Глава 14

Гарри проснулся с первым лучом света, заглянувшим в окно. Нимфадора свернулась калачиком у него на коленях. Пусть им и удалось поспать от силы часа четыре, это было больше, чем Гарри ожидал. Он слегка провел рукой по ее волосам, доходившим до середины спины; когда это ее не разбудило, он продолжил. В лучах рассвета белые пряди казались розовыми и оранжевыми отблесками на заснеженном поле. Гарри находил ее привычный облик немного странным, ведь он знал, что ее настоящая внешность — это песочно-каштановые волосы Теда и карие глаза матери. А вот веснушки наверняка были ее собственными. Гарри они очень нравились, но по тому, как часто она пыталась их скрыть, он понимал, что она его мнения не разделяет. Когда она проснется, ему хотелось спросить, почему именно белые волосы и темно-синие глаза стали ее любимым сочетанием. «Теперь мы встречаемся», — подумал Гарри, и это было странно. Он ни с кем не встречался с семнадцати лет. Справится ли он? Что, если у них ничего не выйдет? Андромеда его убьет. И как это отразится на Тедди? Как бы сама Нимфадора ни воспринимала Тедди, мальчик уже начинал видеть в ней родную мать. Хотя Андромеда вовсе не отдалилась от Тедди теперь, когда Тед снова вернулся в ее жизнь, она изменилась. В то время как Гарри стал более дерганым, взвинченным и в целом более злым, Андромеда, напротив, расслабилась, почувствовала себя счастливее и просто обрела уверенность в себе и в том, чего хочет от жизни. Та потерянная душа, которую Гарри нашел в конце войны, скорбящая мать и вдова, никуда не делась, но теперь она словно жила настоящим. Гарри же проживал каждое мгновение в страхе, что вот-вот потеряет всё. Гарри прижал Нимфадору к себе, вдыхая ее запах — она пахла яблоками и гвоздикой. Странное сочетание, но ей оно почему-то подходило. Даже от того, что его руки сжались крепче, она не проснулась. Гарри медленно сел, перекладывая ее на руки. Он затаил дыхание, ожидая, что она проснется, но, судя по всему, спала она очень крепко. Он встал, держа ее на руках. Пусть она и не была пушинкой — как у мракоборца, у нее, вероятно, были одни мышцы, — Гарри без труда донес ее до своей спальни. Он уложил ее на постель, одеяло на которой уже было откинуто. Накрыл ее, и она зарылась между прохладными простынями. Гарри замер при виде ее в своей постели — она была так прекрасна. По мере того как он узнавал ее ближе, эта красота только расцветала, и он уже сам не понимал, красива ли она внешне или это ее внутренняя суть казалась ему такой прекрасной. Он наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб, прежде чем пойти переодеться в чистую мантию. Что бы он ни делал, ему нельзя было всё испортить с Нимфадорой. Она была слишком важна для Андромеды и Тедди. Гарри не планировал, что она понравится ему настолько сильно, и у него было предчувствие: если он позволит себе, то влюбится в нее. Она уже заняла свое место в их жизни, и, когда Гарри находился рядом с ней, он порой забывал о страхе перед будущим — как перед своим прошлым, так и перед новыми опасностями этой войны. Когда он был с ней, он думал не о выживании, он думал о жизни. Если он действительно планировал развивать эти отношения, ему придется открыться ей. Это был свой собственный, особый страх — страх, который делал жизнь настоящей, а не выбрасывал его в беличье колесо страданий, в которое так любила ловить его Судьба. Нимфадора была благословением, и Гарри отказывался позволять страху управлять его решениями, как это было на протяжении большей части его прошлого. Гарри сидел в ногах кровати Сириуса. — Гарри? — спросил Сириус. Волшебник повернулся к нему с широченной улыбкой. Сириус нахмурился — Гарри так не улыбался. Повзрослевший Гарри был уверен в себе, но в нем не было той безмятежной уверенности, которой так и веяло от этого волшебника, да и Сириус никогда не видел у Гарри подобной улыбки. И это должно было стать первой подсказкой. — Джеймс? — спросил Сириус. Он увидел теперь его глаза — скорее карие, чем зеленые, и волосы более светлого оттенка. Джеймс рассмеялся — этот звук был радостным и беззаботным. От этого звука у Сириуса сжалось сердце. — Долго же до тебя доходило, Бродяга, — сказал Джеймс. — Надеюсь, меня-то ты помнишь, — пригрозил знакомый голос. Сириус повернулся и увидел сидящую рядом улыбающуюся Лили. — Лилс, — прохрипел Сириус. Ее зеленые глаза были в точности как у Гарри. — Мне жаль, мне так, так, так жаль, Лили, Джеймс, — сказал Сириус. — Я подвел вас. — Слезы покатились сами собой. — Я подвел Гарри. Был слишком упрямым и не видел главного, пока не стало слишком поздно. Лили крепко обняла его — он не заслуживал этих объятий, но отчаянно в них нуждался. Она отстранилась и поцеловала его в обе щеки: — Ты правда веришь, что мы станем винить тебя в том, что с тобой случилось? Мы все ошибались насчет Питера. Мы все были слишком высокомерны, раз не понимали, что слабость не означает бессилие или ничтожность. Наше высокомерие заставило нас принять жалость к нему за дружбу. — Да, Бродяга, не ты нас убил и не ты напал на нашего сына, — сказал Джеймс, внезапно присевший с другой стороны от него. — Я сам вас практически погубил. — Нет, это не так, — твердо отрезала Лили. — Ты совершил ошибку, но мы совершили ее вместе, — произнес Джеймс. — Я подозревал Римуса едва ли не сильнее твоего. А Дамблдор... — Джеймс покачал головой. — Я боялся давать ему власть над нами. Сириус нахмурился, вспомнив всё, что узнал от повзрослевшего Гарри: — Вы знаете... — Что Дамблдор убедил моего сына пожертвовать собой? Моего едва достигшего совершеннолетия сына — умереть ради нашей войны? — рявкнула Лили. — О, мы знаем, и я превращу загробную жизнь этого человека в такой ад, что падшие ангелы покажутся мелкой сошкой. Мы с Джеймсом умирали за Гарри не для того, чтобы он стал личным оружием директора против Тёмного Лорда. Новая волна скорби захлестнула Сириуса: — Я должен был быть рядом с ними. — Сириус, ты не виноват, что тебе даже не устроили суд, — сказал Джеймс. — Я смеялся, Сохатый, смеялся! Они приняли меня за безумца. Мне следовало попытаться всё объяснить. — Мы понимаем, Сири, — мягко произнесла Лили. — И даже если бы ты вел себя спокойно и сдержанно, никто не гарантировал, что тебя всё равно не попытались бы обвинить. Ни для кого не секрет, что наше министерство тогда пребывало в отчаянии и полном упадке. — Не знаю, Лилс, — протянул Джеймс, — по-моему, сейчас дела обстоят не сильно лучше. — Мне нужно было остаться с Гарри, — повторил Сириус. Джеймс схватил Сириуса за руку и сжал ее: — Мы всего лишь люди, брат. Мы все подвели Гарри, но это не значит, что мы любим его меньше или что он любит нас или тебя хоть капельку меньше. Смерть — часть жизни, и пусть мы оставили его слишком рано, это случилось не из-за нехватки любви. — Я мог бы... Я должен был справиться лучше, — выговорил Сириус голосом, полным накопленного за четырнадцать лет сожаления и пыток, пережитых из-за дементоров. Лили взяла его за другую руку и коснулась его щеки, заставляя встретиться взглядом с ее глазами, которые одновременно были и глазами Гарри. Не только цветом, но и формой, даже длинными ресницами, пусть у Гарри они и были черными, а не рыжими. — Ты говоришь так, будто уже мертв, будто мой сын уже мертв. Ты жив, и он жив. Возможно, тебе никогда не представится шанс исправить прошлое, но у тебя всё еще есть будущее. Не забывай жить им. Сон оборвался, когда кто-то разбудил портрет его матери. — Извините! — крикнула Амелия снизу, и Сириус услышал, как она орет на его мать: — Я из рода Боунс, ты, мерзкая старая карга! Я чистокровная! А ну прекрати на меня визжать! Сириус прокручивал сон в голове снова и снова. С похмелья это давалось с трудом, но он заставлял себя запечатлеть в памяти этот подарок от Джеймса и Лили. Он сел в постели, глядя на те места, где они только что сидели. Они были такими настоящими, а сон — настолько ярким, что он готов был поклясться, будто до сих пор чувствует тепло их рук. Амелия постучала по дверному косяку, и он медленно поднял на нее глаза; голова казалась налитой свинцом. Вчера он явно перебрал. — Хэй, извини, что разбудила, — сказала она. Это воскресенье было ее первым выходным после той бойни на ступенях Министерства. — Я готовлю обед, ты хо... Она осеклась, словно впервые за сегодня разглядев его лицо: — Сириус, ты в порядке? Он просто смотрел на нее. Был ли он в порядке? Он дышал, он был жив, но в порядке ли? Нет. Нет, он не был в порядке. Джеймс и Лили простили его, но сам себя Сириус, кажется, не сможет простить никогда. И все же Лилс велела ему жить, и она была права: и он, и Гарри всё еще живы. Проблема заключалась в том, что Сириус понятия не имел, как начать жить заново. Сначала он был дураком, который потерял всё, потом — узником без суда и следствия, а теперь стал беглым преступником, которому абсолютно нечем заняться. — Сириус, — повторила Амелия, — ты в порядке? Он встретился с ней взглядом и ответил: — Думаю, нет. Она вошла в комнату; ее подернутые сединой волосы были заплетены в косу, а карие глаза полнились тревогой. Она потянулась, чтобы положить руку на то самое плечо, за которое его обнимала Лили, но он резко отпрянул. — Не надо, — выдавил он. Но Амелия Боунс не отличалась деликатностью, и уж если она решала оказать кому-то эмоциональную поддержку, то поделать с этим этот кто-то мало что мог. Она села туда же, где сидела Лили. — С тобой всё будет хорошо, — безапелляционно заявила она. Сириус смерил ее взглядом, который мог бы стать уничтожающим, если бы он не пытался совладать со своей депрессией и, возможно, одним из худших похмелий в своей жизни. — Ты не можешь этого знать, — отрезал он. Она похлопала его по колену: — Знаю. У тебя есть замечательный крестник, а у него — его замечательный крестник. А еще у тебя есть кузина, ее муж и их дочь. Да у тебя даже в подвале сидит кузен. У тебя есть семья. Люди, которых ты любишь и которые любят тебя в ответ. Время и расстояние не разрушают семьи. С тобой всё будет хорошо, потому что ты не один. Грудь Сириуса сдавило так сильно, словно легкие превратились в цемент, а ребра стали тисками, готовыми раздавить сердце. — А если я снова их подведу? — спросил он. — Мы все когда-нибудь подводили тех, кого любим, Сириус. Все мы разочаровывали их. Мы разочаровывали родителей, не принимали в расчет братьев и сестер, не соответствовали тому, какими нас хотели видеть дети. Но мы продолжаем пытаться. Иногда нас прощают, иногда нет. Но жизнь продолжается. — А если Гарри меня не простит? — спросил Сириус. — Но ведь сейчас тебе больно совсем не из-за этого, — отрезала Амелия. — О, мисс эксперт по чужим чувствам, ну так просвети меня, почему же мне больно, — попытался съязвить он, но голос прозвучал лишь устало. — Тебе больно, потому что Гарри тебя простил, и ты знаешь: будь Лили и Джеймс Поттер сейчас здесь, они бы тоже тебя простили. А ты просто не понимаешь, как с этим жить. Сириус отвел глаза, не выдержав ее пронзительного взгляда, и посмотрел на свои руки. На руки, которые еще минут пятнадцать назад держали Лили и Джеймс, и которые пятнадцать лет назад баюкали новорожденного Гарри. Все поплыло перед глазами еще до того, как он осознал, что плачет. Он подался вперед, позволяя эмоциям и внутренним демонам полностью завладеть им. Амелия гладила его по спине, пока он рыдал — навзрыд, до хрипоты, опустошая себя. Он плакал, отдаваясь на волю той самой боли, от которой так отчаянно пытался сбежать. Боли, что должна была его уничтожить, чтобы потом собрать заново. Гарри провел все утро, пытаясь выяснить, где именно живет Люпин. У него было лишь смутное представление и название района. Логично было предположить, что его целью окажется самая захудалая конура. Может, он подсознательно просто пытался оттянуть этот разговор? Гарри глубоко вздохнул и постучал в дверь, которая вряд ли выдержала бы хороший толчок плечом. Дверь со скрипом приоткрылась, и на пороге показался Римус Люпин с каменным лицом. — Что тебе нужно? — прорычал он. — Нам нужно поговорить, — сказал Гарри, выставив вперед руку, когда Римус попытался закрыть дверь. — Пожалуйста, Римус, просто дай мне шанс. Римус вздохнул и отошел вглубь квартиры, оставив дверь открытой. «Не самый теплый прием», — подумал Гарри, но, войдя в опрятное, хоть и жутко загаженное жилище, он рассудил, что Римусу, скорее всего, просто неловко принимать здесь хоть каких-то гостей. Сам Римус не был неряхой, чего нельзя сказать о предыдущих жильцах. На полу и потолке виднелись въевшиеся пятна, старый стол был усеян следами от сигаретных ожогов, а на разваливающемся диване вовсю росла плесень. Тедди предстоит чаще видеться со своим биологическим отцом, но Гарри своего сына в это место не приведет. Никогда. — Ты закончил осмотр? — спросил Римус, и его голос сорвался от нахлынувших чувств. — Как только закончишь, дверь открыта. Гарри очень хотелось спросить, почему Римус не приведет квартиру в порядок с помощью магии, но вовремя подумал: если тот выдает себя за нищего магла, то у любого, кто увидит отремонтированное жилье, могут возникнуть вопросы. И все же у Гарри руки чесались очистить этот диван от плесени. Разве здоровье Римуса и без того не достаточно подорвано? — Ну? — поторопил Римус. Здесь не было даже стульев, чтобы присесть. Гарри со вздохом провел рукой по волосам: — Ты позволишь мне сказать то, что я планировал сказать еще до твоей встречи с Тедди? Римус жестом велел ему продолжать. Гарри сглотнул. Профессор Поттер занервничал перед разговором с человеком? Если бы его тамошние студенты видели его сейчас, они бы обхохотались. В Америке он никогда не терял самообладания. Но это была Великобритания, и, несмотря на его славу, здесь все и так прекрасно знали, насколько Гарри «не Велик». — Привет, Римус. Мне нужно поговорить с тобой, тебе, наверное, лучше присесть. В то, что я собираюсь рассказать, будет трудно поверить, но уверяю тебя, это правда. Война, в которой мы сейчас находимся, продлится еще три года. За это время вы с Нимфадорой Тонкс полюбите друг друга и поженитесь. Она забеременеет от тебя, и хоть я знаю, что ты этого не желал, у вас родится сын. Вы назовете его Эдвардом, в честь отца Нимфадоры, Теда, но все зовут твоего сына Тедди. Его полное имя — Тедди Римус Люпин, и он — единственная причина, по которой я вообще выжил после войны. Он — самая яркая и лучшая часть моей жизни. Я каждый день благодарил тебя за то, что ты сделал меня его крестным. Мы с Андромедой Тонкс растили его семь лет в Америке. Мне пришлось устроиться на работу в Ильверморни, потому что я облажался с Гринготтсом, и они перекрыли мне доступ к состоянию Поттеров, но это уже совсем другая история. Тедди — умный, энергичный и счастливый мальчуган. Летом он плавает в озерах, а зимой играет в снегу. Мы любим ходить в походы, а Андромеда начала учить его на дому. Его любимый предмет — магические существа, и он считает, что ты был потрясающим человеком. Правда, поскольку Дромеда — мать Нимфадоры, Тедди рос в основном на рассказах о своей маме, да и унаследованная способность метаморфа заставляет его боготворить ее чуть больше, чем тебя. Именно поэтому Нимфадора встретилась с ним первой. Тедди всего семь лет, и из-за перемещения во времени и вынужденного отъезда из Штатов он совершенно выбит из колеи. Тедди всегда будет моим сыном, но он и твоя семья тоже, и я хочу, чтобы ты был частью его жизни. После этой тирады Гарри Римус просто уставился на него, и выражение его лица невозможно было прочесть. Молчание затянулось настолько, что Гарри начал бессвязно лепетать: — И мне жаль, что пришлось сменить имя. Гоблины сказали, что он заложник времени, и доказать, кто его биологические родители или кем они станут, невозможно. Что юридически у него нет имени, и если я не признаю его своим, у министерства могут появиться основания отобрать его у меня, а я просто не мог так рисковать. Но я правда, искренне не хотел менять его второе имя, но, судя по всему, второе имя первенца — это... — ...титул для чистокровных семей, — закончил за него Римус. — По магическому закону и традиции глава семьи мужского пола передает своему первенцу и свое имя, и свою фамилию. Даже у тех семей, которые решают отказаться от этой традиции, имя отца юридически добавляется к остальным именам ребенка в официальных документах. — Значит, я мог дать Тедди четыре имени? — спросил Гарри, не зная, что еще сказать. Римус вздохнул и провел ладонью по лицу: — Нет, нет, Гарри, мне неважно, какое у него имя. Я был потрясен, когда Альбус сказал, что у меня есть сын, и мне было больно, что ты сам со мной не связался. Я... то есть я никогда не видел себя отцом и отреагировал скверно. — Тедди тебя простил. Он был совершенно выбит из колеи из-за всего случившегося и вбил себе в голову, будто я его бросаю. А я не бросаю. — Ему семь лет, у него есть оправдание для такой бурной реакции. У меня его нет. Я вел себя отвратительно и прошу прощения, — извинился Римус. Гарри кивнул, принимая извинения: — Ты хочешь быть частью жизни Тедди? Не просто по праздникам, а по-настоящему стать частью его жизни? Римус нахмурился: — Я его отец. Гарри яростно уставился на мужчину постарше: — Это я его отец. А ты — человек, чья будущая версия женится и обрюхатит женщину на тринадцать лет моложе себя, затем попытается сбежать от ответственности еще до рождения ребенка, а после вы оба погибнете в битве, которая оставит этого младенца сиротой. — Гарри едва не прикусил язык — он не хотел этого говорить, не хотел идти на поводу у своего вспыльчивого нрава. Лицо Римуса вспыхнуло, и он сконфуженно отвернулся. Из них двоих Римус лучше контролировал свой характер или, по крайней мере, лучше умел его подавлять, даже несмотря на их встречу два месяца назад. Римус шумно вдохнул и выдохнул: — Да. — Да? — повторил Гарри. — Да, я хочу быть частью жизни Тедди. Не в качестве отца, но я хочу видеть его чаще, чем просто по праздникам. Гарри улыбнулся, его плечи расслабились. — Хорошо, — выдохнул он. — Это хорошо. Я рад, так рад. Римус переступил с ноги на ногу: — Мне нужно знать что-то еще? У нас с Дорой ведь не было близнецов? Гарри покраснел: — Нет, но... — Но что? — Вы расстались, — быстро выпалил Гарри. — Так, значит... — протянул Римус, и его сердце ушло в пятки. — Мы с Нимфадорой... — ...влюблены друг в друга, — бесцветным тоном закончил Римус. — Мы встречаемся, — поправил его Гарри, хотя «влюблены» было уже очень близко к правде. — Ты просишь моего разрешения? — спросил Римус почти бесстрастным голосом. — Нет, — отрезал Гарри, и его тон стал заметно холоднее. — Нет, я ставлю тебя перед фактом. Римус скрестил руки на груди: — То есть ты требуешь, чтобы я отнесся к этому спокойно? Гарри фыркнул, запустив пятерню в волосы: — Римус... Римус, я понятия не имею, как со всем этим разобраться. Я не напрашивался на перемещение во времени, это была не моя идея. Я не планировал враждовать с отцом своего крестника или западать на его мать. Я не хочу, чтобы ты меня ненавидел, не хочу причинять тебе боль, но что бы ни происходило между тобой, Нимфадорой и мной, это не должно рикошетить по Тедди. Он ни в чем не виноват. Что касается него, Андромеда и Тед — его крестные, я — его отец, а Нимфадора — единственная, в ком он всегда будет видеть свою мать. — И где в этой схеме мое место? — спросил Римус. — Раз уж у тебя готовы все ответы, так скажи, где здесь мое место? — Ты можешь остаться просто донором спермы и старой сказкой, а можешь стать частью семьи Тедди. Можешь стать любимым дядей. Сириуса он уже начинает называть дедушкой. Ты всё еще можешь быть для Тедди значимым взрослым, — сказал Гарри. — Но его папой всегда будешь ты. Гарри кивнул. — А если мне этого мало? — Тогда тебе не следовало умирать, — жестко бросил Гарри. — А если я не хочу, чтобы ты встречался с женщиной, на которой я должен был жениться? — Тогда тебе не следовало ее отпускать. «Не следовало ее отпускать», — эхом отозвалось в мыслях Римуса. Он не отпускал ее, он сам ее прогнал. Прогнал и спрятался от всего мира. Римус вздохнул: — Прости меня. Гарри смерил его подозрительным взглядом, всё еще оставаясь настороже. — Ты прав, прав абсолютно во всем. И Андромеда тоже была права. Мне нужно на коленях ползти к тебе с благодарностью за то, что ты сделал неизмеримо больше, чем можно требовать от обычного подростка. Я бы не смог вырастить ребенка сразу после Хогвартса. Мерлин свидетель, я и сейчас-то не готов воспитывать ребенка. Я хочу быть в жизни Тедди, и мне горько, что я не смогу зваться его отцом, но если смотреть правде в глаза — мне не нужна ответственность за воспитание ребенка. Что до Доры... У меня нет на нее никаких прав, вообще никаких. Мы не встречались, когда время переписалось, и я сам оборвал всё, что между нами намечалось. Я сам виноват в том, что у тебя теперь есть всё то, что могло принадлежать мне, но за что я так и не удосужился побороться, — произнес Римус, глядя в пыльное окно. Гарри понятия не имел, как реагировать на эти слова. Сказать ему больше было нечего. Должен ли он сейчас уйти? Или договориться о его встрече с Тедди? Римус посмотрел на него: — Я бы предложил тебе чего-нибудь перекусить, но у меня в холодильнике шаром покати. — Хочешь пойти со мной наведаться к Сириусу? — спросил Гарри. Римус кивнул. Они ушли вместе. Проблемы между ними никуда не делись, ведь Римус не мог приказать своим чувствам, а Гарри не мог перестать переживать за человека, который когда-то был одним из лучших друзей его отца. У Римуса хватало недостатков, и пусть он был склонен к саморазрушению, в глубине души он оставался хорошим человеком. Римус был потерян, да и сам Гарри оставался потерянным всю свою жизнь, пока не появился Тедди. Возможно, Римусу и следовало быть благодарным Гарри, но именно Гарри всегда будет чувствовать себя в неоплатном долгу перед Римусом за то, что тот сделал ему величайший подарок на свете — подарил сына. — Что с тобой, черт возьми, случилось? — спросил Гарри, зайдя на кухню. У Сириуса были впалые глаза, землистый цвет кожи, а в чашку с кофе он вцеплялся так, словно от этого зависела его жизнь. Сириус слабо улыбнулся: — Привет, крестник. Как там мой внук? — Энергичная угроза для общества, — бросил Гарри, приобняв старшего волшебника одной рукой, после чего направился к плите, чтобы согреть чайник. — Привет, Амелия. — Здравствуй, Гарри, Римус, — отозвалась она — с прямой спиной, собранная, как и всегда, и пьющая свой кофе как цивилизованный человек. — Здравствуйте, — ответил Римус, после чего повернулся к Сириусу: — Что ты с собой сотворил? — Перебрал вчера, — пробормотал Сириус. — Я так же на прошлый Хэллоуин попался, — заметил Гарри. — Ну, точнее, на следующий день. Начал в полночь, закончил на рассвете. — И как на это отреагировала Андромеда? — полюбопытствовал Сириус. — Она так ничего и не узнала. Я избавился от бутылок и выпил отрезвляющее зелье. Заглушающие чары на ванную, один поход в душ — и я был как огурчик. Три пары глаз уставились ему в спину, глядя на него как на сумасшедшего. Гарри отыскал в шкафу какую-то упаковку, подошел к холодильнику, плеснул молока в ковшик, который водрузил на плиту, высыпал туда содержимое пакета и принялся помешивать смесь ложкой. Почувствовав на себе их взгляды, он обернулся: — Что? — Гарри, — медленно произнес Сириус, — отрезвляющее зелье — это сущий ад. Никто не пьет его, если только не умирает от алкогольного отравления, потому что по ощущениям это один в один как смерть. — Ну, если верить твоим же словам, умирать совсем не больно, «быстрее и проще, чем уснуть», — парировал Гарри, изобразив пальцами воздушные кавычки. Сириус нахмурился: — Когда и с какой стати я мог такое сказать? Амелия спросил: — Он был призраком? Взгляд Гарри стал отрешенным: — Какое-то недолгое время, полагаю, да, был. Римус пришел в ужас: — Зачем призраку Сириуса рассказывать тебе, каково это — умирать? Призраки известны тем, что охотно треплются о способах своей кончины, но они никогда не описывают сами ощущения. Гарри вскинул бровь: — И откуда тебе это известно? — Потому что в свое время я ко всем хогвартским призракам приставал, расспрашивал их, пока они от меня шарахаться не начали, но они ни разу не обмолвились о том, что происходит после конца, — ответил Римус. — Так зачем Сириус тебе об этом рассказал? — Потому что я в тот момент сам шел на смерть, Римус. И мне не хотелось подыхать, но я все равно собирался позволить этому случиться. Но к слову, возвращаться к жизни чертовски больнее, чем получить само убивающее заклятие, — бросил Гарри, возвращаясь к плите. Остальные трое магов переглянулись, сообразив, что перемещение во времени — далеко не самое странное в списке причуд Гарри Джеймса Поттера. — В доме стало чище, — перевел тему Гарри, переливая варево в кружку и заканчивая заваривать чай для остальных двоих. — Что бы ты ни сделал с Кричером, это сотворило чудо. Он убирается, и хоть я ему по-прежнему не нравлюсь, он по крайней мере перестал бормотать под нос, — сказал Сириус. Гарри протянул Римусу чашку чая вместе с пачкой галет, которую сумел отыскать. Сам он сел рядом с Сириусом, заменив остывший кофе своего крестного чашкой горячего шоколада. — Ты же понимаешь, что горячий шоколад от похмелья не спасает, верно? — заметил Сириус, обхватив пальцами теплую кружку. — Просто пей, Сириус, тебе станет легче, — скомандовал Гарри. Сириус подчинился и прикрыл глаза, чувствуя, как по телу разливается теплая сладость: — У меня похмелье, а не последствия встречи с дементорами. Почему мне так хорошо? — Потому что шоколад всё понимает, — мудро изрек Гарри. Сириус улыбнулся и сделал еще глоток. — Так, — начал он, — похоже, вы двое помирились. Римус пожал плечами: — Всё сложно. Гарри покачал головой: — Да ничего сложного. — Что сложного? — спросила Амелия. Кивнув в сторону Римуса, она поинтересовалась: — Собираешься наконец поступить по-мужски и встретиться с сыном, которого ты бросил сиротой на попечение подростка? Гарри уставился на нее, открыл было рот, но тут же закрыл, после чего спросил: — Ты сейчас язвишь? Или ты просто настолько черствая? У нее дрогнули уголки губ: — Сьюзен бы сказала, что черствая. — Пожалуйста, скажи мне, что ты именно так и разговариваешь с Фаджем за кулисами? — попросил Гарри. — Она так со всеми разговаривает. Хотя в школе у нее чувство юмора было получше, — вставил Сириус. — Гарри здесь не единственный за этим столом, у кого Воланом-де-Мортом была лично вырезана вся семья, — отрезала Амелия. — Но ты и не была настолько невыносимой, — с усмешкой парировал Сириус. — Веришь или нет, но ее распределили на Хаффлпафф. — В этом нет ничего удивительного, — отозвалась Амелия. — Нет, неудивительно то, что ты была лучшей ученицей своего выпуска. Удивительно то, что на Хаффлпаффе у тебя вообще нашлись друзья, которых не приходилось запугивать, чтобы они с тобой пообщались. Амелия смерила его уничтожающим взглядом: — В Слизерине у меня, может, и было больше друзей, чем на собственном факультете, но мои сокурсники меня не боялись. Римус тихонько хмыкнул на это заявление. Она перевела суровый взгляд на него: — Не боялись. — Амелия Боунс, — произнес Сириус, — мы все тебя боялись. Как думаешь, почему мы ни разу тебя не разыграли? На ее лице промелькнуло удивление. — Я думал, старостой школы была моя мама? — спросил Гарри. — Лили и была, — ответил Римус, — но Амелия училась на два курса старше нас. — А-а, — с пониманием протянул Гарри. — Кстати, о Хогвартсе, — Амелия сменила тему. — Как успехи у Сьюзен? Гарри улыбнулся: — Очень хорошо, она уже вплотную подобралась к четвертому месту на курсе. — К четвертому? — переспросила Амелия. Ей вовсе не требовалось, чтобы Сьюзен обязательно была первой, но стало любопытно, кто же ее обходит. — Первое место у Гермионы Грейнджер, за ней идут Драко Малфой, Теодор Нотт и Невилл Лонгботтом, — перечислил Гарри. — Невилл Лонгботтом? — удивилась Амелия. — Августа вечно сокрушается, что ее внук чуть ли не сквиб. Гарри покачал головой: — Нет, Невилл далеко не сквиб. Ему просто нужно было помочь обрести уверенность в себе. — И все же он, должно быть, взлетел с самого низа списка на самый верх, — заметила Амелия. — Весьма внушительный прыжок. — Я знаю, что после возвращения в Хогвартс он стал учиться лучше обычного и по остальным предметам, но этот «прыжок», как ты выразилась, заметен пока только на моих уроках. Да и не такой уж он огромный — если не считать меня самого и горстки слизеринцев, у нашего курса образование по защите было довольно слабым. — Спасибо, Гарри, — саркастично вставил Римус. Гарри ухмыльнулся: — Ну, ты-то как раз был весьма хорошим профессором, но это длилось всего год. Крауч тоже сошел бы, хотя он в основном давал теорию. И все же полтора года нормальной учебы из пяти оставили огромные пробелы в нашем образовании. Так что большинство заклинаний, которые сейчас проходят студенты, для них совершенно новый материал. — Но для тебя в твои пятнадцать он новым не был, — подметила Амелия. Гарри покачал головой: — В пятнадцать лет я лучше всех на курсе знал защиту от Тёмных искусств и вел профильный кружок, но то, что я преподаю пятикурсникам сейчас, гораздо серьезнее моих тогдашних знаний. Если бы не мое изменчивое везение, то спустя два месяца занятий все мои ученики чисто теоретически должны превзойти меня пятнадцатилетнего. У Сьюзен отличные задатки для боевой стратегии, она бы мне тогдашнему знатно надрала задницу. — Твое изменчивое везение, — повторила Амелия. — Как думаешь, Сьюзен смогла бы соревноваться в Турнире Трёх Волшебников? Внутри у Гарри всё сжалось. — Я считаю, что ни от кого нельзя требовать участия в Турнире Трёх Волшебников. — Гарри в глубине души искренне верил: раз уж судьба забросила его в прошлое, это должно было случиться до гибели Седрика. — Как Тедди осваивается в Хогвартсе? — спросил Сириус, уловив перемену в его настроении. — Настолько хорошо, насколько это вообще возможно, — ответил Гарри. — Ему нравится Запретный лес. Мне пришлось тащить его на плече, чтобы увести от Флоренца. — От кого? — не понял Сириус. — Это один из кентавров, он очень ладит с детьми, — пояснил Гарри. — И что ты забыл в Запретном лесу с семилетним ребенком? — набатом спросил Римус. — Мы были в походе, — фальшиво-жизнерадостным тоном отрезал Гарри. Римус прищурился, глядя на Гарри. У него зародилось смутное подозрение — его худший кошмар, когда дело касалось самой мысли о том, чтобы завести ребенка. — Тедди унаследовал способность Доры к метаморфомагии, а от меня он что-нибудь унаследовал? — голос Римуса прозвучал нарочито небрежно. Гарри вздохнул: — Только не паникуй. — Он оборотень?! — взревел Римус, подскочив так резко, что опрокинул и стул, и свой чай. — Я же просил не паниковать, — спокойно произнес Гарри, не вставая с места. — Боже мой, я не могу в это поверить, какой же я идиот, бедный, бедный мальчик... — Римус! — позвал Гарри. — Успокойся, все не так плохо... — Не так плохо?! — воскликнул Римус. — Во сколько лет он впервые обратился? — Это не то, что ты ду... — Во сколько? — прорычал Римус. Гарри вздохнул: — В шесть месяцев, но... — О Мерлин, — выдохнул Римус, опираясь на стол, чтобы не упасть. — Он кого-нибудь укусил? Насколько ему тяжело? Я проклял его, проклял! Проклял собственного сына! — Ну, меня он кусал несколько раз, Андромеду раза два цапнул, но вокруг больше особо никого и нет... — Мне так жаль! Мне так, так жаль... — Римус! — крикнул Гарри, перебивая старого оборотня. — Сядь. Я не оборотень, Андромеда не оборотень, Тедди не способен и никогда не был способен передать ликантропию, и он не проклят. Римус безвольно опустился на другой стул, который еще стоял прямо. — Как ты можешь такое говорить? — У Тедди нет того, что есть у тебя, или, по крайней мере, у него нет ликантропии в привычном понимании. Сочетание того, что он родился с этим, родился метаморфом, а также — как считаем мы с Андромедой — того, что он впервые обратился на земле, где Волчий Дух почитался как духовное божество, оставило на Тедди благословение. Он может обращаться по собственному желанию, Римус. Он полностью контролирует свой разум, и он не заразен. Это как если бы он родился анимагом-волком. Единственный заметный побочный эффект заключается в том, что в ночь полнолуния, если он не обернется, то чувствует себя плохо — это похоже на кишечный грипп с высокой температурой и избытком энергии. Но я клянусь тебе, это единственный и максимальный предел негативных последствий его способностей. Если уж на то пошло, это даже уравновешивает проблемы метаморфомагии, он не такой неуклюжий, как Нимфадора. Римусу потребовалось добрых пять минут, чтобы переварить эту информацию. Тишину нарушил Сириус: — Так зачем вы с Андромедой, говоришь, стали анимагами? — Потому что угнаться за двухлетним ребенком, который умеет носиться на четырех лапах со скоростью щенка, чертовски невозможно. Нам с Андромедой повезло, что соколы — достаточно распространенные птицы в тех краях, так что мы могли летать, не привлекая внимания не-магов. Тедди-щенок больше похож на обычную собаку, чем на волка, если не приглядываться слишком сильно, ну, по крайней мере, пока. — Он выглядит как настоящий волк? — тихо спросил Римус. — Да, — ответил Гарри. — Хотя он может менять цвет своей шерсти. — Твой сын может превращаться в синешерстного волка? — спросила Амелия. — Не-а, он может менять цвет шерсти только на естественные оттенки. По крайней мере, пока. — Если я приму зелье, можно мне побегать с вами троими в следующее полнолуние? — спросил Римус. Гарри уловил в голосе Римуса нечто такое, что дало ему понять: этот вопрос значил для него гораздо больше, чем тот пытался показать. — Конечно, — ответил Гарри. — Мы с Сириусом будем только рады. Сириус победно завопил. — Как дела, Нарцисса? — спросил Гарри, ухмыляясь при виде четы Малфоев в постели. На Люциусе не было рубашки, потому что в нее была одета Нарцисса. Оба лежали под одеялом. Добби заставил Гарри подождать, прежде чем впустить его, чего Гарри не понимал, пока не увидел, в каком состоянии находились волосы Люциуса. Волосы Нарциссы аккуратными локонами спускались по спине; судя по всему, Добби прервал мытье и расчесывание как раз на главе семейства. Нарцисса, скорее всего, была не такой уж плохой хозяйкой, а вот к Люциусу Добби питал истинную ненависть. Гарри тоже не любил Люциуса. Он считал этого человека чудовищем, которому самое место в тюрьме, и все же за эти годы Гарри полюбил Нарциссу так, как полюбил бы любую другую тетю, если бы ее не звали Петунья или Мардж. Гарри не раз сидел допоздна с Нарциссой, когда она плакала от одиночества. Нарцисса обосновалась на постоянной основе в уединенном поместье Малфоев во Франции. Андромеда, Тедди и Гарри провели там не один отпуск. И все же, какими бы близкими ни стали две сестры, Андромеда не могла выносить того, как Нарцисса оплакивала заключение Люциуса. Гарри со временем понял обеих сестер Блэк и не мог винить Нарциссу за любовь к мужу, пусть тот и был ублюдком. Гарри сочувствовал ей и утешал до тех пор, пока Нарцисса не просила его вытащить Люциуса из тюрьмы. — Все хорошо, Гарри, — ответила она, лишь слегка покраснев. Люциус просто испепелял его взглядом. — Похоже, вы двое не скучали, — сухо заметил Гарри. — Проваливай, Поттер, — прошипел Люциус. — О, а я как раз собирался рассказать, как там держится Драко, но раз ты предпочитаешь, чтобы я... — Останься! — почти крикнула Нарцисса. — Как он? Как наш сын? — У него все хорошо. Немного переживает за вас обоих, но Снейп просил передать, что Тёмный Лорд вообще никак не замечает Драко. — Почему Северус сам с нами не поговорит? — спросил Люциус. — Потому что, хоть Северус и винит в вашем исчезновении меня, он не знает, куда я вас спрятал, и я думаю, будет лучше, если все так и останется. Я даже не подтверждал ему, что вы у меня. — Северус знает, — твердо отрезал Люциус. — Ну, если только кто-то из вас не рассказал ему до того, как вы оказались здесь, то нет, не знает. Мои ментальные блоки весьма недурны, — произнес Гарри, получая определенное удовольствие от подтрунивания над другим волшебником. Не Гарри ведь сидел за решеткой, без информации и без волшебной палочки. Сладкая карма. Сладкая, сладкая карма. — Как долго, по-твоему, мы еще здесь пробудем? — спросил Люциус. — Понятия не имею. Хочешь, я отправлю Тёмному Лорду сову и спрошу, когда он соизволит сдохнуть? — Не умничай со мной, щенок, — огрызнулся Люциус. Гарри помолчал несколько секунд. — Тебе стоит знать, что Министерство отказалось обыскивать твой дом. — Почему? — спросила Нарцисса. — Без понятия, — ответил Гарри. — Либо скажи что-нибудь о Драко, либо сообщи что-то полезное, либо убирайся, — потребовал Люциус. Гарри рассмеялся: — Это не твоя комната, Люциус, это твоя тюремная камера. И тебе лучше зарубить себе на носу: пусть твоя жена мне и симпатична, тебя я презираю. Я с превеликим удовольствием отправлю тебя в Азкабан, где тебе самое место. — Мне там не место, — высокомерно закинув подбородок, бросил Люциус. — То есть ты не считаешь, что подбросить первокурснице проклятую книгу, что привело к открытию Тайной комнаты и натравливанию василиска на учеников Хогвартса, — это поступок, заслуживающий тюрьмы? У меня, между прочим, до сих пор есть полный доступ к скелету той змеи. Люциус побледнел сильнее прежнего и крайне неохотно повернулся к жене. К очень обозленной жене, чей взгляд должен был прямо сейчас взорвать его голову. — Цисс... — Не. Смей. Даже. Начинать, — отчеканила она. Повернувшись к Гарри, она смягчилась в лице: — Мы можем еще чем-то помочь тебе, Гарри? — Вы знаете какие-нибудь другие места, где может скрываться Тёмный Лорд, помимо твоего поместья? — спросил Гарри. Нарцисса снова метнула взгляд на мужа, а тот не сводил с нее глаз — точь-в-точь как птица, завороженно смотрящая на змею, которая вот-вот ее сожрет. — Хм, поместье Реддлов всё еще используется, ну и лачуга Северуса в магловском квартале. Гарри улыбнулся: — Спасибо. Я вернусь, если появятся новые вопросы. Оставляю вас наедине. Взгляд, который Люциус бросил на него, был почти паническим. Имелась веская причина, почему он в свое время даже не пытался склонить жену к принятию Чёрной метки: если бы он заставил ее в деталях узнать обо всем, что творил в качестве Пожирателя смерти, она сама могла бы его прикончить. — Как успехи у Драко на твоих уроках? — Драко и мисс Грейнджер — та еще мощная команда, лучшие на курсе. Но Гермиона всё равно остается самой умной в своем поколении. Гарри вышел, и едва за ним закрылась дверь, как донесся отчетливый звук пощечины. Никогда, ни при каких обстоятельствах не злите урожденных Блэк. Похоже, Люциус Малфой напрочь позабыл, на ком именно женился. Дементоры и близко не стояли ни с Андромедой, ни с Нарциссой, когда те были в ярости.