Глава 4. Клавиши и быстрые хиты

      Бар «Blue Note» прятался в подвале старого кирпичного дома, и вывеска с неоном — потускневшим, но ещё живым — светилась синим даже днём. Райан спустился по узкой лестнице, Райли за ним, и сразу попал в полумрак, пахнущий виски и старой древесиной. На стенах — афиши групп, которых уже не существовало, а в углу, на крошечной сцене, стояло пианино. Не синтезатор, не рояль, а самое обычное, расстроенное, с жёлтыми клавишами.       В баре было почти пусто — пара человек у стойки, бармен, вытирающий стаканы, и музыкант, сидящий за инструментом. Райан разглядел на нём цепочку на шее, блеснувшую под тусклым светом. Короткие чёрные волосы, карие глаза, в кожаную куртку он был застёгнут на все пуговицы, будто ему было холодно, хотя внутри тепло. Невысокий, с цепкими пальцами, которые уже лежали на клавишах.       — Ты его знаешь? — спросил Райли, кивая на сцену.       — Нет. Просто…       Он не договорил. Луис начал играть — медленно, почти лениво, а потом запел. Голос оказался низким, глубоким, с хрипотцой, как у человека, который много курит и ещё больше живёт. «I could stay awake just to hear you breathing…»       Райан замер. Песню Aerosmith «I Don’t Want to Miss a Thing» он слышал сотни раз, но сейчас, на расстроенном пианино, в этом подвальном баре, она звучала иначе. Не как гимн любви, а как молитва о том, чтобы время остановилось. Райан вдруг вспомнил — отрывком, вспышкой — как мать ставила эту песню на виниле. Они были на кухне, за окном темнело, и она танцевала с ним, маленьким, прижимая к груди. «Слушай, — шептала она. — Это про то, как важно не пропустить ни секунды».       Она пропустила. Не секунды — годы.       Райан сжал край стола, чтобы не уйти сразу.       — Эй, — Райли тронул его за рукав. — Ты в порядке?       — Да. Всё нормально.       Луис закончил, кивнул редким слушателям и сошёл со сцены. Бармен кивнул на столик у окна, и музыкант направился туда, но Райан перехватил его взглядом — просто поднял руку, приглашая. Луис помедлил, потом подошёл.       — Не помешаем? — спросил Райан.       — Уже помешали, — ответил Луис, но сел. — Чего надо?       Райли сразу встрял:       — Ты круто играешь. Мы — Райли и Райан. А ты —?       — Луис. — Он взял со стола чужие спички, покрутил в пальцах. — Тоже ездите по трассе?       — Да, — сказал Райан. — Ищем… не знаю.       — Приключения? — усмехнулся Луис. — Или себя?       — А есть разница?       Луис откинулся на спинку стула, зацепил цепью край стакана, подвинул его ближе. Кожаная куртка скрипнула, серьги-кольца блеснули.       — Есть, — сказал он. — Себя, если найдешь, потерять уже не сможешь. А приключения всегда заканчиваются. Как песни.       Бармен принёс три виски, хотя заказывали только два. Райан кивнул в знак благодарности.       — Ты поэтому играешь? Чтобы они не заканчивались?       — Я играю, потому что не могу не играть, — Луис сделал глоток, поморщился. — Это единственное место, где я не вру. За клавишами я никуда не бегу. Всё остальное бежит мимо.       Райан посмотрел на его пальцы — длинные, с потёртыми подушечками. Без колец, в отличие от цепочки и серьги. Рабочие руки.       — А ты? — Луис кивнул на Райана. — Ты бежишь?       — Все бегут.       — Я нет. Я стою на месте, — он поймал взгляд Райана, и в его карих глазах не было ни вызова, ни насмешки — только усталость. — Стою уже три года в этом подвале. Изредка выезжаю, чтобы не забыть, как пахнет дорога. Но знаешь, что я понял?       — Что?       — Дорога никуда не ведёт, если у тебя нет дома.       Райли, который до этого молча вертел в руках кулон-дракона, вдруг встрял:       — А у нас есть дом? Я свой бросил. Родители — скукотища, запреты, нравоучения. А здесь — свобода.       Луис посмотрел на него почти ласково, как на щенка, который гоняется за собственным хвостом.       — Свобода от чего? — спросил он. — От ответственности? От скуки? От себя самого?       — От всего! — Райли даже порозовел. — Я могу быть собой.       — А кто ты?       Парень запнулся. Луис не стал добивать, перевёл взгляд на Райана.       — А ты, — сказал он тихо, — почему уходишь от женщин до рассвета?       Райан не удивился. В таких местах все всё замечают, особенно те, кто сам играет чужие души.       — Потому что иначе они уйдут первыми.       — И поэтому ты ищешь новую каждую ночь?       — Я не ищу. Я просто не остаюсь.       Луис усмехнулся, но не зло. Скорее понимающе.       — Знаешь, на что это похоже? На быстрые хиты. Крутишь радио, переключаешь каждые пять минут, потому что боишься, что следующая песня будет скучной. А может, она была бы лучшей в твоей жизни. Но ты её никогда не услышишь.       Он допил виски, поставил стакан на стол.       — Я когда-то тоже так делал. Менял женщин, города, даже голоса. А потом понял, что проблема не в них. В том, что я не умею слушать одну мелодию до конца.       — И что? — спросил Райан. — Научился?       Луис встал, поправил цепь.       — Пытаюсь. Пока не выходит. Но я хотя бы не переключаю радио каждые пять минут. Может, и ты попробуешь.       Он кивнул на прощание и пошёл к выходу. Дверь хлопнула, выпустив клуб сизого дыма с улицы. Райли выдохнул:       — Ну и тип.       — Умный тип, — поправил Райан.       Он смотрел на пустой стакан, на клавиши пианино, на которых никто больше не играл. Фраза про «быстрые хиты» засела в голове, как заноза.       Бармен включил новую пластинку — мягкую, почти невесомую, с голосом Сэм Браун. «Stop!» — пела она. «Stop! Before you gone and break my heart…»       Райан заказал ещё виски. Райли молчал, глядя на него с чем-то похожим на жалость. Потом спросил:       — А что за песню играл тот тип? Ну, первую. Ты как-то странно на неё отреагировал.       — Мать любила.       — И всё?       — И всё.       Райли не поверил, но промолчал. А Райан думал о том, что у Луиса были цепи и серьги, но не было пафоса. Была музыка и боль, которую он не прятал. Может, в этом и есть разница между ними — Райан прячет, а Луис выплёскивает на клавиши. И кто из них прав — непонятно.       Он выключил телефон, который требовал позвонить Рут. Не сейчас. Сейчас он просто посидит в этом баре, послушает, как Сэм Браун просит остановиться, и подумает, когда в последний раз он сам просил кого-то о том же.       Никогда. Он никогда не просил.