Часть 3

      Дождь начался, когда они спустились в низину.       Сначала редкие капли, тяжёлые и холодные, разбивающиеся о ржавое железо с тихим звоном. Потом чаще, гуще, и вот уже серая пелена накрыла Свалку, превратив её в размытый лабиринт из мокрого металла и раскисшей грязи. Изуку поднял воротник школьной формы — жест бесполезный, но привычный. Ткань промокла почти сразу. Кеды чавкали по грязи, и с каждым шагом ноги становились всё тяжелее. В Токио дождь пах по-другому: мокрым асфальтом и зеленью. Здесь он пах ржавчиной и чем-то горьким, как старая аптека.       Лёва обернулся через плечо и крикнул что-то резкое, Изуку не разобрал слов, но тон был подгоняющим. Лёха сзади добавил короткую фразу, и в его голосе слышалась ленивая усмешка. Изуку уже начинал различать их интонации. Лёва говорил как человек, привыкший командовать. Лёха, как тот, кто никогда не торопится, даже под дождём.       Они прошли мимо бетонной стены, из которой торчали арматурные прутья. Дождь барабанил по ржавым остовам машин, по грудам пластика, по лужам с радужной бензиновой плёнкой. Изуку шагал, стараясь не отставать, и мысли его метались между страхом и анализом.

Сколько здесь идти?

Куда они меня ведут?

Почему они до сих пор не отобрали рюкзак?

Последнее беспокоило его особенно — в манге бандиты всегда отбирали вещи первым делом.

      Лёва вдруг замер и вскинул руку. Лёха за спиной Изуку тоже остановился. Изуку по инерции сделал ещё шаг и замер, проследив за взглядом сталкера.       Впереди, метрах в тридцати, между двух покорёженных грузовиков, стояли они.       Три силуэта. Низкие, поджарые. Мокрая шерсть стояла дыбом, делая их похожими на ощетинившихся гиен, только крупнее. Жёлтые глаза смотрели прямо на группу, не мигая. Они не рычали. Не двигались. Просто стояли посреди тропы, перекрывая путь, и ждали.       Изуку почувствовал, как сердце ухнуло в пятки.

Мутанты. Настоящие мутанты. Не в книжках, не в комиксах — здесь, в двадцати шагах.

Он машинально отметил детали:

поджарые бока — голодные, но не истощённые;

шерсть на загривке дыбом — агрессия или страх;

хвосты опущены — не нападают, но готовы.

Или не готовы. Что-то удерживало их на месте.

— Блядь, — выдохнул Лёва. — Опять они. — Да тихо ты, — пробормотал Лёха. — Не дёргайся. Они третий день за нами ходят. Не нападают, суки. Просто смотрят.       Лёва медленно, не делая резких движений, снял автомат с плеча. Но ствол не поднял, держал у бедра. — Может, им чё надо? — спросил он тихо. — А я знаю? — Лёха пожал плечами. — Вон у той, крайней, шерсть седая. Старая, наверное. Может, вожак.       Изуку не понимал слов, но чувствовал: сталкеры напряжены, но не паникуют. Они вели себя так, будто уже видели этих тварей раньше. И твари их тоже видели. Это было не противостояние. Скорее, странное перемирие, причины которого не понимал никто.       Одна из тварей, та самая, с проседью, повела мордой. Не в сторону Лёвы. В сторону Изуку. Жёлтые глаза остановились на нём, и пацан почувствовал, как внутри всё холодеет. Тварь смотрела не на форму, не на рюкзак, прямо в глаза. Секунда. Две. Изуку не дышал.       А потом она попятилась. Медленно, пятясь задом, не разрывая зрительного контакта. Двое других последовали за ней. Они исчезли за грузовиками так же беззвучно, как появились.       Лёва выдохнул и сплюнул на землю. — Вот так и ходят. Третьи сутки. Не стрелять же в них, пока не лезут. Патроны не казённые.       — Может, они его чуют, — Лёха кивнул на Изуку. — Японца. Может, он для них как красная тряпка.       — Или наоборот, — Лёва убрал автомат. — Может, они его боятся. Сам посуди: пришёл пацан с зелёными волосами, и твари третий день ходят, облизываются, а внутрь не лезут. Что-то их держит.       Лёха хмыкнул, но ничего не ответил. Изуку переводил взгляд с одного на другого, пытаясь угадать смысл. Он понял одно: эти существа были опасны, но не нападали. И это было странно. Очень странно.       — Ладно, пошли, — Лёва махнул рукой. — До темноты надо успеть.       Они двинулись дальше. Тропа расширялась. Впереди, сквозь пелену дождя, Изуку разглядел несколько построек — не дома, а скорее времянки, собранные из листов железа, досок и кусков брезента. Между ними горел костёр. Живой огонь. Первый источник тепла, который он увидел в этом мире.       Изуку замедлил шаг. Он рассматривал времянки, костёр, фигуры людей вокруг него и не мог подобрать аналога. Это не было похоже ни на городские трущобы, ни на лагеря беженцев из новостей. Что-то среднее. Что-то, чему он пока не знал названия.       Когда они вошли внутрь периметра, между двумя покосившимися столбами с натянутой верёвкой, Изуку вдруг ощутил странное чувство. Не опасность. Скорее, её отсутствие. Словно что-то, что следило за ними от самого места падения, отступило. Он не мог объяснить это рационально. Просто чувствовал: здесь безопаснее.       Лёва заметил, что он замешкался, и обернулся. — Чего встал? Тут не кусаются. Почти.       Изуку не понял слов, но жест, взмах руки, приглашающий идти дальше, был универсальным. Он кивнул и шагнул вперёд.       Поселение жило своей жизнью. У костра сидело несколько сталкеров. Один пожилой, с седой щетиной, негромко перебирал струны старой, видавшей виды гитары с облупившимся лаком и потёртой декой, наигрывая что-то медленное и тягучее. Двое других лениво перебрасывались фразами. Третий помешивал что-то в котелке, и над огнём витал запах тушёнки и дешёвого чая. У крайней времянки парень в рваной штормовке чистил автомат, разложив детали на куске брезента. Ещё кто-то спал прямо на ящиках, накрыв лицо капюшоном. Идиллия посреди ада. — О, Лёва! — окликнул его сталкер у костра, отрываясь от гитары. — Кого притащил? — Японца, блядь, — отозвался Лёва, откидывая капюшон. — Со Свалки. Лежит в грязи, лопочет по-своему. Рюкзак пустой, оружия нет. Школьник, сука. — Да ладно! — сталкер даже привстал, чтобы разглядеть Изуку получше. — Натуральный японец? С зелёными волосами? Это ж надо. — Волосы как волосы, — вставил Лёха, присаживаясь к костру. — Ты б его глаза видел. Зелёные, а внутри — болото. Как у кота.       Изуку стоял под дождём, переводя взгляд с одного сталкера на другого. Он не понимал ни слова, но тон был скорее любопытным, чем враждебным. Кто-то усмехнулся. Кто-то покачал головой. Это давало надежду. — Ну и чего ты с ним делать будешь? — спросил сталкер у костра. — К Сидоровичу отведу, — Лёва пожал плечами. — Он такие дела любит. Пацан вроде не опасный. Может, сгодится на что. — Сидорович его за хабар примет, — хохотнул Лёха. — «Чё принёс? Японца? На кой он мне? Ты б еще бы консервных банок насобирал!»       Сталкеры засмеялись. Изуку напрягся — смех мог означать что угодно, но Лёва махнул рукой и хлопнул его по плечу, показывая: всё нормально. Изуку выдохнул.       Они миновали костёр, времянки, парня с автоматом, тот проводил Изуку долгим взглядом, но ничего не сказал. Они подошли к низкой приземистой постройке, вросшей в землю. Старый погреб с тяжёлой металлической дверью, выкрашенной облупившейся зелёной краской. Над дверью тускло горела лампочка под самодельным козырьком. Изуку заметил, что краска на двери была исцарапана чем-то острым, может, когтями, может, пулями. Он машинально отметил это и тут же одёрнул себя:

некуда записывать. Придётся запоминать. Всё запоминать.

      Пока они шли к погребу, дождь усилился. Капли барабанили по железным листам крыш, стекали по брезенту, собирались в лужи на утоптанной земле. Изуку заметил, что некоторые сталкеры у костра даже не пошевелились, чтобы укрыться, просто сидели, подставив спины дождю, как будто это было совершенно обычным делом. Один из них, пожилой, поднял кружку к небу и что-то сказал — негромко, но остальные закивали. Изуку не понял ни слова, но тон был тёплым, почти домашним.

Они здесь живут. Не выживают — живут.

      Лёва постучал кулаком в дверь. Три удара, пауза, ещё два. Сигнал. — Сидорович! Открывай! Товар привёл!       Изнутри донёсся ворчливый голос, шаги, лязг засова. Дверь распахнулась.       На пороге стоял мужчина лет шестидесяти, грузный, с объёмным животом, одетый в старый вязаный свитер и потёртую кожаную жилетку. Двигался он тяжело, с одышкой. Лицо круглое, небритое, с глубокими складками у рта и обвисшими щеками. Глаза — маленькие, цепкие, окружённые сеткой морщин. Он окинул взглядом Лёву, потом Лёху, потом остановился на Изуку. — Это ещё что за хрен? — спросил он хрипло, и в голосе его скрипнули прожитые годы. — Японец, — ответил Лёва. — На Свалке нашёл. Лежит в грязи, лопочет по-своему. Оружия нет. Вещей нет. Пацан совсем.       Сидорович прищурился, разглядывая Изуку. Тот стоял мокрый, дрожащий, с пустым рюкзаком за плечами и отчаянием в зелёных глазах. — Веди, — буркнул Сидорович и посторонился.       Внутри погреб оказался тесным и низким — настоящая нора, укреплённая изнутри бетонными плитами. Свод нависал так низко, что Лёва едва не задевал его головой. Воздух был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом табака, оружейной смазки и сырости. Стены заставлены ящиками и коробками в несколько слоёв, так что оставался лишь узкий проход вглубь. В углу приткнут маленький стол, заваленный бумагами и какими-то железками. На стене висела карта, исчерченная карандашом. У стола стоял продавленный диван, занимавший почти всё свободное пространство. Больше ничего не помещалось.       Изуку втиснулся внутрь и замер у порога. Лёва и Лёха остались снаружи, переговариваясь вполголоса под дождём, внутри для них места уже не было. Сидорович тяжело опустился на диван, закурил и несколько секунд просто смотрел на Изуку. Потом медленно, с трудом выталкивая слова, будто они застревали у него между зубов, произнёс: — Ю. Ху? Вэрэ фром?       Изуку вздрогнул. Английский! Страшно исковерканный, с жутким акцентом, произнесённый так, будто старик никогда не слышал живого английского, а только читал слова по бумажке. Но понятный. Он открыл рот, и слова хлынули сами. Быстрее, чем он успевал думать. — I'm Midoriya Izuku. I'm from Japan. I was… there was a battle, a hero and a villain, and the villain had a quirk that opened some kind of spatial rift, and I got caught, and then I woke up here. I don't know where I am. Please, I just want to go home.       Сидорович слушал, выпуская дым в низкий свод. Лицо его не выражало ничего. Когда Изуку замолчал, он стряхнул пепел на пол и медленно, тяжело выговорил: — Слоу. Эгейн. Хиро? Квирк? Вот из квирк?       Изуку попытался объяснить.

Причуда — это сверхспособность. Герои — те, кто используют причуды, чтобы спасать людей. Злодеи — наоборот.

Он говорил и видел, как брови Сидоровича медленно ползут вверх. Торговец переглянулся с Лёвой через открытую дверь. — Он говорит, у них там люди со сверхспособностями, — перевёл Сидорович на русский. — Герои, злодеи. Как в комиксах. — Я ж говорил — псих, — хмыкнул Лёха. — Не похоже, что врёт, — ответил Сидорович. — Слишком напуган. И слишком убедительно орёт про этих своих героев. Ладно, оставлю пока. Пусть обсохнет.       Он снова повернулся к Изуку и перешёл на свой ломаный язык: — Ю. Стей хир. Ай Сидоро́вич. Трейдер. Ю ворк. Ай тич. Андестэнд?       Изуку закивал. Он понял главное: его не выгоняют. Его оставляют. Остальное можно было выяснить потом.       Сидорович ткнул пальцем в угол, где на ящиках лежал свёрнутый матрас. — Слип зере. Туморроу — ворк. Нау — ит.       Он кивнул Лёве, и тот бросил Изуку полоску сушёного мяса. Изуку поймал её, посмотрел на тёмные волокна, на соль, выступившую на поверхности, и вдруг почувствовал, что голоден. Страшно, до дрожи в пальцах.       Я остаюсь. Я жив. Это уже победа.       Сидорович затушил сигарету и тяжело поднялся с дивана. — Завтра разберёмся, что ты за хрен, — сказал он по-русски, зная, что Изуку не поймёт. — А пока — спи. Утро вечера мудренее.       Изуку не понял слов, но жест был понятен: Сидорович махнул рукой в сторону матраса. Изуку кивнул, стащил мокрые кеды и забрался на жёсткий матрас, поджав колени к груди, иначе он просто не помещался. Дождь продолжал барабанить по крыше погреба. Где-то снаружи, за бетонными стенами, гудел ветер и потрескивал костёр.       Он не знал, что будет завтра. Не знал, сможет ли вернуться домой. Но здесь, в тесном погребе, среди ящиков и табачного дыма, он впервые за этот бесконечный день почувствовал что-то похожее на покой.

***

[Вова штрих 19:34] К Сидоровичу внук приехал чтоли? Что это за шкет? [Витя Знахарь 19:34] Да ладно! Он не девственник шоли? Ну могёт же Сидор! [Вобла 19:35] Может Сидор сделает скидку в честь такого события? [Сидорович 19:35] Персонально для тебя, Вобла, «скидка» +50%. И да, он не мой внук. Хватит распространять слухи, старых хватает.