глава 6. тихий шаг за край

Он не спал третью ночь подряд. Счёт потерял. Может быть, четвёртую. Может быть, пятую. Он не помнил, когда в последний раз ложился и просто закрывал глаза без этой тягучей, липкой пустоты в голове. Сидел на полу в ванной. Плитка под ним была холодная белая, с серыми прожилками, которые он разглядывал уже сотню раз. Стены в мелкую клетку, старая, пожелтевшая от времени. Прислонился спиной к холодной стене. Кафель тянул тепло через тонкую домашнюю футболку. Холодно. Неприятно. Но он не двигался. Вода в кране была включена. Не горячая. Холодная. Струя била в керамическую раковину с монотонным шумом, брызги летели на его руку, на колени, на пол. Он забыл выключить. Или не забыл. Просто не хотел слышать тишину. Перед глазами её лицо. Как она улыбалась сегодня на уроке. Уголки губ поднялись сами, без её участия. Он видел это. Он всегда видел. Как смотрела на него в упор, не отводя глаз. Не боялась. Не пряталась. Как сказала. Вы в порядке? Просто. Прямо. Без намёков. Без игр. Он не помнил, когда в последний раз кто-то спрашивал его об этом. Не помнил, когда в последний раз кто-то смотрел на него так. Не как на преподавателя, не как на идеального молодого академика, не как на каменное лицо, за которым можно спрятаться. Как на человека. — В порядке, — прошептал он в пустоту. Голос глухой, чужой. Даже для самого себя. Ложь. Он встал. Ноги затекли, он сидел на полу не час и не два. Колени хрустнули, когда он выпрямился. Подошёл к раковине. Выключил воду. Осталась только тишина. Посмотрел на себя в зеркало. Зеркало было старым, с потёртыми краями, в пятнах от воды, которые он не вытирал. В нём отражался чужой человек. Бледный. Глаза красные не от слёз, от бессонницы. Под глазами тени тяжёлые, тёмные, как синяки. Скулы острые, выдающиеся. Он похудел. Не заметил, когда. Он не узнавал себя. Вспомнил тот вечер во дворике. Как держал её за руку. Не легонько. Твёрдо. Как будто боялся, что она исчезнет. Как сжал её запястье. Не больно, но так, что браслеты звякнули. Как сказал. Я никуда не уйду. Как смотрел на неё. Без брони. Без маски. Без правил. Впервые за много лет. Это было правильно. И это было страшно. Потому что если она узнает. Если узнает, кем он был. Если узнает, что он делал в семнадцать. Если узнает, как его мать сидела на полу в ванной, такой же холодной, как эта, и смотрела на него. Не кричала. Не плакала. Просто смотрела. На него. На блистер в его руке. Она уйдёт. Или останется. Он не знал, что страшнее. Он закрыл глаза. Включил воду. Не кран. Душ. Холодную. Стоял под струёй, не раздеваясь. Футболка намокла и прилипла к телу. Джинсы потяжелели. Вода стекала по лицу, по шее, по груди, смешиваясь с тем, что он не позволял себе называть слезами. Потому что их не было. Он не плакал. Он разучился много лет назад. Стоял под холодной водой и смотрел на белую кафельную стену. В голове — её голос. Вы в порядке? — Нет, — прошептал он. Вода заглушила слово. И в голове только один момент. Чхончхон. Маленький городок, где все знают всех. Дома здесь были невысокими, улицы узкими, а запахи простыми. Пыль с грунтовых дорог, стиральный порошок, которым пахло от маминых рук. Отец ушёл, когда Джухуну было десять. Просто собрал вещи. Старый чемодан, который скрипел замками, и ушёл. Не объяснил. Не попрощался. Дверь хлопнула, и в квартире стало тихо. Слишком тихо. Мать не плакала при нём. Она вообще перестала плакать после того дня. Сидела на кухне, смотрела в окно, курила одну сигарету за другой. Иногда он слышал, как она разговаривает сама с собой тихо, почти беззвучно. Он делал вид, что не слышит. Он вырос тихим. Слишком тихим. Слишком правильным. Делал уроки вовремя. Не спорил с учителями. Не ходил на вечеринки. Не приносил проблем. Он думал, что если будет идеальным, мать снова начнёт улыбаться. Не начнет. Таблетки. А потом пришли таблетки. Это случилось перед выпускными экзаменами. Одноклассник старший, шумный, с яркой улыбкой и вечно красными глазами, угостил его на перемене. — Держи, — сказал он, протягивая маленькую белую таблетку. — Для бодрости. Экзамены же. Эйфория. Всё станет простым, ярким, лёгким. Джухун смотрел на таблетку на своей ладони. Маленькую. Белую. Невинную на вид. Сначала сказал нет. Потом подумал. Потом сказал да. Первый раз. Таблетка растворилась на языке, горьковатая, с металлическим привкусом. Он запил её водой из кулера. Ждал. Ничего не происходило. Потом, через полчаса, мир изменился. Цвета стали ярче. Голоса мягче. Вес в плечах исчез. Он чувствовал себя лёгким, как пушинка. Смеялся над тем, что не смешно. Говорил то, что не думал. И главное, исчезла тревога. Та, что жила в груди каждый день, сжимала рёбра, не давала дышать. Исчезла. Просто как не бывало. Это было хорошо. Это было так хорошо, что он не хотел, чтобы это кончалось. Второй раз. Третий. Четвёртый. Через месяц он уже не мог без них. Утром, когда просыпался, первая мысль была не что сегодня в школе, а где взять. Вечером, когда садился за уроки, рука сама тянулась к карману. Без таблетки он становился раздражительным, злым, пустым. Голова болела, тело ломало, мысли путались. Он не хотел быть таким. Но не мог остановиться. Через полгода он начал красть деньги из маминой сумки. Сначала немного на пару таблеток. Потом больше. Она не замечала. Или делала вид. Ещё через три месяца, её обручальное кольцо. Единственное, что осталось от отца. Она носила его на цепочке, под свитером, чтобы никто не видел. Он взял его ночью, когда она спала. Продал в ломбард за полцены. Купил таблетки. Мать узнала. Не потому, что он признался. Потому что нашла его в ванной. Он сидел на холодном полу, прислонившись к стене. Рядом пустой блистер. Глаза красные, зрачки расширены. Руки тряслись так, что он не мог держать кружку с водой. Мать стояла в дверях. Не кричала. Не плакала. Просто смотрела. На него. На блистер. На его руки, которые дрожали. Потом села на пол рядом. — Ты мой сын, — сказала она. — Ты не такой. Он лежал на полу и смотрел в потолок. Не верил ей. Он был таким. И хуже. На следующий день он решил бросить. Не потому, что мать просила. Не потому, что кто-то помог. Потому что посмотрел на себя в зеркало и не узнал. Потому что понял: если не остановится сейчас, не остановится никогда. Первые дни были адом. Тело ломало так, что он не мог встать с кровати. Каждый сустав болел, каждая мышца ныла. В голове туман. Мысли путались, он не мог сосредоточиться даже на том, чтобы выпить воды. Но хуже всего была ночь. Ломка приходила с темнотой. Он лежал на мокрой от пота простыне, сжимал кулаки и зубы, чтобы не закричать. В голове голоса. Не мамины. Свои. Они говорили ему, что он слабый. Что он не справится. Что одна таблетка всё исправит. Он не сдался. Через неделю стало легче. Тело перестало выть. Голова прояснилась. Через месяц он впервые нормально поел. Не через силу, а с аппетитом. Через три посмотрел на себя в зеркало и узнал. Не того мальчика, который был до таблеток. Другого. Постаревшего. С тёмными кругами под глазами, которые не прошли до сих пор. Но он выжил. Он вылез. Он поклялся, что больше никогда не будет слабым. Что построит жизнь, где не будет места падениям. Где он будет контролировать всё. Где он будет спокойным. Каменным. Непробиваемым. Он выучил английский, потому что в чужом языке легче спрятать свою боль. Стал преподавателем, потому что в аудитории есть правила, а правила это стены. Встретил Джеймса, потому что одному человеку можно показать себя настоящего, не больше. Он построил стены. Высокие. Крепкие. А потом пришла Юи. И стены пошли трещинами. Юи сидела на подоконнике в своей комнате в общежитии. Подоконник был узким, холодным. Краска на нём облупилась ещё до того, как она сюда заселилась. Она поджала ноги, обхватила колени руками. Толстовка была слишком большой, рукава свисали, закрывая пальцы. Без браслетов запястья казались голыми и чужими. За окном темнело. Фонари ещё не зажглись, но небо уже стало серым, тяжёлым, будто налитым свинцом. Где-то вдалеке мигала красная точка на телевизионной вышке. Машины внизу сигналили, кто-то кого-то не пропустил. Голоса. Шаги. Хлопанье дверей. Она не слышала ничего. На коленях лежал телефон. Экран погас, она не включала его уже час. Или больше. Она не следила за временем. Чёрное стекло отражало её лицо бледное, уставшее, с тенями под глазами. Она не узнавала себя. Записки она не выбросила. Они лежали в рюкзаке. Смятые, на самом дне, среди обёрток от конфет и скомканных чеков. Она не смотрела на них. Не вынимала. Но знала, что они там. Преподаватель не игрушка для иностранок. Ты думаешь, ты особенная? Он тебя выгонит, как только узнают. Она сжала пальцы. Ногти впились в ладони. Раньше она бежала от тишины. Но сейчас тишина стала громче любого шума. Она не знала, когда это случилось. Не знала, почему. Может быть, когда он сказал не могу. Может быть, когда она прочитала первую записку. Может быть, когда поняла, что не может сказать ему правду. Она знала только одно. Внутри неё пустота. Не та пустота, которая болит. Та, которую можно заполнить музыкой, словами, чужими голосами. Не та пустота, от которой хочется плакать или кричать. Другая. Та, после которой ничего нет. Ни злости. Ни страха. Ни надежды. Ни даже желания что-то с этим сделать. Просто ничего. Браслеты лежали на тумбочке. Она сняла их перед тем, как сесть на подоконник. Они напоминали ей о том, кем она была. О той Юи, которая смеялась громко, жестикулировала, размахивала руками, заполняла собой всё пространство. Которая могла войти в любую комнату и сделать её своей. Та Юи исчезла. Она не знала, вернётся ли. За окном зажглись фонари. Жёлтый свет упал на подоконник, на её колени, на руки. Тёплый. Чужой. Она сидела, смотрела в темноту и ничего не чувствовала. Тишина была внутри. Снаружи. Везде. Телефон на коленях не загорался. Никто не писал. Она не ждала. Просто сидела. Смотрела. Дышала. И внутри пустота. Миён написала вечером. Телефон зажужжал коротко, один раз. Уведомление повисло на экране, и свет от него упал на потолок бледным прямоугольником. Юи взяла телефон в руки. Экран был тёплым. В пятницу вечеринка. У Хёна. Будут все. Приходи, отвлечёшься. Юи смотрела на экран. Строчки, буквы. Обычное сообщение. Миён писала без смайликов, без лишних слов. Коротко. Деловито. Она помнила Хёна. Помнила его яркую улыбку, слишком яркую, которая не исчезала даже когда он не смеялся. Весёлый. Говорливый. Тот, кто всегда оказывался в центре внимания. Тот, кто умел говорить давай, расслабься так, что невозможно было отказаться. Тот самый, с прошлой вечеринки. С той, где Миён исчезла. Схватила её за руку, что-то крикнула про туалет и пропала. На двадцать минут. На час. Юи не помнила. Она осталась одна среди чужих лиц. Кто-то танцевал, кто-то кричал, кто-то целовался в углу. Она тогда напилась. Плохо. До чёртиков. До того состояния, когда мир плывёт, а ноги не слушаются. До того, когда она проснулась утром в своей кровати, в джинсах, без кед, с порванной заколкой в волосах. Она не помнила, как вернулась в общагу. Не помнила, кто её привёз. Не помнила, сколько раз её вырвало. Пальцы замерли над клавиатурой. Она хотела написать, что не сможет. Уже начала палец коснулся буквы, но замер. Не нажал. Потому что не могу это ложь. Она могла. Но не хотела. И боялась. Пальцы напечатали. Во сколько? Экран погас. Через минуту снова зажужжал. В десять. Адрес скину. Юи не ответила. Просто смотрела на экран. На буквы. На цифры. На то, как курсор мигал в ожидании её ответа. Она не хотела идти. Но оставаться в комнате в тишине, в пустоте, в голове, где крутились чужие слова, было ещё страшнее. Голоса звучали даже когда она не смотрела на записки. Она подумала о Джухуне. Он проверял работы сегодня вечером. Она видела его перед уходом. Сидел за столом, красная ручка в пальцах, стопка тестов перед ним. Поднял голову, когда она зашла попрощаться. — Иди, отдохни, — сказал он. — Ты заслужила. Заслужила? Она не была уверена. Что она сделала, чтобы заслужить? Что сделала, чтобы заслужить отдых? Что сделала, чтобы заслужить его? Что сделала, чтобы заслужить хоть что-то? Телефон погас. Экран стал чёрным. В чёрном стекле отражалось её бледное лицо, уставшее, с тенями под глазами. Она не узнавала себя. За окном темнело. Фонари ещё не зажглись, но небо уже стало серым, тяжёлым. Она смотрела в темноту и думала о том, что в пятницу в десять вечера она будет в компании Хёна. И не знала, правильно это или нет. В пятницу она долго стояла перед шкафом. Толстовка висела на спинке стула. Броня. Она почти взяла её. Почти. Пальцы уже коснулись рукава мягкой, выцветшей ткани, в которой она прожила столько дней, что та стала почти второй кожей. Она отдёрнула руку. Не сегодня. Взгляд скользнул дальше по вешалкам, по скомканным футболкам, по джинсам, которые она не носила. И остановился на рубашке. Светлая, почти белая. Льняная. С длинными рукавами и мелкой пуговицей на воротнике. Она купила её год назад кажется, когда мать приезжала в гости и сказала купи себе что-нибудь приличное. Юи тогда закатила глаза, но рубашку взяла. Повесила в шкаф. Ни разу не надела. Не её стиль. Слишком аккуратная. Слишком правильная. Она смотрела на рубашку. Она была не её, как это чувство внутри. Как пустота, которая не уходила. Как ложь, которую она говорила каждый день. Юи сняла рубашку с вешалки. Ткань была прохладной, гладкой, почти скользкой. Не такой, как толстовка. Не спасающей. Она надела её. Пуговицы маленькие, скользкие. Пальцы не слушались. Она застегнула их криво, переделала, потом плюнула и так сойдёт. Рубашка сидела странно. Не тесная, а свободная. Но не так, как толстовка. Толстовка обнимала, прятала. А эта висела. Слишком аккуратно. Слишком правильно. Она заправила её в те самые старые джинсы, с дыркой на колене. Надела кеды. Браслеты на запястья. Посмотрела на себя в зеркало. Зеркало было старым, с потёртыми краями. В нём отражалась незнакомка. Та же Юи, но другая. Не громкая Юи в толстовке. Что-то среднее. Кто-то, кто пытается быть правильной, но чувствует, что это не её размер. — Кто ты? — спросила она себя. Ответа не было. Она вышла в коридор. Рин ждала у входа. Юи вышла на улицу. Ветер трепал волосы. Браслеты звенели в такт шагам. Она чувствовала себя уязвимой. Без толстовки. Без брони. Только тонкая ткань рубашки между ней и холодом. Так надо, — сказала она себе. — Один вечер. На вечеринке ей стало неловко. Сразу, как только она вошла. Тяжёлая дверь захлопнулась за спиной, отрезая уличную тишину, и внутрь хлынул шум. Музыка била по ушам, басы дрожали в груди, отдавались в зубах, заставляли воздух вибрировать. Свет мигал красный, синий, зелёный. Он выхватывал из темноты то чьё-то лицо, то блеск бокала, то край стола. Глаза не успевали привыкнуть. Юи замерла у входа. Рубашка светлая, льняная, непривычная мялась при каждом движении. Она уже чувствовала, как ткань собирается складками на локтях, на спине, там, где она прислонилась к косяку. Кеды старые, стоптанные, с отклеившейся подошвой казались чужими среди туфель и ботинок, которые блестели под ногами танцующих. Все вокруг были в платьях, в рубашках, в туфлях. Она в льняной рубашке и кедах. Чужая. Как всегда. Она чувствовала это кожей, как чьи-то взгляды скользили по ней и отворачивались, не задерживаясь. Она была не частью этой комнаты. Частью этого света, этого шума, этого запаха дыма, дешёвого виски и чужих духов. Она стояла у стены, сжимая в руке пластиковый стаканчик с чем-то кислым и слишком сладким, и ничего не чувствовала. Миён заметила её первой. Вынырнула из толпы, как пробка из бутылки шампанского, красная помада, красная сумка, громкий голос. Схватила Юи за руку, крикнула сквозь музыку, почти в ухо: — Сакураи, ты чего? Вырядилась как на собеседование. Юи не ответила. Пожала плечами. Рубашка на плече смялась и ткань пошла некрасивыми складками. Миён не стала ждать ответа. Исчезла так же быстро, как появилась, в толпу, в туалет, за выпивкой. Юи не следила. Ей было всё равно. Она стояла у стены. Свет все так же мигал. Кто-то танцевал рядом, слишком близко, задевая её плечо, её руку, её браслеты. Браслеты звенели тихо, но она слышала их даже сквозь музыку. Они напоминали ей, кто она. Но сегодня она не знала, кто она. Рубашка мялась при каждом движении. Каждый раз, когда она поворачивала голову, когда поправляла волосы, когда перехватывала стаканчик из одной руки в другую, ткань собиралась складками, тянула где-то под мышкой, натирала воротником. Она уже жалела, что надела её. Но снимать не хотела. Потому что если она снимет рубашку останется в майке. Старой, растянутой, с дыркой под мышкой. А майку она носила под толстовкой. Толстовка осталась дома. Без толстовки майка была просто майкой. И в ней она чувствовала бы себя ещё более голой. Поэтому рубашка оставалась. Светлая, льняная, мятая, чужая. Как она сама. Вечеринка была шумной, тесной, пахло дымом и дешёвым виски. — Японка? Голос рядом. Она подняла голову. Хён. Весёлый, говорливый, с яркой улыбкой. Слишком яркой. И красными глазами не от слёз, от чего-то другого. Он смотрел на неё так, как будто знал что-то, чего она не знала. — Студентка? — продолжал он. — Умница. А расслабляться умеешь? Она не умела. Она всегда была правильной. Хорошей. Послушной. Делала уроки вовремя. Не спорила с учителями. Не ходила на вечеринки. Не приносила проблем. — Держи, — он протянул маленькую таблетку. Маленькую. Белую. Невинную на вид. Она лежала на его ладони такая же, как те, что она видела в фильмах, которые никогда не смотрела до конца. — Это не наркотик, — сказал он. — Просто веселье. Один раз ничего не случится. Она смотрела на таблетку. Внутри что-то кричало. Нет. Не бери. Ты не такая. Она слышала этот голос. Знакомый. Голос мамы, которая говорила не связываться с плохими компаниями. Голос Джухуна, который сказал я не хочу тебя терять. Но был другой голос. Тише. Глубже. Он шёл откуда-то изнутри, из того места, где пряталась пустота. Он сказал. А почему бы и нет? Она устала. Устала быть хорошей. Устала от сплетен, от записок в шкафчике, от преподаватель не игрушка для иностранок. Устала от того, что Джухун смотрит на неё с тревогой, а она не может сказать правду. Устала от пустоты внутри, которая не заполнялась музыкой, подкастами, чужими голосами. А почему бы и нет? Она взяла. Таблетка была маленькой, гладкой. Пальцы не дрожали. Она поднесла её ко рту, положила на язык. Горьковато. Металлический привкус. Она запила сладкой колой, шипучей, слишком холодной. Хён улыбнулся. Похлопал её по плечу. — Молодец, — сказал он. — Расслабься. Ты этого заслужила. Она не знала, чего ждала. Ничего не происходило. Она стояла у стены, сжимала пустой стаканчик, смотрела на танцующих. Музыка всё так же била по ушам. Свет мигал. Пахло дымом и виски. Она подумала. Ничего не случилось. Всё как обычно. А потом через полчаса, или через вечность, она не знала мир изменился. Цвета стали ярче. Слишком яркими. Красный свет софитов стал малиновым, синий электрическим, зелёный ядовитым. Голоса вокруг мягче. Она слышала каждое слово, каждое дыхание, каждый вздох. Её тело стало лёгким. Слишком лёгким. Вес в плечах исчез. Она чувствовала себя пушинкой, которую вот-вот унесёт ветром. Она засмеялась. Не знала, над чем. Но громкий смех вырывался сам, неестественный, и ей было всё равно. Она говорила то, что не думала. Слова вылетали сами, без разрешения, без фильтра. Кто-то спросил её о чём-то она ответила, не помнила о чём. И главное исчезла пустота. Та, что жила в груди последние недели, сжимала рёбра, не давала дышать. Исчезла. Просто как не бывало. Она танцевала. Не умела танцевать, но тело двигалось само. Ноги несли её в толпу, руки обнимали незнакомцев, губы улыбались. Кто-то протянул ей ещё один стаканчик и она выпила, не чувствуя вкуса. Впервые за долгое время ни одной грустной мысли. Всё было легко. Волшебно. Как в другой жизни. Она проснулась от яркого света. Не своего, чужого. Солнце било в окно, которого не было в её комнате. У неё окно выходило на другую сторону туда, где утром всегда тень, а солнце появлялось только после обеда. Здесь же свет бил прямо в лицо, жёсткий, белый, беспощадный. Он пробивался сквозь щели в шторах, ложился на пол золотистыми полосами, выхватывал из темноты пылинки, которые танцевали в воздухе. Шторы были чужими. Синими, с выцветшим рисунком когда-то на них были цветы, теперь остались только бледные разводы. Они висели криво, одна сторона длиннее другой, и снизу пробивался свет. Потолок чужим, с трещиной в углу. Трещина шла от люстры к стене, тонкая, почти незаметная, если не присматриваться. Она присматривалась. Она не помнила, как сюда попала. Не помнила, как разделась. Не помнила, кто раздел. Память обрывалась на танцах, красный свет, синий, зелёный. Горячие ладони на талии. Чей-то смех. Потом темнота. Рубашка лежала на полу. Не её. Чужая. Светлая, льняная, мятая и порвана на рукаве, наверное, кто-то дёрнул слишком сильно. Воротник был вытянут, второй сверху пуговицы не хватало. Ткань смялась, собралась некрасивыми складками. Она смотрела на неё и не узнавала. Браслеты были на месте. Они врезались в запясть, она спала на руке, неудобно подвернув её под себя. Кожа под ними покраснела, остались маленькие вмятины от пластика, металла, кожи. Они были тёплыми от её собственного тепла. Рядом никого. Простыня на половине кровати смята, может кто-то лежал здесь. Или не лежал. Она не знала. Следов больше не было, ни чужих вещей, ни запаха. Только её рубашка на полу. Только её браслеты на запястьях. Только её пустота внутри. Телефон мигал пропущенными. Она взяла его экран был горячим, будто кто-то звонил долго и часто. Семь звонков. От Рин. И одно сообщение. Ты где? Она смотрела на экран. На буквы. На знак вопроса. Не ответила. Смотрела в потолок. В голове пустота. Тяжёлая. Липкая. Как смола, которая застывает, закупоривая всё внутри. Она нашла в кармане куртки визитку. Хён. Имя и номер. Ничего больше. Картон был помят, уголки загнуты. На обратной стороне кто-то написал адрес той самой вечеринки, где она была. Или не той. Она не помнила. Сжала её в кулаке. Края впились в ладонь. Не выбросила. Положила в карман джинсов на автомате рядом с телефоном. Рядом с неизрасходованными деньгами. Рядом с ключами от её комнаты, которая ждала её где-то там, за чужими стенами. Она села на кровати. Простыня сползла и она натянула её обратно. Чужая комната. Чужая жизнь. Она надела джинсы. Рубашку. Кеды. Не глядя в зеркало, ведь там было чужое лицо. Вышла в коридор. Захлопнула дверь. Не оглянулась. На улице было холодно. Ветер трепал волосы. Браслеты звенели в такт шагам. Она не знала, куда идти. Юи пришла на урок. Голова болела тупо, тяжело. В висках стучало в такт музыке, которая всё ещё играла где-то в глубине памяти. Перед глазами иногда плыли цветные пятна красные, синие, зелёные, как те софиты. Она моргала не помогало. В аудитории было тихо. Не та тишина, которая пугала её раньше, какая-то другая. Тяжёлая, липкая. Как воздух перед грозой. Джухун стоял у доски. Объяснял правило. Голос ровный, как всегда тихий, как струна. Слова складывались в предложения, предложения в абзацы. Она не слушала. Смотрела на его спину. На светлый свитер, на очки, которые чуть сползли на нос. На то, как его плечи расслаблены или нет, напряжены. Чуть-чуть. Она не знала. Ничего не знала. Она чувствовала, как внутри поднимается что-то липкое, тяжёлое. Не страх нет. Не боль. Что-то другое. Стыд, смешанный с горечью. С отвращением к себе, к тому, что сделала, к тому, что хотела сделать снова. Он обернулся. Посмотрел на неё. Очки блеснули, но она не увидела его глаз, только блики. — Юи, — сказал он. — Читайте следующий абзац. Она открыла учебник. Слова плыли и буквы сливались, строчки расплывались. Она провела пальцем по строчке, чтобы не сбиться. Прочитала. Не сбилась. Голос звучал ровно, почти без акцента. Она старалась. Всегда старалась, когда он смотрел. — Хорошо, — сказал он. Она не улыбнулась. Опустила глаза. Смотрела на страницу на буквы, которые перестали плыть. На свои пальцы, которые сжимали край учебника. Если бы он знал. Если бы он знал, что я вчера делала. Где была. С кем. Как меня звали. Какой у меня голос. Он отвернулся к доске. Она сжала ручку. Пластик скрипнул. — Юи, — сказал он снова. — Вы сегодня какая-то… — он замолчал. Подбирал слово. Секунда. Другая. — Уставшая. — Я всегда уставшая, — ответила она. Он посмотрел на неё. Долго. Так долго, что она успела заметить, как дёрнулся его кадык, когда он сглотнул. Как его пальцы сжали маркер сильнее, чем обычно. — Ложитесь спать пораньше, — сказал он. — Хорошо, — сказала она. Она не легла. Не спала. Вечером, когда фонари за окном зажглись жёлтыми прямоугольниками, Юи сидела на подоконнике в общежитии. Поджала ноги, обхватила колени руками. Рубашка светлая, льняная, мятая висела на спинке стула. Она сняла её, как только вернулась. Надела толстовку. Синюю, огромную, привычную. Браслеты на месте. Смотрела на фонари. Думала о том, что он смотрел на неё сегодня. Видел её. Не знал, но видел. Чувствовал, что что-то не так. Но не спрашивал. Если бы он спросил, — подумала она. Что бы она ответила? Правду? Ложь? Молчание? Она не знала. И внутри разливалась пустота. Не та, которая болит. Та, после которой ничего нет. Даже страха. Даже стыда. Просто ничего. Браслеты не звенели. Тишина была внутри. Снаружи. Везде. Она сидела на подоконнике и смотрела в темноту. Завтра будет новый день. Новый урок. Новый взгляд. Она будет снова врать. В аудитории было тихо. Не та тишина, которая пугала её раньше и не та, громкая и липкая, от которой она бежала, затыкая уши музыкой. Другая. Мягкая, но тяжёлая. Как утро понедельника, когда всё замирает в ожидании. Солнце уже садилось. Свет за окном становился тёплым, оранжевым, почти жидким. Он льётся в окна, ложится на парты золотистыми прямоугольниками, вытягивает длинные тени от стульев. Растение на подоконнике тянулось к последнему свету, его широкие листья были наклонены в сторону стекла. Джухун сидел за преподавательским столом, склонившись над стопкой тестов. Красная ручка в его пальцах двигалась плавно, без рывков: галочка, зачёркивание, маленькая пометка на полях. Красные чернила ярко выделялись на белой бумаге. Юи сидела на первом ряду, на своём обычном месте. Тетрадь лежала перед ней, открытая на чистой странице. Она не писала. Ручка лежала рядом и она даже не взяла её в руки. Она смотрела на его пальцы. Длинные, с чёткими костяшками. Ручка в них двигалась уверенно, плавно. Красные чернила оставляли на бумаге ровные строчки. Она смотрела, как он медленно переворачивает лист, аккуратно. Как поправляет очки, которые чуть сползли на нос. Как на секунду замирает, глядя в окно, а потом возвращается к тестам. — Ты сегодня не пишешь, — заметил он, не поднимая головы. — Не хочется, — сказала она. Он поднял голову. Посмотрел на неё. Очки блеснули в свете лампы, и на секунду его глаза скрылись за бликами. Потом он чуть наклонил голову, и она увидела карие, уставшие глаза, с красными прожилками. Под глазами залегли тени. Он тоже не спал. — Ты выглядишь уставшей, — сказал он. — Я всегда выгляжу уставшей. — Сейчас больше, чем всегда. Она не ответила. Опустила глаза. Смотрела на свои руки, на браслеты, которые не звенели. Она прижала их к животу, чтобы они не выдали её. — Юи, — сказал он. — Что происходит? Вопрос повис в воздухе. В тишине аудитории он прозвучал тяжело, как камень, брошенный в воду. Круги расходятся, и их не остановить. Она смотрела на него. На его каменное лицо, но с трещиной. На глаза, которые смотрели на неё так, будто он хотел сказать что-то важное, но не мог. На сжатые губы, но не в тонкую линию, а в ожидании. Если я скажу. Если я скажу правду, что со мной происходит, что я сделала, он… Что он сделает? Выгонит. Посмотрит с отвращением. Скажет я так и знал. Скажет ты мне не нужна? Или ничего не скажет и просто замолчит, и между ними снова вырастет стена. Та самая, которую они так долго рушили. Которая снова станет выше, толще, неприступнее. — Всё нормально, — сказала она. — Врёшь, — сказал он. — Не вру, — сказала она. Врала. И он знал. Это было видно по его глазам. По тому, как они сузились, как в них появилось что-то тяжёлое, почти больное. Но он не настаивал. Не давил. Не спрашивал снова. Он смотрел на неё. Долго. Так долго, что она успела пересчитать его ресницы. Успела заметить, как дёрнулся его кадык, когда он сглотнул. Успела увидеть, как его пальцы сжали ручку так, что побелели костяшки. Потом он опустил глаза к тестам. — Если захочешь сказать я здесь, — сказал он тихо. Голос ровный, как всегда. Но в нём не было прежней отстранённости. Он звучал мягче. Или ей только казалось. Она не ответила. Встала. Медленно. Тетрадь в рюкзак, ручку в карман, браслеты звякнули, когда она застегнула молнию. Всё медленно. Не торопясь. Закинула рюкзак на плечо. — До свидания, — сказала она. — До встречи, — ответил он. Она вышла. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. В коридоре было пусто. Холодно. Юи прислонилась к стене. Бетон был холодным, даже сквозь толстовку. Закрыла глаза. — Не могу, — прошептала она. — Не могу сказать. Её голос утонул в тишине коридора. Никто не услышал. Она не знала, сколько простояла так. Минуту. Пять. Десять. Потом открыла глаза. Отклеилась от стены. Поправила лямку рюкзака. Пошла к выходу. Внутри пустота. Не та, которая болит. Та, после которой ничего нет. Даже его голоса. Который сказал я здесь. Она его не заслужила. Она знала. И ничего не могла с этим сделать. Он не спал которую ночь подряд. Не из-за бессонницы. Не из-за кофе, который пил вечером. Из-за неё. Из-за того, что видел сегодня на уроке. Её блестящие глаза, с чересчур широкими зрачками. Они смотрели на него и не видели. Сквозь. В пустоту. Он знал этот взгляд. Потому что видел его в зеркале. Семь лет назад. Её руки дрожали, когда она переписывала конспект. Он заметил это краем глаза, когда поворачивался к доске. Она думала, что он не смотрит. Он всегда смотрел. Её слишком громкий голос, слишком весёлый, когда она отвечала на вопросы. Студенты на задних рядах переглянулись и она никогда не была такой громкой. А через минуту тихий, сломленный, когда она думала, что никто не смотрит. Он смотрел. Он знал этот взгляд. Эту пустоту. Эту громкую весёлость, которая обрывалась, как только никто не видит. Потому что сам прошёл через это. Джухун сидел на полу в своей пустой квартире. Пол был холодным линолеум давно не мылся, пыль собиралась под батареей. Он прислонился спиной к стене. Обои шершавые, с мелким узором, который он никогда не рассматривал. В руке кружка с чаем. Белая. С отбитым краем. Та самая, которую он взял из отцовского кабинета после похорон. Чай давно остыл. Он не пил. Просто держал чтобы было чем занять руки. Он смотрел на кружку, но не видел её. Видел её лицо. Юи. Как она неестественно улыбалась сегодня, натянуто. Уголки губ поднимались, но глаза оставались пустыми. Как смеялась над тем, что не смешно. Как сжимала ручку так, что костяшки белели. Как смотрела на него и в её глазах была пустота. Не та пустота, которую он знал раньше. Когда она только пришла на его уроки, она боялась тишины. Затыкала её музыкой, подкастами, шумом. Включала что угодно, лишь бы не оставаться наедине с собой. Теперь другая. Тихая. Глубокая. Та, после которой ничего нет. Он знал эту пустоту. Он сам тонул в ней когда-то. Джухун закрыл глаза. В темноте под веками Чхончхон. Маленький городок, где все знают всех. Маленькая ванная с холодным полом. Плитка белая, с серыми прожилками. В руке блистер. В голове пустота. И голос матери. Ты мой сын. Ты не такой. Но я был не таким. Я был хуже. Он вспомнил, как мир становился цветным после таблетки. Как исчезала тревога, сжимавшая рёбра. Как становилось легко. Как хотелось смеяться ни с того ни с сего. Как он говорил то, что не думал. Как улыбался неестественно, натянуто. Как потом наступала пустота. Та, которую не заполнить. Как он врал матери. Как врал себе. Я не такой. Я не стану зависимым. Это просто развлечение. Как она сейчас. Он открыл глаза. — Нет, — прошептал он в пустоту. — Не может быть. Голос в пустой квартире прозвучал глухо, неестественно. Словно не он говорил, а кто-то другой. Чужой, который забрался в его дом и теперь издевается. Но он знал. Слишком хорошо знал. Он встал. Ноги затекли. Колени хрустнули, когда он выпрямился. Подошёл к зеркалу. Зеркало было старым, с потёртыми краями, в пятнах от воды, которые он не вытирал. В нём отражался чужой человек. Бледный. Глаза красные не от слёз, от бессонницы. Под глазами тяжёлые тени, тёмные, как синяки. Скулы острые, выдающиеся. Он похудел. Не заметил, когда. Он не узнавал себя. Когда ты понял, что она принимает? Когда заметил? Он заметил давно. Не хотел верить. Думал, что ему кажется. Что он выдумывает. Что его собственное прошлое заставляет его видеть то, чего нет. Но сегодня. Сегодня он увидел её глаза. И понял. Теперь верил. Но что он мог сделать? Сказать я знаю? Она соврёт. Спросить ты принимаешь? Она ответит нет. Попытаться запретить и она будет врать лучше. Спрячет таблетки. Научится прятать глаза. Перестанет смотреть на него. Он знал. Потому что сам был таким. Потому что сам врал. Потому что сам смотрел на мать, которая стояла в дверях ванной, и говорил я в порядке, когда всё было не в порядке. Он не знал, что делать. Знал только одно, что он не может смотреть, как она проходит тот же путь. Но и остановить её не может. Он не может. Как тогда, в Чхончхоне, когда мать стояла в дверях, а он лежал на полу с пустым блистером в руке. Он сжал кружку. Фарфор был холодным, гладким. Скол царапал пальцы. — Юи, — прошептал он. — Что ты делаешь? Ответа не было. В комнате было тихо. Только где-то на улице сигналила машина. Только где-то в соседней квартире играла музыка, низкие басы пробивали стены. Голос матери в голове. А ты, — подумал он. — Ты кто? Он не знал. Он стоял у зеркала, смотрел на чужого человека и не узнавал себя. Тот, кто построил стены. Тот, кто поклялся больше никогда не падать. Тот, кто вылез из ямы сам, без чьей-либо помощи. Он смотрел на Юи и видел себя. Видел, как она падает. И ничего не мог сделать. Он опустился на пол. Сел, прислонившись к стене. Поставил кружку рядом. Закрыл глаза. В темноте под веками её лицо. Как она улыбалась сегодня. Как сжимала ручку. Как смотрела на него и не видела. Что ты делаешь? Ответа не было. Только тишина. Пустота вернулась на второй день. Сначала она думала, что всё прошло. Что та ночь была ошибкой, что она не повторит. Но утром, когда она открыла глаза в своей комнате, в своей кровати, в своей толстовке, пустоты не было. Была лёгкость. Странная, непривычная лёгкость. В голове тишина. Не та, от которой она бежала раньше. Другая. Спокойная. Как после долгого дождя, когда наконец выглядывает солнце. Но спокойствие прошло и тишина стала громче, голоса повторяющие все те же строки из записок, появились снова и становились громче с каждой минутой, проведенной на едине с собой. Тишина давила на уши, казалось еще чуть чуть и барабанные перепонки лопнут. На второй день тишина стала тяжелеть. Сначала она не заметила, просто подумала, что не выспалась. На третьей день пустота вернулась. Не сразу, но маленькими порциями, как вода, которая просачивается сквозь трещину в плотине. Сначала просто мысли. Потом тревога. Потом то самое пустое чувство в груди, тяжёлое, липкое. Она пыталась заполнить её. Включила громко музыку, на полную, до звона в ушах. Не помогло. Попыталась читать, но буквы сливались, строчки расплывались. Сидела в библиотеке, смотрела в одну точку, не видя ни страниц, ни света за окном. Тишина не уходила. Она становилась еще громче. И тогда она вспомнила. Ту ночь. Как мир стал цветным. Как исчезла тяжесть. Как в голове стало пусто и не страшно, а легко. Тишина, которую не нужно было затыкать. Свобода. Ещё раз. Всего один раз. Она не думала о последствиях. Не думала о том, что сказал бы Джухун. Не думала о том, что сказала бы Рин. Не думала о том, что сказала бы себе утром, когда проснётся в чужой постели. Она достала из кармана визитку. Хён. Имя и номер. Картон помялся, края загнулись. Она смотрела на неё долго может быть, минуту, может быть, десять. Экран телефона горел белым светом. Пальцы замерли над клавиатурой. Напиши, — сказал кто-то внутри. — Один раз. Ничего не случится. Она написала. Можно приехать? Ответ пришёл через минуту. Да. Я скину адрес. Она не перечитывала сообщение. Не думала. Засунула телефон в карман, надела рубашку, ту самую. Не толстовку. Сегодня без брони. Вышла на улицу. Автобус качал на поворотах. За окном проплывали чужие улицы, магазины, светофоры, люди с сумками. Она не смотрела на них. Смотрела на своё бледное отражение в стекле, уставшее, с тенями под глазами. — Один раз, — прошептала она. Не верила себе. Но ехала. Хён ждал её в маленькой квартире на окраине города. Или не на окраине. Она не запомнила адрес. Помнила только, как долго ехала на автобусе, смотрела в окно на чужие улицы, которые не узнавала. Названия станций проплывали мимо, она их не читала. Ехала, потому что не могла оставаться одна. Пустота вернулась. Громче, чем раньше. Она не заполнялась ни его голосом, когда он называл её по имени, ни тишиной в аудитории, где они оставались вдвоём. Ничем. В голове крутились чужие слова. Они звучали даже когда она не смотрела на записки. Преподаватель не игрушка для иностранок. Ты думаешь, ты особенная? Он тебя выгонит, как только узнают. Она не знала, что страшнее. Эти слова или пустота. Хён открыл дверь. В руке дымящаяся сигарета. За его спиной горел тусклый свет одна лампа на кухне, жёлтая, с абажуром в пятнах. Пахло табаком и чем-то сладким может быть, освежителем воздуха, может быть, чем-то другим. — Я знал, что ты придёшь, — сказал он. Улыбался своей яркой улыбкой слишком яркой для этого тусклого света. Она не ответила. Прошла внутрь. Села на старый диван, с выцветшей обивкой. Браслеты звякнули, когда она положила руки на колени. Хён сел рядом. Не близко, а на расстоянии вытянутой руки. Затянулся, выпустил дым в потолок. — Ты чего такая кислая? — спросил он. — Опять проблемы с преподавателем? — Нет, — сказала она. — Врёшь. Она не ответила. Он потушил сигарету в пластиковой пепельнице, розовой, с трещиной на краю. Достал из кармана маленький пакетик. Белый порошок внутри блеснул под лампой. — Давай, — сказал он. — Поможет. Как в прошлый раз. Она смотрела на пакетик. Не двигалась. Внутри кричал голос. Тот самый, который говорил нет в прошлый раз. Но теперь он был тише. Слабее. Его заглушала пустота. Просто чтобы забыться, — сказала она себе. Я не такая, — сказала она себе. — Я не стану зависимой. Это просто развлечение. Она врала себе. Красиво. Как умеют врать только те, кто уже однажды обманул себя. Хён насыпал немного порошка на низкий стол, лакированный, с пятнами от кружек. Свернул купюру в трубочку, протянул ей. — Ты же не хочешь, чтобы он узнал? — спросил он. Она не ответила. Взяла купюру. Вдохнула. Горьковато. Металлический привкус. Глаза защипало, нос обожгло. Через несколько минут мир стал мягче. Свет в комнате перестал быть жёлтым и стал тёплым, медовым. Шорох за окном перестал раздражать. Исчезла тяжесть в груди. Исчезла пустота. Она откинулась на спинку дивана. Закрыла глаза. — Хорошо? — спросил Хён. — Да, — сказала она. Она не знала, хорошо ли это. Не знала, что будет завтра. Не хотела знать. Сейчас только лёгкость. Только тишина. Та, которую не нужно затыкать музыкой. А завтра будет завтра. И снова голоса, снова тишина давит на голову И она встретилась с Хёном снова. Не выдержала. Пустота вернулась на второй день после той квартиры. Сначала тихо, как сквозняк под дверью. Потом громче. Она пыталась не замечать. Включила музыку, села за учебники, позвонила Рин. Ничего не помогало. Пустота была внутри. И снаружи. Везде. Тогда она достала телефон. Нашла его номер. Не думая просто нажала на вызов. Хён ответил после второго гудка. — Приезжай, — сказал он. Не спросил, как дела. Просто приезжай. Она приехала. Квартира была та же. Пахло табаком и сладким освежителем. На столе пустые банки из-под колы, пепельница, полная окурков. Хён сидел на диване, листал телефон. Увидел её улыбнулся своей яркой улыбкой. — Садись, — сказал он, кивнув на место рядом. Она села. — Ты чего такая кислая? — спросил он. — Опять проблемы с преподавателем? — Нет, — сказала она. — Врёшь. Она не ответила. Хён достал из кармана маленький пакетик. Цветные картинки красиво переливались под лампой. — Слушай, — сказал он, высыпав пару марок себе на ладонь. — Ты слишком много думаешь. Это твоя проблема. Выпей и всё пройдёт. Это не наркотик. Просто веселье. Один раз ничего не случится. Она смотрела на картинки на ладони. Они переливались разными цветами. На свою руку, на браслеты, которые не звенели. Она прижала их к коленям. — Ты же не хочешь, чтобы он узнал? — спросил Хён. Юи замерла. — Что? — переспросила она. Голос сел. — Преподаватель твой, — Хён пожал плечами. — Если узнает, то что тогда? Он не угрожал. Не кричал. Не бил. Просто говорил. Спокойно, ровно. Как будто обсуждал погоду. И это было страшнее любых угроз. Она взяла марку. Картинка со странным изображением и очень много цветов. Рябит в глазах. Похоже на картинку Харуки Мураками. Положила себе на язык. Она откинулась на спинку дивана. Закрыла глаза. Ждала. Через некоторое время мир стал мягче. Она открыла глаза. Улыбнулась. Не над чем  и просто улыбнулась. Хён смотрел на неё. Тоже улыбался. — Ну что? — спросил он. — Легче? — Да, — сказала она. Не думала. Ни о чём. Впервые за долгое время, ни одной мысли. Тишина. Не та, от которой она бежала. Другая. Лёгкая. Как пух. Она откинула голову на спинку дивана, закрыла глаза и улыбалась. Хён закурил. Дым поплыл к потолку. В комнате было тихо. Только дыхание. Только тишина. Юи не хотела, чтобы этот момент кончался. Он стал ближе. А я всё дальше. Она заметила, что Джухун стал действительно ближе. Раньше он держал дистанцию. Не физическую. Нет, они и раньше сидели рядом, и он мог поправить её тетрадь, случайно коснувшись пальцев. Но сейчас дистанция исчезла. Он смотрел на неё иначе. Чаще. Дольше. Не отводил взгляд первым, как раньше. Ждал, когда она отведёт. Еще чаще называл по имени. Каждый раз, когда это имя слетало с его губ, что-то внутри неё сжималось не больно, не страшно. Стыдно. Потому что она не заслуживала, чтобы её так называли. Иногда, когда они оставались после урока, он спрашивал не о грамматике, не о домашнем задании. О ней. — Как прошёл день? — спрашивал он. Голос ровный, тихий. Но в нём не было прежней отстранённости. Он спрашивал не потому, что нужно было заполнить тишину. Спрашивал, потому что хотел знать. — Нормально, — отвечала она. — Что нормально? Она не знала, что ответить. Не могла сказать правду. Не хотела врать. Правда это та квартира, жёлтый свет, белый порошок на столе, картинки в ладони и таблетки в пакете. Это пустота внутри, которая не заполняется, сколько ни пытайся. Это его взгляд, когда он смотрит на неё и не знает. Ложь – это нормально, всё хорошо, не волнуйтесь. Она выбирала ложь. Потому что правда была страшнее. Поэтому она отмалчивалась. Или переводила тему. Спрашивала, как прошёл его день. Или говорила, что в столовой сегодня давали странный суп. Он не настаивал. Но смотрел так, что она чувствовала его взгляд кожей. Однажды он взял её за руку. Не за запястье, как в тот вечер во дворике. За пальцы. Легко, почти невесомо. Его пальцы были холодными, длинными, с чёткими костяшками. Он не сжимал, просто держал. Как будто боялся, что она исчезнет, если отпустит. Юи смотрела на его пальцы. На свои. На браслеты, которые звенели, когда она дёрнула рукой. Она не хотела дёргаться. Но тело не слушалось. — Юи, — сказал он. — Я волнуюсь. Она подняла глаза. Он смотрел на неё не сквозь, не поверх головы. В упор. В его глазах было что-то, чего она раньше не видела. Не страх. Не жалость. Просто он здесь. — Не волнуйтесь, — сказала она. — Всё хорошо. Она убрала руку. Не резко. Медленно. Провела нечаянно пальцами по его ладони. Или специально. Она не знала. Его рука осталась висеть в воздухе там, где она только что была. Он смотрел ей вслед. Она не оборачивалась. Потому что если бы обернулась, увидела бы его глаза. Увидела бы, что он не верит. Увидела бы, что он знает, что что-то не так. Что-то, чего она не говорит. И тогда ей пришлось бы сказать. Или соврать снова. Она не хотела ни того, ни другого. Она шла к выходу. Шаг. Ещё шаг. Браслеты звенели в такт. Коридор был пустым, холодным. Лампы на потолке мигали. Не все, только каждая вторая. Свет падал на пол неровными прямоугольниками. Она не оборачивалась. В голове одна мысль. Он не должен узнать. Никогда. Она не знала, сможет ли врать вечно. Не знала, хватит ли сил. Но знала, что другого выхода нет. Браслеты звенели в такт шагам. Внутри пустота. Даже когда он рядом. Особенно когда он рядом. Дома она смотрела на браслеты. Белая кружка Рин стояла на столе, она принесла ее на кануне. С отбитым краем. Юи смотрела на неё и думала о Джухуне. О том, что у него такая же. О том, что она так и не поняла, почему. Она не поймет. Не сейчас. Она сняла браслеты. Положила на тумбочку. Они молчали. В комнате было тихо. Слишком тихо. Тишина давила на уши, на виски, на грудь там, где пустота снова начинала разрастаться. Не та лёгкая пустота после порошка, когда не думаешь ни о чём. Другая. Тяжёлая. Липкая. Она наполняла её изнутри, и Юи чувствовала, как с каждым вздохом становится только хуже. Она включила музыку. Громко. Чтобы не слышать пустоту. Не помогло. Звук был, а внутри ничего. Она хотела снова. Не таблетку. То состояние. Когда мир становится мягким, когда мысли перестают кричать, когда она может просто дышать и не чувствовать эту тяжесть. Она хотела вернуться туда. Прямо сейчас. Но Хён далеко, а порошок кончился ещё вчера. Она хотела попросить о помощи. Открыть чат с Рин. Написать. Мне плохо. Или позвонить Джухуну. Сказать. Я боюсь. Колкие слова уже были на губах, горячие, готовые сорваться. Но она не могла их произнести. Не потому, что не хотела. Потому что боялась. Если она скажет и он узнает. Узнает, что она делала. Узнает, какой стала. Посмотрит на неё с отвращением. Скажет я так и знал. Или ничего не скажет просто замолчит, и между ними снова вырастет стена. Та самая, которую они так долго рушили. Которая станет выше, толще, неприступнее. Она не выдержит ещё одной стены. Поэтому она молчала. Сжимала пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Больно. Хорошо. В голове звучал его голос. Не могу. Я здесь. Я не хочу, чтобы вы уходили. И записки. Чужие слова, которые становились её собственными. Ты думаешь, ты особенная? Он тебя выгонит. Преподаватель не игрушка для иностранок. Она закрыла глаза. — Дура, — прошептала она. Сон не пришёл. Она лежала в темноте, смотрела в потолок и слушала, как бьётся сердце. Слишком быстро. Слишком громко. Она хотела остановиться. Не могла. Хотела попросить о помощи. Не умела. Впервые боялась не сплетен, не записок, не его холодного взгляда. Боялась себя. Той, кем становилась. Той, кто врала ему каждый день. Той, кто снова возьмёт трубку, когда Хён позвонит. Она знала, что возьмёт. И ненавидела себя за это. Браслеты молчали. Тишина была внутри. Снаружи. Везде.