принадлежавший Пэнси.       — Так что, наша Соу влюбилась?       — Тео, отвали, — шикнула Паркинсон, но было поздно — в Зеркале послышалось шуршание, и на поверхности отразился юноша лет восемнадцати, красивый, темноволосый, с правильными чертами лица и очень мужественным видом, что редко можно было встретить среди людей ее возраста. Аня, увидев его мельком, вдруг ощутила, что к лицу ее прилила краска, и девушка мотнула головой — такого вообще никогда не было. Мелисса заметила это, но списала на жару в комнате, поэтому подошла к окну, открыла его немного, впуская морозный ноябрьский воздух. — Тео!       — Дай поговорить, — кротко сказал он. — Рассказывай.       — О, боже, Нотт, какой ты зануда, — пробормотала Софи, взяв Зеркало в руки. — Его зовут Андрей… — начала она, после чего ушла из гостиной в свою комнату, чтобы продолжить разговор там.        — Так ты… Так вы, — Аня вдруг поняла, что у нее не получалось собраться с мыслями.       Андрей только поджал губы, решив, что сестра негативно отнеслась к их с Софи отношениям, поэтому, сев ближе к ней, он положил руку на ее колено и несильно сжал его. Мелисса осторожно встала и вышла, оставляя близнецов наедине.       — Ань, я не говорил, потому что не хотел раньше времени привлекать к Софи лишнего внимания. Это очень новые отношения, и…       — Сколько? — спросила девушка, кажется, приходя наконец в себя. Это ведь просто какой-то парень, которого она в жизни не встречала! Какая глупость.       — Два месяца, — сказал Андрей.       — И два месяца ты мне ничего не говорил, потому что боялся моей реакции?       — Нет, — улыбнулся Орлов и чуть выпрямился. — Потому что я знаю, что ты можешь быть чуть более эмоциональна, чем я. А Софи переживает не самый простой период в жизни, и, честно, ей просто нужен покой. Пожалуйста, не дави на нее, хорошо? И я бы попросил пока не говорить маме.       — Я, может, и эмоциональная, но точно не умалишенная. Тем более там дома… — Анна осеклась. Она не рассказывала никому из братьев о произошедшем пару недель назад с Василисой. — Там дома и без того очень много дел и забот.       — Спасибо, — сказал Андрей, поцеловав сестру в щеку. — Правда, спасибо. И извини, что я не сказал раньше.       Аня вздохнула и подвинулась поближе к Андрею, позволяя ему обнять себя. Он был прав, что девушка была эмоциональна, но в последнее время она чувствовала меньше уверенности в себе, меньше желания общаться с миром, а главное — она не могла понять, откуда появилось это чувство меланхолии. Обычно очень разговорчивая, живая, общительная Анечка превратилась в закрытую девушку, немного мрачную, погруженную в изучение магических ритуалов. Возможно, так влияла сама магия, которой она занималась, но это было маловероятно, потому что за годы практики Анна научилась отделять себя-волшебницу от себя-человека.       — Слушай, по поводу нашего исследования, — сказал между тем Андрей. — Я почти доделал то, о чем мы говорили, если ты не против, я отправлю на проверку Евгению Тарасовичу? Или у тебя новое что-то появилось?       — Нет, отправляй, — почти шепотом сказала Аня. Андрей осторожно встал с дивана, где они сидели, а потом сел на колени перед Аней, посмотрев на нее снизу вверх.       — Принцесса, что случилось? — тихо спросил он. — Я тебя расстроил?       — Нет, — вздохнула Аня, кладя руку на его щеку. — Нет, правда. Как ты думаешь, может десятичасовой ритуал влиять на настроение даже спустя две недели?       — Конечно, — нахмурился Андрей. — Особенно если его проводила ты.       — Извини? Что это значит? — Анна убрала руку от лица брата. — Я что, слабая?       — Нет, нет, Анечка, наоборот, — спокойно объяснил Андрей, полноценно садясь на пол и скрещивая ноги перед собой, уведя руки назад для опоры. Аня улыбнулась, но ничего не сказала — обычно собранный и сдержанный Андрей редко позволял себе такие расслабленные позы. — Понимаешь, когда мы говорим о магическом воздействии на человека, мы понимаем под этим, в сущности, целый спектр различных направлений такого влияния, ну, например — энергетическое, то есть на силу в прямом смысле. Человек может уснуть, потерять сознание — зависит от ритуала. Есть воздействие непосредственно магическое — сила станет меньше, может не будут получаться простые заклинания. А у тебя, как у сильного эмпата, главная нагрузка идет именно на область эмоций. Для тебя источником энергии не является магия, потому что она почти безгранична. Но эмоции? Ох, тут у тебя не такой большой резервуар — условно. Ты очень много отдаешь миру в эмоциональном отношении, но мало получаешь, потому что тебе кажется, что получать не нужно. А на самом деле нужно. И в таком случае тебе необходимо выработать механизм действия после ритуалов, особенно многочасовых. Например, сейчас ты отдыхаешь, ешь, спишь, но это первичные потребности. Нужны яркие эмоции. Может что-то посмотреть, почитать — это как вариант, однако то, что ближе к тебе с физической точки зрения — например, встреча с близкими, поездка куда-то или, — Андрей замялся, вздохнул и произнес. — Интимная близость, прости, эм… Сработает отлично.       — Ты предлагаешь мне заняться сексом после ритуала? — спросила Аня с усмешкой. В этот момент Софи зашла обратно в гостиную с Зеркалом, и последняя реплика явно не осталась неуслышанной. Но Поттер не среагировала, потому что Аня говорила слишком быстро для нее, и она не уловила смысла мимолетно услышанной речи.       — Интересная у тебя там жизнь, — сказал между тем Тео, который еще не успел отдать Зеркало Пэнси. — Ладно, Соу, пиши нам и не прыгай к нему в постель сразу же.       — Тео!       Андрей, между тем, не услышал эту часть разговора, потому что, краснея, пытался подобрать слова, почему он вообще поднял тему интима в контексте сестры. В его голове все было логично: необходимость получения эмоциональной разгрузки быстро реализуется через физический контакт. Но на деле вышло как-то криво и неоднозначно.       — Просто, эм… Это хороший вариант быстрого восстановления. Но если мы говорим про долгосрочное, то я предложу делать то, что ты любишь. Горячая ванная, много гулять, хорошо питаться.       — А скажи-ка слово «секс», — сказала Аня с улыбкой. Андрей нервно сглотнул, а потом покачал головой. — Между тем у тебя есть девушка, — тихо заметила Орлова с плотоядной улыбкой, кивнув в сторону Софи, которая продолжала что-то обсуждать с Пэнси.       — От того, что у меня есть девушка, мой словарный запас не меняется, — справедливо отметил Андрей. — И я… Не готов.       — К сексу или к слову? — спросила Аня.       — Ты маленькая… — юноша вздохнул. — Нельзя так. Я ведь не задаю тебе вопросов относительно твоих отношений с Лемке.       Анна тут же поникла, а потом откинулась на спинку дивана, медленно выдыхая. Андрей ждал, пока она выразит свои эмоции словами, но девушка молчала, несколько грустно смотря куда-то в сторону.       — Анют, он тебя обидел? — спросил наконец Орлов, и Аня, вдруг почувствовав острое желание заплакать, покачала головой. Потому что это была правда — она сама решила расстаться с ним. И она не скучала по нему. Возможно, она немного скучала по его компании, остроумным шуткам, но так как они расстались друзьями, вероятно, у них получится со временем вернуть связь и не видеть друг в друге просто бывших. По щекам девушки потекли слезы, и она закрыла лицо руками. Все невысказанное, все пережитое в тот ужасный день, этот жуткий визг, крики, вопли — Аня не видела «изгнания» Дарьи, но слышала этот потусторонний, страшный звук, и его отпечаток, казалось, навсегда остался в ее памяти.       Она никому не говорила, но за последние несколько дней она почти не спала, потому что воспоминания о том дне никак не оставляли ее. Она не могла учиться, не могла работать, не могла ничего — смотрела в окно и чувствовала какую-то потустороннюю тоску, отвратительную и вязкую.       Андрей, увидев ее слезы, сразу пересел с пола к ней на диван и обнял сестру, не зная, что с ней случилось, но чувствуя эту тоску каким-то шестым чувством. Он прижал ее крепко, будто бы укрывая от всего мира, поднял глаза на место, где сидела Софи, и заметил, что девушка, вероятно ушла вслед за Мелиссой, чтобы не мешать им.       — Анечка, — тихо произнес он. — Давай я позову к нам Артема? — девушка помотала головой. — Маму, папу? — снова отрицательный жест. — Саву? — смешок.       — Мне так страшно, Андрей, ты не представляешь, — прошептала Аня. — Как будто это случилось у меня на глазах. Я пела… И внизу. Этот звук. Боже, этот звук. Как будто бы мертвый… — она заплакала сильнее. — Бедная мама… Бедная…       Андрей не понимал ни слова, но ему не требовались объяснения, потому что Ане попросту было плохо, и этого было достаточно. Орлов вздохнул и крепче прижал сестру к себе, поглаживая одной рукой по голове.       — Звук… — пробормотал он. — Если ты столкнулась с человеком, который, ну, как сказать? Восстал из мертвых, то я могу объяснить, почему тебе так жутко. Обычно такие люди завладевают телом живого человека и постепенно его убивают. Сначала лишают энергии, потом магии, если это волшебник, а потом и жизненных сил. И то, что становится в итоге «голосом» ходячего трупа — это, по сути, очень надрывное и очень искусственное сокращение связок. То есть не реальная связь с мозгом — того уже нет, — а такая тонкая линия между душой, которая овладела телом и физическим проявлением этого тела. Поэтому крик, который ты, вероятно, слышала, это просто воздух в его самой безобразной форме. Он очень неприятен для слуха и работает на уровне подсознания. Раньше обычные люди — а может и сейчас, конечно же, — использовали такой прием для создания гнетущей атмосферы. Такие дела. Так что твоя реакция, особенно если этому предшествовал ритуал, понятна, и тебе нужно отдохнуть, — Андрей поцеловал сестру в макушку. Девушка на протяжении всей речи брата молча затаилась, слушая не столько его слова, сколько их ритм, спокойный тембр его голоса, почти убаюкивающий. — Вообще, одержимость как форма жизни после смерти является наказуемым деянием. Душа того, кто на это решился, не расщепляется и не исчезает, как это было бы с обычным грешником. Она попадает в петлю — это такая форма магического… — Андрей опустил взгляд, потому что неожиданно тело Ани стало тяжелее, а дыхание заметно выровнялось. Юноша с облегчением выдохнул и решил подождать еще немного, чтобы дать девушке хорошенько уснуть.       Через некоторое время в гостиную, где продолжал сидеть Андрей, придерживая спящую Аню, зашел сонный, еще не успевший окончательно проснуться Артемий. Увидев близнецов, он удивился, но ничего не сказал.       — Артем, а можно тебя попросить отнести ее в спальню? — спросил Андрей тихо, когда Тема сел напротив него, собираясь призывать домовика.       — А сам? — спросил юноша, подавляя зевок.       — Сам я, боюсь, уроню, — спокойно произнес Андрей.       — Ты выше меня, — заметил Артемий, криво улыбнувшись.       — Да, но я вешу семьдесят пять, а ты девяносто, — заметил юноша, устав от препираний.       — Эй, — огрызнулся Артемий. — Восемьдесят восемь, потому что я на сушке и в сезоне. Ты совсем не хочешь, чтобы я отнес Аню, да? Давай сам, ботанический сад.       — Артем. Она и так только успокоилась, сейчас если я буду ее нести, не дай бог не удержу — она расстроится. Потому что давай выстроим простую математику: во мне метр восемьдесят пять и семьдесят пять килограммов, в ней — метр семьдесят девять и шестьдесят пять… Ну примерно. И что, думаешь, я спокойно отнесу ее? Нет. Напротив, в тебе метр восемьдесят… два? Мгм, и девяносто… Прости, восемь…       Артемий вздохнул и, подойдя к дивану, осторожно взял Аню на руки, после чего, словно пушинку, отнес в комнату. Андрей выдохнул, потому что у него затекла рука, и он хотел поскорее размяться. Встав с дивана, он мысленно прокрутил в голове их с Аней разговор. Потусторонние звуки, визги, напугавшие его бесстрашную сестру до слез? Это нетипично для нее и для всего дома Орловых, где это произошло. Вернувшийся из комнаты Артемий нашел Андрея в крайне задумчивом состоянии.       — Ох, Андрюшка. В соседней комнате моя болтает с Софи — ну пошел бы, провел время с девушкой. Нет, стоит думает, — вздохнул он. — Как вы в командировку съездили? Все нормально?       — Да, очень хорошо, — не сразу отозвался Андрей. — Я наконец побывал в музее, о котором…       — Ты безнадежен!       — Глупость, — сказала Софи по-русски, заходя в гостиную, потому что звук голоса Артемия подсказал ей, что туда уже можно заходить. — Надежен.       — Спасибо, однако так не говорят, — произнес Андрей, смущаясь. — Надежный. Но это другое значение. Reliable. Безнадежен — иное значение. Like hopeless, but негативно. Артемий хотел узнать о нас, а я начал говорить о музее.       — Well the museum was extraordinary, — сказала Софи, подходя к Андрею и осторожно касаясь его руки. — Очень нравилось.       — Понравилось, — тихо исправил ее Андрей, наклоняясь и целуя девушку в щеку. — Нравилось — процесс. Понравилось — результат.       — Вы какие-то отвратительно приторные, — сказал Артемий. — Я иду на пробежку, потом на обед. Лиса, буду через час! — крикнул он, уже направляясь к двери.       — Мне бы пойти немного подготовиться к лекциям на завтра, потому что… — Андрей прервался, потому что понял, что начал тараторить по-русски. — My apologies, darling. Мне нужно подготовить лекции на завтра. Я вернусь через пару часов. Хорошо?       — Never called me ‘darling’ before, — тихо произнесла Софи с улыбкой, и Андрей ответил ей тем же. — Иди. Аня спит?       — Да. Once she wakes up, поговори с ней. Просто так. Она расстроена.       — Like sad?       — Maybe. Maybe more like devasted.

***

      София ходила из стороны в сторону по комнате, как загнанный зверь, испуганная, одинокая, и ей не хватало воздуха, хотя окно настежь было открыто. Она не могла выйти из своей спальни, не имела на это права по приказу отца. Домашний арест на полгода — но за что? Короткая реплика в сторону Дарьи — «не стоит зазнаваться». Это стоило ей свободы. Никто не мог ее навещать, и она не могла призывать слуг — магия попросту не работала. София хотела умереть, потому что такое существование убивало ее слишком медленно. Впрочем, ее хотя бы кормили, потому что в прошлый раз, когда она оказалась запертой на несколько дней, приносили только воду.       Значит, она надолго здесь? София взглянула на принесенную еду, и что-то внутри нее екнуло, будто бы ей не хотелось есть вовсе, хотя желудок ее уже болел от отсутствия пищи. Дедушка говорил всегда доверять инстинктам, но дедушки рядом не было. И больше никогда не будет.       София взяла в руки кусок хлеба, и вдруг ручка дернулась, дверь в комнату открылась, и на пороге появилась Дарья Ивановна. Она смотрела на девушку с высокомерием победителя, улыбалась как-то особенно отвратительно в этот раз.       — Сидишь? — спросила она с интонацией, только ей и присущей — медово-сладкой, но абсолютно холодной и бездушной одновременно. — Можешь извиниться передо мной, и я разрешу выпускать тебя на пару минут на улицу. Ну, там, на балконе.       София молчала, сжимая хлеб в руке. Вид мачехи вызывал у нее желание бороться с ней, но сил на это у нее не было. Ей приносили очень скромную пищу, а оставшуюся энергию она тратила на бесконечные размышления и поиски выхода.       — Ну, что ты, Софа? Встань на колени, попроси прощения — и я попробую что-то придумать. Папа у тебя такой строгий, но твоя дорогая мама…       — Ты мне не мама, — сказала София почти на автомате, потому что Дарья продолжала это уже пятнадцать лет. Мама, мама, мама… — У меня нет и никогда не будет мамы. И такое чудовище, как ты, точно ею не станет. А теперь вон из моей комнаты! Здесь пока что моя территория, вот и проваливай!       Дарья ничего не сказала, только тихо рассмеялась и вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Замок щелкнул, и София вздохнула, бросив хлеб на стол. Потом она снова подошла к нему и все же откусила кусок, смотря в окно и надеясь, что решение найдет ее, потому что полгода — это слишком большой срок.       Вдруг какой-то шорох за окном привлек ее внимание, и София быстро пошла смотреть на улицу, но вдруг у нее резко закружилась голова, в животе что-то неприятно кольнуло, и девушка почувствовала, как у нее подкашиваются ноги. Последнее, что она помнила — это голос. Голос…       — София, Соф, ты чего?! — Петр уже несколько минут пытался разбудить Наследницу, заснувшую за бумагами в кабинете, но она только стонала во сне, будто бы от боли, и это напомнило ему картину двадцатилетней давности, когда он, залезая в ее комнату через окно, нашел ее почти без сознания. Мрачный день для России.       Женщина проснулась, не резко, не выныривая из этого сна, а выходя из него медленно, и он, липкий, будто слизь, остался на руках, на лице, и София встала сразу, игнорируя головокружение и слабость, которые привычно испытывала после пробуждения.       — Фу, Петя, сколько время? — спросила она, разминая шею. Впрочем, практически сразу взгляд ее зацепился за часы, и она кивнула. — Хорошо, только семь. Когда должен подойти Верховный? Восемь… Тридцать или просто в восемь?       — Через полчаса, — сказал Петр. — Снилось что-то?       — Да, твое героическое лазание по стенам Дворца на Хитровке, — сказала София, стряхивая остатки сна.       — День отравления.       — Разве не ты героически залез тогда ко мне в окно и спас меня? То-то. Как корабль назовешь, так к нему и отнесешься, — пробормотала женщина. В кабинете было темно, за окном уже установилась темень, хотя время было детское. Хотелось спать, но у Орловой впереди были еще дела, встречи, в частности — с отцом, который хотел лично обсудить ситуацию в Калининграде.       — Прошу тебя, давай этот день оставим в прошлом, — сказал Петр, совершенно без какого-либо притворства. София редко говорила комплименты людям, приближенные вообще всегда оказывались скорее на линии огня, но подобные фразы выбивали Сухомлинского из привычного рабочего ритма. Двадцать лет назад он, восемнадцатилетний юноша, был в ужасе, когда увидел Соню в таком состоянии. Бледная, хватавшаяся за горло, она не могла встать, не могла… — Верховный, эм… Придет. Скоро. Я подготовлю. Через минуту.       София понимающе кивнула, после чего подошла к Петру и осторожно обняла его за плечи.       — Петь, все хорошо, выдыхай, — сказала она, похлопав свободной рукой его по груди. — Соберитесь, Петр Григорьевич. Ты сделал мне отчет по заводу? Ой, слушай! — женщина вдруг совершенно искренне заулыбалась. — Я же тебе не рассказала про Трубецкого. Мы с ним в Калининграде стоим, я говорю — запиши, что надо завод Ручек перевести на Диму. Смотрю — а он пишет: «завод ручек».       — С маленькой? — спросил Петр со смешком.       — Ну.       — Вурдалак, — усмехнулся Сухомлинский. — Отчет по заводу канцелярии готов, Ваше Высочество.       Через полчаса, когда Павел Андреевич зашел в кабинет к Софии Павловне, она была уже совершенно в другом настроении. Сон был забыт или отброшен куда-то подальше, в неактивную память, настрой на следующие несколько часов продуктивной работы — она снова была собой, потому что, как и обычно, у нее не было времени снова восставать из пепла, в котором оставляли ее жизненные невзгоды. Она сидела за своим столом без каких-либо бумаг, кроме отчетов по поездке, собранная, с привычным пучком на голове, бесподобным и почти незаметным макияжем, в строгом брючном костюме с блузкой и пиджаком, накинутым на плечи. Когда вошел Верховный, она встала.       — Садись, — сказал мужчина немного мрачно. Он прошел к ее столу и сел напротив. — Что происходило здесь последние пару дней? Твой совсем распоясался?       — «Мой»… — София задумалась. — Уточни. Мой вурдалак? Мой Сухомлинский? Или мой супруг?       — Да в общем-то все трое, — честно признался Павел Андреевич. — После нашего с Дмитрием недопонимания прошла почти неделя. Я дал тебе время до среды на восстановление, хотел в четверг поговорить с тобой, но мне сообщили, что активирован пятый протокол, что к тебе нельзя… Это что такое? Без моего ведома.       — И без моего, — честно призналась София. — Дима, Петя и Костя устранили политический кризис. Можно сказать, переворот.       — О чем ты? — нахмурился Верховный.       — Оказывается, ваша бывшая супруга заточила вашу еще одну бывшую супругу в картину, вместо того чтобы благородно убить. Связала их души и прокляла картину, а когда умерла, никуда не исчезла, ждала, пока эту картину найдет ваша дочь, и…       — Соня, а можешь как-то без своего идиотского косноязычия? — раздраженно произнес Павел.       — Хорошо, — холодно кивнула София. — Дарья…       — Нонсенс, Дарья мертва.       София Павловна откинулась на спинку стула, после чего просто прикрыла глаза, стараясь осознать, что происходит. После этого, выпрямившись, она достала документы по Калининграду и протянула их отцу.       — В ходе проверки завода никаких коррупционных схем выявлено не было. Я рекомендую продолжить работать со Стрельцовым, а завод будет функционировать под началом Димы. Однако мое второе предложение, — она указала на одну из бумаг. — Касается недавнего налогового закона. Ты провел его без консультации со мной, это понятно, однако мне кажется, что несколько нерационально облагать налогом продукцию немагической природы, которую мы же создаем для нашего внутреннего рынка. По моим расчетам, если сравнивать потенциальные закупки в обычной части России тех предметов, которые сейчас мы производим для себя, включая риск раскрытия нашего мира и соответствующие расходы на сокрытие от поставщиков наших рынков сбыта, все равно намного рациональнее тогда будет попросту выкупать продукцию через обычный мир, чем облагать конским налогом наше производство, — София не прервалась ни на секунду. Это была не заученная речь, а годы опыта презентации отцу непопулярных с его точки зрения решений. Она знала, что он все понял, услышал все точки давления и давно в голове расставил приоритеты и составил подробный ответ.       — Зачем ты цепляешься за прошлое? — спросил он неожиданно, и София на секунду потеряла самообладание, что отразилось на ее лице. Она с непониманием посмотрела на отца. — Дарья, Морозовы… Это все в прошлом.       — Не сказала бы, — вздохнула София. — Но зачем мне рассказывать тебе что-то, если ты все равно не хочешь слушать? Угроза устранена. Значит, все в порядке. София молодец, София все разрулила, — женщина невесело улыбнулась. — Что по поводу завода?       — Ты хочешь похвалы? — спросил мужчина спокойно. — Я знал про картину.       — О-о, — протянула София с интересом. — Давно?       — С момента твоего отравления, — признался мужчина.       — И тебе не пришло в голову найти ее и уничтожить? — спросила Орлова, не понимая, что на самом деле происходит. Отец все знал? И все это время, двадцать лет, молчал.       — Это твоя мама.       — Это потенциальная угроза государству. Картина была заколдована таким образом, чтобы я стала одержима старой ведьмой, — заметила София. Павел скривился.       — Не называй ее так. Она была просто страстной женщиной…       — Папа, она отравила меня! — крикнула София, вскакивая. Что-то внутри нее дернулось, будто бы просыпаясь, но Орлова не заметила. — От-ра-ви-ла! Ядом! Я чуть не умерла! Я была в коме, папа, услышь ты меня! Какая… К чертям… Страстная женщина?! Ты вообще в своем уме?!       — Может и не совсем в коме, просто без сознания, и… И, — Павел Андреевич тоже вскочил. — Ты же справилась. Ты у меня сильная.       София, до этого повернувшаяся к окну, чтобы успокоиться, вдруг взглянула на отца и впервые за двадцать — нет, тридцать лет, — увидела его настоящего. Тот самый папа, который когда-то убаюкивал Софию и нес ее после долгого приема в спальню, потому что она уснула у него на руках, тот самый папа, который читал сказки на ночь и целовал ее в лоб, тот папа никогда не существовал. Верно, она придумала его, чтобы детское сознание могло справиться с мыслью, что ее никто не любит, что она по большому счету никому не нужна, только если она не рассматривается как политический проект, как будущая правительница.       Она проснулась. Господи, как больно.       Она стремилась стать лучше с каждым днем, вгрызалась в знания, как сумасшедшая, читала, училась, просто постоянно что-то делала ради него. Поездки, переговоры, мотания, постоянные нервы, стресс. Это все было ради него, во имя него, потому что он был не просто Верховным — он был ее отцом. Единственным родным человеком, к которому она тянулась и которому всегда доверяла, даже тогда, когда ей было пятнадцать, когда она очнулась на больничной койке, когда поняла, что жива, она ждала, ждала, что придет он, а он не пришел.       И зачем она позволяет ему управлять собой снова? Почему она идет на поводу его политических игр, почему просто не убьет его, не свергнет, ведь полстраны — даже больше — точно за нее? В каждом городе у нее сидят свои люди, в каждом.       И вдруг София поняла. Она посмотрела на отца впервые открытыми — не своими — глазами и улыбнулась — совершенно картинно.       — Ты думаешь, я свергну тебя? — спросила она упавшим, севшим голосом. Она слышала, что на крик прибежал Петр и стоял за дверью кабинета, она чувствовала, что Трубецкой буквально кипел от ярости позади нее, но она не хотела никого видеть в тот момент, кроме отца. — Свергну, я? Тебя, пап...?       Мужчина посмотрел на нее совершенно хладнокровно, без эмоций, и кивнул.       — Разве не хочешь?       София перебирала в голове все мысли, которые посещали ее за последние двадцать лет, и не могла найти среди них той самой, где хотя бы мельком ей думалось о свержении. Убить отца? Никогда. Это сакральное. Злиться, ругаться, спорить, не соглашаться, но… Убить? Убить его ради чего? Ради уже давно обещанного ей места Верховной? Ради чего?       Она не могла найти слов. Сев — рухнув — на свое кресло, женщина закрыла лицо руками и заплакала — не она, а та, другая, — потому что больше не могла выдержать этого напряжения, этого унижения. За ее спиной проявился Костя и, привычно положив тяжелые ладони на ее плечи, спокойно и холодно произнес:       — Вам лучше уйти, — взгляд его был направлен на Павла Андреевича, и тот, не зная, что сказать, сидел, но уже через минуту, слушая всхлипы — надрывные, рваные, — взял бумаги и вышел из кабинета.       София плакала недолго, буквально пару минут, после чего, почти неестественно резко прекратила, потому что вернулась в себя, подняла голову и сразу зашептала заклинания, стирающие следы слез. Трубецкой стоял за ее спиной и боялся дышать, потому что он готов был отдать свою жизнь за нее, он готов был защищать ее от любого оружия, но это — это! — эмоциональность, чувства, было ему совершенно недоступно. Чувствуя себя щенком, провинившимся перед хозяйкой, он опустился на колени перед ней и опустил голову, сжимаясь, стараясь быть меньше — он, огромный, получеловек-полуживотное, пытался стать маленьким и незначимым.       — Госпожа, — пробормотал он. — Прикажите его убить.       — Брось, Костя, — сказала София еще немного странным голосом, будто бы у нее был заложен нос. Она вздохнула, хотя ее еще трясло, но ей стало немного легче. — Разве мы с тобой такие?       — Вы нет, — признался Трубецкой, поднимая взгляд, в котором, к ужасу Софии, кипела настоящая ярость. Женщина хмыкнула.       — Не драматизируй, ничего из ряда вон не…       — Он знал, — прервал ее Константин. — Про блядскую картину. Про заклинание. Про эту… Дарью. Знал. Все. И никому. Не сказал. Соня, — наконец сказал он, смотря ей в глаза. — Отдай. Мне. Приказ.       — Нет, — твердо произнесла женщина.       — Он вызвал ее, — почти прошипел Трубецкой. — Он все знал!       — Знал. Знал… Кризис миновал. Мы все про него поняли. Если мы сейчас будем действовать, это все превратится в некрасивую картину для нас. Большой Круг будет скоро болтать про Дарью — пусть. Если умрет Павел, единство семьи нарушится. Мы останемся в уязвимом положении. Поэтому, — она провела рукой по голове вурдалака, и он невольно потянулся вслед за рукой. — Мой верный и чуткий мальчик, — пробормотала она и подала ему руку, запястье. Костя посмотрел на нее с благоговением. — Пей, — коротко сказала она, и мужчине не нужно было повторять второй раз. Он взял ее руку и впился в запястье с совершенно звериной жаждой, но за годы практики самоконтроль стал его второй сущностью, и он остановился уже после пары глотков. Оторвавшись, он посмотрел на Софию снова, тяжело сглотнул и кивнул. Глаза его были черными, абсолютно нечитаемыми, но Орловой показалось, что она перестала чувствовать давящую волну ярости с его стороны. — Мы никому ничего не скажем, ты и я, хорошо? Особенно Диме. И оставь меня одну.       — Госпожа…       — Я в порядке, — соврала София, тряхнув рукой и сгоняя онемение после укуса, и Костя знал, что она соврала, но ему пришлось сделать вид, что он поверил, потому что у нее в голосе было столько горечи, что он понял — ей нужно побыть одной.       — Я рядом, — пробормотал мужчина и растворился в воздухе. Ощутив одиночество, женщина выдохнула и посмотрела вокруг себя. Большой письменный стол, бумаги, печати, ручки, перья, папки. Чашка. Взгляд ее остановился на чашке кофе. Дима утром зашел и оставил ей. София притянула чашку к себе и почувствовала тепло, тут же кольнувшее ладонь. Еще горячий. Потому что он всегда колдует над ее кофе, чтобы он никогда не остывал. Потому что она никогда не пьет кофе сразу.       София поставила чашку на стол, встала и пошла к выходу из кабинета. Петр, не смевший ее беспокоить, сидел в компании встревоженного и мрачного Константина.       — Пойдемте-ка домой, друзья мои, — сказала София, закрывая дверь в свой кабинет. — На сегодня все.       София дошла до своей части Гнезда буквально за несколько минут. Она зашла через дверь, которой так редко пользовалась, потому что она была совсем недалеко от детских комнат. Пройдя внутрь, она оказалась совсем в другом мире, противоположном тому, к какому она привыкла. Рабочие кабинеты были безликими, светлыми, но пустыми, хирургически-чистыми и выверенными до сантиметра. Протокол, правила, своды — все этапы жизни были регулированы, кроме одной. Семья.       Детский смех слышался из дальней гостиной, но София не решилась сразу пойти к детям. Сначала она безмолвно дошла до спальни, разделась и отправилась в душ, минут пятнадцать простояв под горячей водой, которую Дима часто называл «адовым котлом», но кто из женщин не любит иногда помыться в кипятке? После душа Софии понадобилось минут десять, чтобы найти в шкафах домашнюю одежду. Переодевшись, женщина вышла из спальни, наткнувшись практически сразу на Ваню. Мальчик выглядел очень виноватым, сжимал в руках какую-то бумажку.       — Дорогой? — спросила София с тревогой в голосе.       — Ты рано пришла из-за меня? — спросил он тихо. — Я исправлю. Извини…       — Что исправишь? — уточнила Орлова, и мальчик протянул ей бумагу. Женщина развернула ее и увидела большую толстую двойку внизу листа. Это была контрольная работа по французскому языку, которым Иван занимался уже несколько лет, но пока достаточно безуспешно.       — Извини, — повторил Ваня.       — Тебе это нужно? — спросила София, и мальчик помотал головой. — Глупость какая, Иван, — пробормотала тогда женщина, и бумага в его руках загорелась, быстро, как будто была невесомой, сгорела и исчезла, не оставив даже пепла. — Я просто освободилась пораньше, чтобы… — женщина замешкалась. — Отдохнуть.       — А мне сказали, что я тебя расстраиваю, — тихо сказал мальчик, и София поняла, что это не просто детское заискивание, а настоящий испуг. Она взяла лицо сына в руки и заставила мальчика посмотреть на нее.       — Кто?       — Учитель французского, — пробормотал мальчик.       — Ты хочешь заниматься французским?       Ваня помотал головой, и София понимающе кивнула, мысленно уже уволив преподавателя французского.       — Хорошо, никакого французского, — сказала она, отпуская его лицо. — Запомни. Ты меня не расстраиваешь, даже если приносишь двойки. Ой, Ванюша… — сказала она, растрепав волосы сына и поцеловав его в макушку. — Пойдем посмотрим что-то? Мультики свои включишь мне?       — Не мультики, а а-ни-ме! Пошли, конечно! Я такой мрачняк недавно посмотрел. Называется «Евангелион»…       Дмитрий вернулся домой непривычно поздно для себя, зная, что его встретит суета — дети уже поужинали, слуги медленно готовятся ко сну. Мальчишки повиснут на нем, потому что ждут его уже полчаса, если не больше. Ему пришлось задержаться из-за долгих переговоров насчет поставок, но раньше уйти никак не получалось. Однако вместо ждавших его сыновей Дмитрий столкнулся с непривычной тишиной.       Он прошел по коридору, ведущему в спальни детей, но там было подозрительно темно. Тревога, мгновенно охватившая мужчину, вынудила его выловить первого же попавшегося слугу.       — Где дети? — спросил он несколько более грубо, чем обычно.       — С Ее Высочеством, Ваше Сиятельство, — сказал почтенно домовой, и Дмитрий удивленно посмотрел на него.       — Зачем Соне дети на работе? — спросил он.       — Ее Высочество уже минут сорок как дома, Ваше Сиятельство.       — Бросьте эти титулы, — вздохнул мужчина. — Где Соня?       — В гостиной.       Дмитрий шел в гостиную с чувством, что мир сошел с ума. Была половина девятого вечера, это практически середина рабочего дня Софии. Обычно она назначала последние совещания на десять часов для министров и на одиннадцать для Петра или Кости, а потом еще два, а то и три часа работала с документами. Но чтобы она пришла домой в восемь… Что-то произошло.       В гостиной стоял большой телевизор, который София с Дмитрием подарили детям для совместных просмотров кино, но вскоре им стали пользовать все, даже слуги, когда на то было свободное время. На полу под телевизором сидели близнецы, скрестив ноги, и что-то мастерили из конструктора, совершенно не обращая внимания на происходящее на экране.       Где, к слову, происходил какой-то ужас — взрывы, беготня, крики. Дмитрий удивленно перевел взгляд на диван, где сидели Иван и София. Мальчик был заметно расслаблен и даже клевал носом периодически, в то время как Соня смотрела на экран с равнодушием, присущим в этой семье только ей.       — Жизнь моя? — аккуратно спросил Дима, и Соня чуть запрокинула голову, увидела мужа и тепло улыбнулась. Дмитрий не сразу заметил, но она была не в обычной одежде, а в домашней. Для нее в порядке вещей было забежать на пять минут к детям и провести с ними несколько мгновений между рабочими встречами, но ее вид — обычная пижама, футболка, собранные неловко и быстро мокрые волосы, смытый макияж — был настолько нетипичным, что Орлов не знал, с чего начать разговор.       — Это не аниме, это какое-то издевательство над детской психикой, — сказала между тем София, потянувшись за пультом. — Время… Ванюшка, не хочешь пойти к себе и лечь? Ты уже спишь.       — М-м? Еще немного, — протянул мальчик, крепче обнимая маму.       — Детка, надо идти спать, раз ты так устал. Давай, завтра досмотрим это, — София кивнула на экран.       — Завтра вторник, — заметил с зевком Ваня. — Ты работаешь.       — М-м, — покачала головой София. — Я пару дней отдохну.       Дмитрий нахмурился. Может, он не до конца убил Дарью? Может, она все же завладела телом Софии? Нет. Трубецкой сразу сообщил бы. А если Трубецкой мертв?       — Костя, — еле слышно произнес Дмитрий, и вурдалак обозначил свое присутствие, проявившись в углу гостиной. Вид у него был исключительно мрачный, но, увидев сидевшую на диване Наследницу, он значительно расслабился. — Это точно она?       — Она, Князь, — кивнул мужчина. — Не сомневайтесь.       — Я дома, ты свободен, — произнес Дмитрий, и Костя растворился.       — Тогда завтра утром хочу позавтракать с тобой.       — И я! — в один голос воскликнули близнецы.       — Конечно, — мягко произнесла София. — Ваня, иди спать, милый. Ребят, а вы не хотите в комнату переместиться? Мы с папой зайдем к вам через некоторое время.       Некоторое время? Не полчаса, не тридцать минут, не… Дмитрий почувствовал себя растеряно и совершенно глупо. Тряхнув головой, он подошел к Софии и, наклонившись, поцеловал ее сначала в плечо, потом в шею, затем в щеку, будто бы убеждаясь — нет, она, живая, моя. Женщина ответила лишь тихим, еле слышным смехом, потом встала и сразу обняла мужа за шею, делая глубокий и долгий вдох.       — Я, эм… — Дмитрий обнял жену в ответ. — Ты… Два дня… А… Мы с тобой через два дня едем в Италию. Или не едем?       — Едем, — кивнула София. — Передумал?       — Нет, просто, ты говоришь, что… Дети, идите все по комнатам. Поужинали же?       — Да, с мамулей!       — Отлично, теперь идите, — кивнул мужчина. — Так, Соня, что произошло? — спросил он уже более решительно, когда мальчики ушли. — Кто умер? Ты… плакала? — добавил мужчина, заметив немного покрасневшие глаза возлюбленной, после чего взял ее за руку и наткнулся на свежий след от укуса. — Костя, успел уйти?       Вурдалак проявился с лицом, очевидно демонстрировавшим, что он и так прекрасно знает, что его никто по-настоящему не отпускал. Он стоял на прежнем месте, руки были скрещены на груди.       — Она сама позволила, — уточнил он, заметив взгляд Дмитрия. — И шею я бы не трогал.       — Черт с ней с шеей, — сказал Дмитрий сухо. — Кто. Умер?       — Благодаря мне — никто, — улыбнулась София, после чего отошла от мужа и развела руками. — Я сегодня поняла, что, сколько бы я ни старалась, я всегда буду для Павла Андреевича на том же уровне, что любое министерство или любой чиновник. Хороша, когда функционирую согласно его желаниям. Шаг влево, шаг вправо — и ты в немилости. И мне жаль только, что поняла я это лишь спустя двадцать лет. Но, — сказала она, повернувшись к Дмитрию и улыбнувшись. — Что было, то было. Ты ужинал? Я заказала тебе еду на девять, но в це-елом… — София подошла к мужу. — Ты, я, наш любимый ресторан? Костя, теперь точно свободен.       — София, я не знаю, что произошло…       — …И не хочешь знать, — подсказала ему Соня, и Дима возмущенно посмотрел на нее. — Что? Трубецкой готов был убить Павла.       — Разделяю его желание, но это сразу добавило бы тебе обязанностей. Хотя мое мнение ты знаешь.       — Long live the Queen Sofia, мгм. Я приказала приготовить нам машину, — шепнула София, поднимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать мужа. — Твою. Отвезешь нас в ресторан?       — Отвезу. Почему ты взяла выходные?       — Потому что я имею на это право, и… — София вздохнула. — Чтобы система функционировала правильно, нужно иногда нажимать перезагрузку. Вот сегодня я ее нажала. Не переживай, — сказала она наконец, подойдя и поцеловав Дмитрия в губы. — Через неделю, после Италии, я вернусь к работе, и все будет так, как было.       — Переработки, вечный голод и желание убить Верховного?       Эта фраза — «убить Верховного» — скользнула с губ Дмитрия так легко, и София улыбнулась, потому что она никогда не подразумевала убийство собственного отца, в то время как ее супруг был примерно в двух шагах от этого действа. Но он, как и Трубецкой, как и Петр, и еще тысячи, может даже сотни тысяч людей по этой стране, которых она за двадцать лет воспитала, привела к должности — прямо или косвенно, — спасла каким-то образом, все они ждали одного ее слова, чтобы изменить политический ландшафт страны.       Павлу Андреевичу Орлову очень повезло, что София Павловна была хорошей дочерью.