глава 7. крик, который никто не услышит

Сон. Все казалось вечным кошмаром. Ей снилось, что она падает. Не с обрыва, не с крыши, из ниоткуда, просто темнота под ногами разверзлась, как люк, который открылся в последний момент, когда ты уже не можешь остановиться. Никто не толкал. Никто не подталкивал. Просто пол исчез, и она полетела вниз. Это сон. Проснись. Не просыпалась. Вокруг было черно. Ни стен, ни пола, ни неба. Только падение, только ветер, который свистел в ушах, и сердце, которое колотилось где-то в горле так громко, что, казалось, вот-вот выскочит. Почему я не могу проснуться? Она пыталась за что-то ухватиться, но не за что. Протянула руки в стороны, пустота. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони и ничего. Ни верёвки, ни края, ни чьей-то руки. Я здесь одна. Всегда одна. Она знала эту пустоту. Она жила в ней последние недели. Только там, в темноте, пустота была внутри под рёбрами, в горле, между мыслями. А здесь снаружи. Везде. Она обтекала её со всех сторон, затекала под кожу, в лёгкие, в каждую клетку. Может быть, это не сон. Может быть, это и есть настоящая жизнь. Она попыталась крикнуть, но голос не выходил. Рот открывался, язык шевелился, но звука не было. Тишина. Та самая, от которой она бежала. Которая теперь стала громче любого шума, который она пыталась в себя влить. Никто не услышит, даже если я закричу. Падение длилось вечность. Она перестала считать секунды. Перестала надеяться, что это кончится. Перестала молиться, хотя никогда не молилась. Просто летела вниз, смотрела в черноту и ничего не чувствовала. Ни страха. Ни боли. Ни надежды. Пустота. Может быть, это и есть смерть. Ничего страшного. А потом удар. Тело дёрнулось, простыня сбилась в комок. Юи сидела на кровати, тяжело дыша. Лоб был мокрым, волосы прилипли к вискам. Руки тряслись, заметила это только когда попыталась поправить сползший воротник футболки. В комнате было тихо. За окном светало, небо за шторой стало серым, тяжёлым, будто налитым свинцом. Где-то на улице чирикала ранняя птица, которая не знала, что ещё слишком рано. Она смотрела на свои руки. На запястья без браслетов. Она сняла их вчера. Не специально просто забыла надеть. Или не забыла. Просто не хотела. Кожа на запястьях была бледной, почти прозрачной. Там, где обычно звенели пластик, металл и кожа, теперь было пусто. Голые руки казались чужими, тонкими, чужими. Сон. Просто сон. Но внутри всё ещё было темно. Та же бездна. Только теперь она не падала, она стояла на краю. И смотрела вниз. Она сидела так долго. Может быть, минуту. Может быть, час. Смотрела на стену, на карту мира, на разноцветные булавки. Токио, Сеул, Лондон, Нью-Йорк, Сидней. Они не двигались. Не звали. Не обещали ничего. Потом натянула толстовку. Рукава свисали, закрывая пальцы. Запила чай залпом и обожгла горло, не почувствовав вкуса. В зеркале отражалась чужая. Бледная, худая, с тёмными кругами под глазами, которые не проходили уже который день. Волосы растрёпаны, на кончиках выгоревший мятный, который она всё никак не соберётся состричь. Когда-то он был ярким, сине-зелёным. Теперь бледный, как и всё остальное. Она не спросила, кто она. Ответа всё равно не было. Вышла в коридор. Рин уже ждала в холле. Стояла у выхода, прислонившись к косяку. Глаза сонные, но внимательные. Она всегда была внимательной, даже когда хотела спать. — Ты чего так долго? — спросила Рин. — Не спалось, — сказала Юи. — Кошмары? Юи посмотрела на неё. Рин не отвела взгляд. Не отвела, как делали другие, когда слышали что-то неудобное. Просто смотрела. Ждала. — Да, — сказала Юи. — Часто? — Почти каждую ночь. Рин кивнула. Просто кивнула и толкнула дверь. — Пошли, — сказала она. — Опоздаем. Они шли молча. Юи впереди, Рин чуть позади, как всегда. Не обгоняла, не толкалась. Просто рядом. Юи не знала, что будет сегодня. Увидит ли его. Что скажет, если увидит. Знала только, что будет идти. Не останавливаться. Потому что если остановится начнёт думать. А если начнёт думать снова окажется в той бездне. И в этот раз, может быть, не проснётся. Она шла вперёд. Шаги гулко отдавались на мокром асфальте. Где-то за спиной спокойно шла Рин. Где-то впереди зажёгся жёлтый светофор. Юи смотрела прямо перед собой и не оборачивалась. Утро тянулось медленно, но уроки шли своим чередом. Юи сидела на первом ряду, как всегда, тетрадь открыта, ручка в руке. Конспект писался сам собой. Она не смотрела на него. Не смотрела на доску. Только вперёд в пустоту. А Джухун смотрел на неё. И видел то, что она пыталась скрыть. Он не спал которую ночь подряд. Потерял счет. Не из-за бессонницы. Не из-за кофе, который пил вечером. Не из-за шума за окном или слишком жёсткой подушки. Из-за неё. Из-за того, что видел на прошлой неделе и этот образ не выходил из головы. Её глаза, с чересчур широкими зрачками. Они смотрели на него и не видели. Сквозь. В пустоту. Он знал этот взгляд. Потому что видел его в зеркале. Семь лет назад. Её руки дрожали, когда она переписывала конспект. Он заметил это краем глаза, когда поворачивался к доске. Она думала, что он не смотрит. Он всегда смотрел. Он знал это состояние. Эту пустоту. Эту громкую весёлость, которая обрывалась, как только никто не видит. Потому что сам прошёл через это. Он не спрашивал её. Знал, что она соврёт. Скажет всё нормально, улыбнётся той самой неестественной улыбкой. Уголки губ поднимутся, но глаза останутся пустыми, и он сделает вид, что поверил. Он устал делать вид. Устал ловить её дрожащие руки. Устал слышать этот слишком громкий, слишком весёлый голос. Устал смотреть, как она сжимается в комок, когда думает, что никто не видит. Он видел. Он всегда видел. На уроке она сидела на первом ряду прямая, напряжённая. Не смотрела на него. Смотрела в пустую тетрадь, потому что так и не начала писать. Пальцы сжимали ручку так, что костяшки побелели. Он видел, как её руки дрожат. Как браслеты звенят не в такт, а хаотично, нервно. Как она кусает губу, когда думает, что никто не смотрит. Как вздрагивает, когда он называет её по имени. Он смотрел. Всегда смотрел. Даже когда она отворачивалась к окну. Даже когда опускала глаза в тетрадь. Даже когда выходила из аудитории, не оглядываясь. После урока, когда студенты разошлись, она осталась. Не специально, просто собирала вещи медленнее обычного. Или специально. Он не знал. Рюкзак защёлкнулся, тетрадь легла в сумку, ручка в карман. Всё медленно, не торопясь. — Юи, — сказал он. Она подняла голову. Глаза уставшие, красные и под ними тени. Она тоже не спала. — Завтра в субботу. Приходи ко мне. Нам нужно поговорить. — О чём? — спросила она. Голос ровный. Слишком ровный. Как будто она репетировала этот ответ перед зеркалом. — Ты знаешь, — сказал он. Она смотрела на него. Долго. Так долго, что он успел пересчитать её ресницы. Успел заметить, как дёрнулось горло, когда она сглотнула. Успел увидеть, как её пальцы сжали лямку рюкзака сильнее, чем нужно. Потом она кивнула. — Хорошо я приду. Она закинула рюкзак на плечо. И вышла. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Джухун стоял у окна, смотрел на кампус. На аллею, по которой она шла. На её прямую спину, напряжённую. На быстрые шаги, нервные, как будто она боялась, что он позовёт её обратно. Что ты делаешь? Что ты с собой делаешь? Он не знал ответа. Но надеялся, что она послушает. Что не соврёт. Что не улыбнётся той самой неестественной улыбкой, от которой у него сжималось сердце. Он стоял у окна, смотрел на пустую аллею и ждал завтрашнего дня. За окном темнело. Фонари ещё не зажглись, но небо уже стало серым, тяжёлым. Где-то вдалеке сигналила машина. Где-то смеялась компания студентов. Он не слышал ничего. Только её голос. Приду. Он надеялся. На следующий день она пришла. Квартира Джухуна встретила её не той тишиной, пугающей, а той, в которой можно было дышать. Он ждал у окна, спиной к двери. И начал говорить. Квартира Джухуна была маленькой, почти пустой. Не той пустотой, от которой бежала Юи, не громкой, не липкой. Другой. Тишина здесь была спокойной, как вода в закрытом колодце. Не давила, не заставляла вздрагивать от каждого шороха. Просто была. Стол, стул, диван. На кухне белая кружка с отбитым краем. Та самая. Она стояла на столе, как напоминание. О чём Юи не знала. И не спрашивала. Она сидела на диване, сжимала в руках браслеты. Крепко. Так, что металл, пластик и кожа врезались в пальцы. Не для того, чтобы они не звенели. Для того, чтобы чувствовать боль. Хотя бы что-то. Джухун стоял у окна, спиной к ней. Смотрел на улицу. За стеклом темнело фонари ещё не зажглись, но небо уже стало серым, тяжёлым, будто налитым свинцом. Где-то вдалеке сигналила машина. Он не оборачивался. — Мне было шестнадцать, — сказал он. Юи подняла голову. Его голос был таким же ровным, как на уроках, когда он объяснял грамматику. Но сейчас в этой ровности не было холодной отстранённости. Было что-то другое. Что-то, чего она раньше не слышала. — Одноклассник угостил для бодрости перед экзаменами. Сказал, что это не наркотик. Сказал, что один раз ничего не случится. Он повернулся к ней. Очки чуть блеснули в свете лампы. Лицо каменное, но с трещиной. Маленькой, тонкой. Которую она, может быть, только что заметила. — Я попробовал. Через месяц уже не мог без них. Через полгода крал деньги из маминой сумки. Ещё через три месяца её обручальное кольцо. Единственное, что осталось от отца. Он говорил ровно, без эмоций. Как будто читал чужую лекцию, выученную наизусть, не свою. Но его пальцы сжимали край подоконника так, что побелели костяшки. Юи смотрела на его руки. На побелевшие суставы. На то, как он сжимал дерево, будто боялся, что если отпустит упадёт. — Мать нашла меня в ванной. С пустым блистером. Не закричала. Не заплакала. Просто села на пол рядом и смотрела. Он замолчал. Юи смотрела на него. На его лицо, на глаза, в которых блестело что-то, чего она раньше не видела. Не слёзы. Что-то другое. Тяжёлое. Давно похороненное. — Я бросил, — сказал он. — Через ломку, бессонницу, судороги. Через ночи, когда хотелось разбить голову о стену. Вылез сам. И поклялся, что больше никогда. Он подошёл к ней. Сел рядом, но не близко, на расстоянии вытянутой руки. Диван скрипнул под его весом. Она почувствовала тепло. Его тело было рядом, но он не касался. — Я не знаю, как тебе помочь, — сказал он. — Но я знаю, что ты чувствуешь. Знаю эту пустоту. Знаю, как хочется, чтобы она исчезла. И знаю, что таблетки не помогут. Они сделают только хуже. Она смотрела на свои руки. На браслеты, которые сжимала так сильно, что пальцы онемели. На запястья там, где кожа покраснела, где остались следы. Он знает. Он все знает. — Я не хочу, чтобы ты проходила через то же, что и я, — сказал он. — Позволь мне помочь. — Как? — прошептала она. Голос сел, слова выходили с трудом, как будто она забыла, как говорить. — Ты не можешь меня остановить. — Не могу, — сказал он. — Но могу быть рядом. Когда решишь остановиться сама. Она не ответила. Просто смотрела на свои руки. Тишина в комнате стала другой. Не спокойной, а тяжёлой, как одеяло, которое накинули на плечи. Она чувствовала его дыхание. Слышала, как бьётся её сердце. Рядом, он будет рядом. Она не знала, заслужила ли это. Не знала, сможет ли остановиться. Не знала, что будет завтра. Но он был здесь. С ней. На расстоянии вытянутой руки. И это было единственное, что не давало ей упасть. Пока. Она обещала попробовать. Слова вышли сами, когда он смотрел на неё твёрдый, как кремень, но с внутренней дрожью, которую она научилась видеть. Она не знала, верит ли в них. Он, кажется, поверил. Или сделал вид. В первые дни она действительно старалась. Сидела в общежитии. Одной рукой сжимала браслеты, другой край одеяла. Смотрела в потолок. Белый. Ни трещин, ни пятен. Чистый. Слишком чистый. Слушала тишину. Не ту, от которой бежала раньше. Другую. Тяжёлую. Она давила на уши, на виски, на грудь там, где пустота снова начинала разрастаться. С каждым часом всё больше. С каждым вздохом всё громче. Пустота не уходила. Она заполнила все пространство снаружи и внутри. Она пыталась заполнить её им. Его голосом, когда он называл её по имени. Просто. Тихо. Каждый раз, как удар сердца. Его руками, когда он держал её за пальцы. Не за запястье, не крепко, а легко, почти невесомо. Как будто боялся, что она исчезнет. Тишиной в аудитории, когда они оставались вдвоём. Ручка скрипела по бумаге, он проверял тесты, она переписывала конспект. Слова не нужны были. Просто рядом. Не помогало. Пустота становилась громче. Она заползала под кожу, в лёгкие, в каждую клетку. Он был рядом, а она всё равно была одна. Она не спала. Ложилась в темноту, закрывала глаза, а перед веками тот самый переулок, жёлтый фонарь, мокрый асфальт. И пустота. Везде. Она не ела. Смотрела на еду, но не чувствовала вкуса. Рамен в столовой, чай, который когда-то грел ладони, всё стало пресным, чужим. Смотрела на браслеты. На пластик, металл, кожу. На то, как они лежат на тумбочке тихие, холодные, безжизненные без её рук. И думала о таблетках. О том белом порошке, который стирал всё. О картинках, переливающихся цветами. Однажды ночью она достала телефон. Экран загорелся белым светом, разрезал темноту комнаты. Пальцы замерли над клавиатурой. Она смотрела на буквы, на курсор, который мигал в ожидании. Не надо, — сказала она себе. — Он просил. Она повторила это несколько раз. Как мантру. Как заклинание. Как единственное, что удерживало её от того, чтобы набрать номер. Она убрала телефон. Положила на тумбочку. Экран погас. Комната снова погрузилась в темноту. Она не выдержала и дня. Не выдержала ночи. Сдалась на рассвете, когда за окном начало светлеть, а пустота стала громче собственного дыхания. Она набрала номер. Не думая. Не глядя. — Приезжай, — сказал Хён. Она поехала. Хён ждал её в переулке. Она шла по узкой улице, обходя лужи, которые блестели под редкими фонарями. Где-то за спиной хлопнула дверь. Где-то вдалеке завыла собака. Она не оборачивалась. Он стоял под фонарём, прислонившись к стене. В руке дымящаяся сигарета, красный огонёк мигал в темноте. Увидел её, улыбнулся своей яркой, слишком яркой улыбкой. — Долго ты, — сказал он. Не зло. Просто констатировал. Она не ответила. Подошла ближе. Руки дрожали. Она сунула их в карманы, чтобы он не заметил. — Держи, — Хён протянул маленький пакетик. — Новая партия. Сильная. Пакетик был завязан плотным узлом, тугим. Внутри переливался белый порошок, блестел под жёлтым светом фонаря. Она взяла. Не спросила, что это. Не спросила, сколько. Не спросила, откуда. — Только осторожно, — сказал Хён. — Это не прошлая дрянь. Она огляделась. Переулок был пустым. Грязные стены, облупившаяся краска, мусорные баки у стены. Один из них был новее пластиковый, зелёный, с плотной крышкой. Она насыпала порошок на крышку. Белая дорожка блеснула под фонарём, как маленькая смерть. Вдохнула. Горьковато. Металлический привкус на языке. Глаза защипало, нос обожгло. Она зажмурилась, потом открыла. Сначала стало легко. Слишком легко. Мир поплыл, фонари растянулись в жёлтые полосы, асфальт закачался под ногами. Стены переулка стали мягкими, будто картон. Она прислонилась к одной холодной, шершавой. Она не помнила, когда Хён ушёл. Не помнила, что он сказал на прощание. Может быть, звони. Может быть, удачи. Может быть, ничего. Потом стало тяжело. Голова взорвалась острой болью, как удар ножом. В ушах громко зашумело, как водопад, как поезд, который прошёл в двух сантиметрах от лица. Она не слышала ничего, кроме этого шума. Потом почувствовала тепло. Тёплую, густую, солёную жидкость, которая потекла из носа. Потрогала, пальцы стали красными. Кровь. Яркая, почти чёрная в темноте переулка. Она хотела позвать на помощь, но никого не было. Или ей только показалось. Она не знала. Память путалась, мысли разбегались, как тараканы на свету. Ноги подкосились. Она упала на колени резко, больно. Потом на бок, прижавшись щекой к холодному асфальту. Он был шершавым, мокрым, пах сыростью и бензином. Кровь текла по губе, по подбородку, капала на землю. Она слышала, как капли ударяются о камень. Кап, кап, кап. В голове пустота. Не та, которая болит. Та, после которой ничего нет. Ни мыслей, ни страха, ни памяти. Только темнота. Она закрыла глаза. Асфальт был холодным. Жёлтый фонарь мигал, тусклый, умирающий. Она не знала, останется ли здесь навсегда или кто-то найдёт её. Не знала, хочет ли, чтобы нашли. Не знала, хочет ли, чтобы не нашли. Просто лежала. И ждала. Тишина. Кровь капала на асфальт. Кап. Кап. Кап. Потом ничего. Джухун возвращался с работы. Поздно. Устал так, что ноги гудели, а голова была пустой, но не той спасительной пустотой, которую он иногда ловил между мыслями, а тяжёлой, давящей, как после долгой болезни. Под мышкой он держал старую папку с тестами, которые проверял в аудитории и так и не закончил. Решил взять с собой, чтобы доделать дома. Красная обложка была потрёпанной, уголки облупились, резинка, которая держала листы, давно потеряла упругость. Он свернул в переулок, короткий путь к дому. Всегда сворачивал здесь, когда темнело. Узкий, с облупившимися стенами, с мусорными баками у глухой стены. Пахло сыростью и кошками. Фонарь в конце переулка мигал то горел тусклым жёлтым, то гас, то снова вспыхивал. Он шёл не спеша, смотрел под ноги, обходил лужи. Мысли были далеко о тестах, о завтрашнем уроке, о том, что нужно купить продуктов. Он почти прошёл переулок, когда что-то заставило его замедлить шаг. Тень у стены. Чужая фигура на асфальте. Сначала он подумал мусорный мешок. Или чья-то забытая куртка. Фонарь мигнул и в жёлтом свете он увидел светлое пятно. Рубашка. Белая. Льняная. Он подошёл ближе. Ещё шаг. Ещё. И узнал её. Юи лежала на асфальте, лицом вверх. Все было в крови, асфальт и одежда. Красные пятна расплывались по груди, по рукавам, по животу. Они росли, сливались друг с другом, превращая светлую ткань в бурую, страшную. Сердце провалилось куда-то вниз. Папка выпала из его рук. Ударилась об асфальт, раскрылась, и листы тестов разлетелись по переулку белые, чистые, на мокром камне, под мигающим фонарём. — Юи! — крикнул он. Не ответила. Только браслеты звенели. Он упал на колени рядом с ней. Асфальт был холодным, шершавым, впивался в джинсы. Он не чувствовал. Потрогал её шею пальцы дрожали. Пульс был. Слабый, неровный, но был. Лицо бледное, губы синие. Из носа всё ещё текла кровь тонкой струйкой, уже не такая сильная, как раньше. Она запеклась на подбородке, на шее, на воротнике рубашки. — Юи, — повторил он, тише. — Слышишь меня? Ресницы дрогнули. Но глаза не открылись. Он подхватил её на руки. Тяжёлую, безвольную. Она была худой, слишком худой, он чувствовал каждую косточку под тканью рубашки. Голова упала ему на плечо, волосы рассыпались. Браслеты звякнули громко, резко, в тишине переулка этот звон разлетелся эхом. Он пошёл к себе. Дом был рядом через двор, через арку. Шаги гулко отдавались по асфальту. Он нёс её и боялся. Боялся, что она не дышит. Боялся, что она умрёт у него на руках прямо здесь, в этом переулке, под мигающим фонарём. Боялся, что не успеет донести, не успеет открыть дверь, не успеет положить на диван. Он сжимал её крепче, прижимал к себе. Рубашка пахла кровью и чем-то ещё может быть, той самой сыростью, которая была в переулке. Может быть, смертью. — Не умирай, — прошептал он. — Пожалуйста. Ветер срывал листья с деревьев. Они кружились в воздухе, падали на землю. Он шёл вперёд. Не останавливался. Потому что, если остановится упадёт. А падать сейчас было нельзя. Не с ней на руках. Он положил её на диван. Вытирал кровь, ждал, когда она очнётся. Сидел рядом, держал за руку. Ночь тянулась бесконечно. Он положил её на диван. Осторожно, как будто она могла разбиться. Как будто она уже разбилась. Голова коснулась подушки, наволочка была из мягкой ткани, потерявшей цвет, которая пахла пылью и чем-то ещё, может быть, тем самым дымным чаем, которым пахло от его одежды. Лицо бледное, губы синие. Рубашка была в крови. Красные пятна расплывались по груди, по рукавам, по животу. Кровь уже начала подсыхать, стала бурой, почти чёрной по краям. Ткань прилипла к телу. Браслеты врезались в запястья, оставив красные следы, кожа под ними была влажной, раздражённой. Они больше не звенели. Молчали. Как и она. Джухун принёс воду, старый тазик, пластмассовый, белый, чистую тряпку, мягкую, из тех, что лежали в шкафу на случай, если придётся вытирать пыль. Он опустил тряпку в воду, отжал. Пальцы дрожали. Вода была холодной, не заметил, не почувствовал. Начал вытирать кровь. Сначала с щеки, с подбородка, с уголка губ. Кровь была липкой, тёплой, размазывалась по бледной коже. Он вытирал медленно, осторожно, боясь сделать больно. Потом шею, ключицы, край воротника. Ткань тряпки становилась розовой, потом красной. — Юи, — шептал он. — Очнись. Пожалуйста. Она не отвечала. Только грудь поднималась и медленно опускалась, слишком медленно. Он сидел рядом, на полу, прислонившись к дивану. Взял её за руку холодную, тонкую, с браслетами, которые больше не звенели. Кожа на запястье была липкой от крови. Он не отпускал. Смотрел на её лицо. Бледное, уставшее, с тенями под глазами, которые стали глубже за последние недели. Ресницы чёрные, длинные. Губы синие, потрескавшиеся. — Что ты делаешь? — прошептал он. — Что ты с собой делаешь? Ответа не было. Он ждал. Минуту. Две. Десять. Считал про себя, чтобы не думать о страшном. Раз, два, три. Четыре, пять, шесть. Потом её пальцы дрогнули. Сначала чуть-чуть он подумал, что показалось. Потом сильнее, пальцы сжали его ладонь. Она открыла глаза мутные, непонимающие. — Джухун? — прошептала она. Голос сел, хриплый, как будто она не пила воду несколько дней. — Я здесь, — сказал он. — Я здесь. Она смотрела на него. Потом на свои руки в крови. Потом на его руки тоже в крови. Красные разводы на пальцах, на ладонях, под ногтями. — Что случилось? — спросила она. — Ты упала в обморок, — сказал он. — В переулке. Я нашёл тебя. Она молчала. Смотрела на потолок чужой. Потом снова на него. — Ты вся в крови, — сказал он. — Из носа. Она потрогала лицо, пальцы стали красными. Кровь уже запеклась, но под пальцами снова стала тёплой, липкой. — Я… — начала она. — Не надо, — сказал он. — Не сейчас. Она замолчала. Он сидел рядом, держал её за руку. Не отпускал. Браслеты на её запястье молчали. Только их дыхание её редкое, слабое, его частое, нервное. В комнате было тихо. За окном уже совсем стемнело. Фонари зажглись, и жёлтый свет падал на пол полосами. Юи смотрела в потолок. Чужой потолок. Чужая комната. Но он был рядом. Рука в его руке. Тёплая. Живая. — Прости, — прошептала она. Голос сломался на середине слова. — Не извиняйся, — сказал он. — Просто останься здесь. На сегодня. Она кивнула. Слабо, чуть заметно. Она осталась. Утром она проснулась на его диване. Он сидел на полу, не спал всю ночь. Смотрел на неё. Она проснулась на его диване. Светило солнце яркое, жёлтое, чужое. Лучи пробивались сквозь щели в шторах, ложились на пол золотистыми полосами, выхватывали из полумрака пылинки, которые танцевали в воздухе. Она не помнила, когда в последний раз видела утро таким слишком светлым, слишком чистым. Рубашка была снята. Он накрыл её пледом тёмно-синим, мягким, с бахромой по краям. Под щекой подушка, от которой пахло дымным чаем и чем-то ещё, чем-то его. На столе стояла кружка с чаем. Белая. С отбитым краем. Та самая. Пар уже не поднимался, чай остыл. Но она всё равно смотрела на него и не могла отвести взгляд. Джухун сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Не на диване, но рядом, на полу. Ноги вытянуты, руки на коленях. Он не спал. Это было видно по красным глазам, с припухшими веками. Смотрел на неё. — Ты не спал? — спросила она. Голос хриплый, слова выходили с трудом. — Нет, — сказал он. Она села. Голова кружилась, комната поплыла перед глазами, стены накренились, потом выровнялись. В носу запеклась кровь, она чувствовала корку, которая стягивала кожу при каждом вдохе. — Я… — начала она. — Не надо, — сказал он. — Не говори ничего. Она замолчала. Он смотрел на неё. Не отводил взгляд. В его глазах не было ни жалости, ни страха только тихая, тяжелая усталость. — Я не буду тебя останавливать, — сказал он. — Я не могу. Но я буду рядом. Всегда. Она смотрела на него. На его лицо уставшее, бледное, с тёмными кругами под глазами, которые стали ещё глубже за последние дни. Щетина он не брился, наверное, забыл. Или не хотел. Он тоже не спал. Он тоже страдал. Она видела это по его рукам, которые лежали на коленях неподвижно, но кончики пальцев чуть заметно дрожали. — Почему? — спросила она. — Почему ты не уходишь? Голос сорвался на полуслове. Она ненавидела этот дрожь. — Потому что я люблю тебя, — сказал он. Просто. Без пафоса. Без красивых слов. Просто люблю. Она не ответила. Не могла. Слова застряли в горле колючие, горячие, готовые сорваться. Я не заслужила. Ты ошибаешься. Я тебя погублю. Она не сказала ничего. Только смотрела на него. На его нечитаемое выражение лица, но с местом, где броня истончилась. На глаза, в которых она видела что-то, чего раньше не замечала. Браслеты лежали на тумбочке, запястья были голыми, бледными, почти прозрачными. Она смотрела на свои руки. Он смотрел на неё. В комнате было тихо. Только их дыхание. Только солнечный свет, который полз по полу, подбираясь к её босым ногам. Она не заслужила этих слов. Но он сказал. И она не могла уйти. Не сейчас. В аудитории было светло. Солнце било в окна, ложилось на парты золотистыми прямоугольниками. Студенты писали тест, кто-то задумчиво грыз ручку, кто-то быстро строчил, кто-то смотрел в потолок. Обычный день. Обычный класс. Джухун сидел за столом, смотрел в окно. Не видел ни неба, ни деревьев. Видел её бледное лицо, в крови. Губы синие. Браслеты, которые звенели, когда он нёс её домой. Он моргнул. Наваждение прошло. Он взял стопку работ. Красная ручка в пальцах та самая, с которой он почти не расставался. Начал проверять. Первая работа. Чужой почерк крупный, неровный, с ошибками. Галочка. Пятёрка. Вторая аккуратный, но безликий. Галочка. Четвёрка. Третья с помарками, но старательная. Галочка. Тройка. Потом увидел её почерк. Аккуратный, почти каллиграфический. Строчки ровные, буквы наклонены одинаково, она всегда старалась, когда писала для него. И на полях иероглифы. Маленькие, почти незаметные, если не присматриваться. Те самые, которые она рисовала, когда думала, что он не видит. Он видел. Всегда видел. Он смотрел на её почерк. На строчки. На иероглифы дом, чай, тишина. На то, как ровно выведена каждая буква. На то, как она старалась. Пальцы сжали ручку. Слишком сильно. Пластик хрустнул тихо, но отчётливо. Ручка сломалась. Красные чернила разлились по бумаге, по её работе, по аккуратным строчкам, по иероглифам. Яркие, алые пятна расплывались, заливая написанное, и он смотрел на них и не мог отвести взгляд. Студенты на заднем ряду подняли головы. Кто-то переглянулся. Кто-то прошептал не разобрать, шорох, как ветер за окном. Джухун не заметил. Он смотрел на красные пятна. Они были похожи на кровь. Ту самую, которую он вытирал с её лица. Ту, которая запеклась на её рубашке. Ту, которая капала на асфальт в переулке. Это кровь. Её кровь. Он смотрел и не видел ничего, кроме этих пятен. Потом встал. Стул скрипнул по линолеуму протяжно, жалобно. Кто-то из студентов поднял руку, но он не заметил. Вышел в коридор. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. В коридоре было пусто. Холодно. Свет ламп жёлтый, тусклый падал на линолеум неровными прямоугольниками. Пахло дезодорантом и пылью. Он прислонился к стене. Бетон был холодным, даже сквозь рубашку. Закрыл глаза. Внутри всё кричало. Мысли метались, как звери в клетке. Почему она, почему не я, почему я не могу её остановить, почему она не слушает, почему, почему, почему. Но снаружи тишина. Ни звука. Он не плакал. Не умел. Стоял, прислонившись к стене, и ждал, когда это пройдёт. Когда голоса внутри затихнут. Когда он снова сможет дышать. Не проходило. Он открыл глаза. Посмотрел на свои руки, на пальцах остались красные чернила. Они были похожи на кровь. Он не вытер их. Ему нужно было с кем-то говорить. Он написал Джеймсу. Они шли по аллее. Деревья уже начинали желтеть по краям, не все, только те, что стояли ближе к дороге. Ветер срывал первые листья, они падали на дорожку, шуршали под ногами, кружились в воздухе, как маленькие уставшие птицы. Солнце было низким, оно ещё не село, но уже не грело. Свет стал оранжевым, почти жидким, стекал по стволам деревьев, ложился на траву длинными тенями. Где-то вдалеке играла музыка, кто-то включил радио в машине, и звуки доносились приглушённо, как воспоминание. Джухун смотрел под ноги. На трещины в асфальте, которые расходились паутиной от корней деревьев. На листья, которые уже упали и теперь лежали неподвижно, вжавшись в мокрый камень. На свои ботинки, со следами вчерашнего дождя. Джеймс не торопил. Шёл рядом. Молчал. Ждал. В руке у него был бумажный стаканчик с кофе, купил его у входа в парк, и теперь кофе остывал, а он всё не делал глотка. — Она не останавливается, — сказал Джухун. Голос ровный, как всегда. Но в нём появилась тонкая трещина, как линия на стекле перед тем, как оно разобьётся. — Знаю, — сказал Джеймс. — Я говорил с ней. Рассказал всё. Про себя. Про таблетки. Про мать. — И что она? — Сказала, что попробует. — И не попробовала. — Нет, — сказал Джухун. — На следующий день я нашёл её в переулке. Лежала на асфальте. В крови. Без сознания. Джеймс остановился. — В крови? — переспросил он. Голос изменился, стал ниже, тише. Кофе в его руке чуть качнулся, но не расплескался. — Кровотечение из носа. Сильная доза. Она упала в обморок. Джеймс смотрел на него. Долго. Так долго, что ветер успел сорвать ещё несколько листьев, и они упали между ними, лёгкие, почти невесомые. Джухун стоял, не поднимая глаз. Смотрел на свои руки, которые держали её, пока она не пришла в себя. Которые вытирали кровь с её лица. Которые тряслись, когда он думал, что она не дышит. Крупные пальцы, длинные, с чёткими костяшками, руки преподавателя, руки, которые должны проверять тесты и писать на доске, а не вытирать чужую кровь в переулке. Что, если бы я не прошёл мимо? Что, если бы свернул в другой переулок? Что, если бы она осталась там одна на всю ночь? Он не хотел думать об этом. Но мысли лезли сами. — Ты не можешь её спасти, — сказал Джеймс. Не жестоко. Спокойно. Как констатируют факт. — Я знаю, — сказал Джухун. Голос сел. — Не можешь контролировать. Не можешь запретить. Не можешь быть с ней каждую секунду. — Я знаю. — Тогда чего ты хочешь? Джухун молчал. Смотрел на дорожку. На листья, которые шуршали под ногами. На свои руки, которые дрожали. Он сжал их в кулаки, ногти впились в ладони. Чего я хочу? Он хотел, чтобы она проснулась утром и не искала таблетки. Чтобы смотрела на него, а не сквозь. Чтобы смеялась по-настоящему, а не той неестественной улыбкой, от которой у него сжималось сердце. Чтобы её глаза не были пустыми. Чтобы она не врала. Чтобы она жила. — Чтобы она не умерла, — сказал он. Слова прозвучали глухо, почти шёпотом. Джеймс положил руку ему на плечо. Тяжёлую, тёплую. — Ты не сможешь её спасти, — сказал он. — Но ты можешь быть рядом, когда она решит спастись сама. — А если она не решит? Джеймс не ответил. Джухун закрыл глаза. В темноте под веками её лицо. Бледное, в крови. Губы синие. Браслеты, которые звенели, когда он нёс её домой. Волосы, прилипшие к щеке. Вес слишком лёгкий, почти невесомый. Что, если она умрёт? Что, если я не успею в следующий раз? Что, если я потеряю её так же, как потерял отца, навсегда? Он открыл глаза. Ветер срывал листья. Они кружились в воздухе, падали на землю. Один упал ему на плечо жёлтый, с чёрными прожилками. Он смахнул его, не глядя. — Ты справишься, — сказал Джеймс. — Что бы ни случилось. Джухун не ответил. Он не был уверен. Не был уверен ни в чём. В том, что она выживет. В том, что он сможет смотреть, как она умирает. В том, что не сойдёт с ума от страха. Они пошли дальше. По аллее. Молча. Рядом. Джеймс больше ничего не говорил. Не давил. Не утешал. Просто был рядом. Шагал в ногу, дышал в такт. Кофе в его руке давно остыл, но он всё ещё держал стаканчик, не отрывая пальцев. Джухун смотрел вперёд. На деревья, которые теряли листья. На небо, которое темнело. На дорожку, которая уходила вперёд, в никуда. Он пытался не думать о том, что будет, если однажды он не успеет. Не получалось. Но даже разговор с Джеймсом не помог. Пустота не отпускала ни её, ни его. Он думал, что та ночь что-то изменит. Сидел на полу в своей пустой квартире, смотрел на белую кружку с отбитым краем и повторял себе. Она одумается. Она поняла. Она больше не вернётся туда. Она думала так же. Лежала на его диване, укрытая пледом, смотрела в потолок и обещала себе. Больше никогда. Никогда. Но пустота вернулась. Через день. Не сразу, утро началось почти нормально. Она даже улыбнулась, когда Рин спросила как дела. Сказала нормально. Почти поверила. А потом тишина стала тяжелеть. Сначала она не заметила, просто подумала, что не выспалась. Потом слова в учебнике начали расплываться, мысли путаться, в груди появилось то самое пустое, тяжёлое чувство, которое она знала слишком хорошо. С каждым часом оно становилось громче. С каждым вздохом невыносимее. Пустота вернулась. Снова громкая, снова липкая. Она сидела на подоконнике в общежитии, поджав ноги, обхватив колени руками. За окном уже темнело, фонари зажглись, отбрасывая на асфальт жёлтые круги. Где-то внизу сигналила машина. Где-то смеялась компания студентов. Она не слышала ничего. Включала музыку. Громко, на полную, наушники дребезжали, басы дрожали в ушах. Не помогало. Звук был, а внутри пустота. Та самая, которую не затыкают чужие голоса. Она смотрела на телефон. Экран был чёрным. Хён не писал. Не звонил. Ему не нужно было напоминать о себе он знал, что она вернётся. Всегда знал. Пальцы чесались набрать номер. Короткий. Простой. Как кнопка, которая стирает всё. Не надо. Он просил. Он ждёт. Он поверил. Она убрала телефон. Не выдержала и часа. Достала снова. Нашла номер. Позвонила. — Приезжай, — сказал Хён. — Есть кое-что новенькое. Голос сонный, равнодушный. Он не спрашивал, как она. Просто приезжай. Она поехала. Взяла куртку, надела кеды, вышла в коридор. Рин не было, ушла к себе. Хорошо. Не пришлось врать. Автобус качал на поворотах. За окном проплывали чужие улицы, магазины, светофоры, люди с сумками. Она смотрела на своё отражение в стекле бледное, уставшее, с тенями под глазами. — Один раз, — прошептала она. Не поверила. Но ехала. Джухун ждал её в аудитории. Сидел за преподавательским столом, смотрел на дверь. Рядом лежала стопка тестов, которую он должен был проверить ещё вчера. Не проверял. Не мог. Она не пришла. Он ждал. Десять минут. Двадцать. Сорок. Смотрел на дверь, на ручку, на щель, из которой иногда пробивался свет из коридора. Каждый раз, когда в коридоре раздавались шаги, сердце подпрыгивало. Каждый раз не она. Он написал сообщение. Ты где? Не ответила. Экран погас. Он смотрел на него, ждал, что загорится снова. Не загорался. Он знал, где она. Знал и ничего не мог сделать. Сидел в тишине, сжимал телефон в руке, смотрел на дверь и ждал. Хотя знал, что она не придёт. Не сегодня. После пар он пошёл к её общежитию. Не на такси, не на автобусе, а пешком. Дорога заняла полчаса, но он не заметил. Шёл, смотрел под ноги, считал трещины в асфальте. Мысли были далеко в переулке, где она лежала в крови. В своей квартире, где она спала на его диване. Остановился у входа. Общежитие было старым, с облупившейся краской на дверях и вывеской, в которой не горели несколько букв. Внутри горел тусклый свет, лампы в холле, наверное, снова не поменяли. Он стоял, прислонившись к стене. Ждал. Ветер был холодным, пронизывал куртку насквозь. Небо серым, тяжёлым, будто налитым свинцом. Где-то вдалеке сигналила машина коротко, один раз. Где-то на верхнем этаже хлопнула дверь. Он ждал час. Потом второй. Смотрел на дверь, на ступеньки, на дорожку, ведущую к общежитию. Каждый раз, когда кто-то появлялся на горизонте, сердце подпрыгивало. Каждый раз не она. Потом увидел. Она шла по улице. Одна. Шаталась слегка, как будто ветер толкал её в плечо, а может быть, это ноги не слушались. Куртка синяя, огромная, та самая, в которой она ходила только в холода. Рукава свисали, закрывая пальцы. Браслеты звенели. Но не в такт, не ровно, а хаотично, нервно, как будто они тоже не знали, куда идти. Волосы растрёпаны, выбивались из-под капюшона. Лицо бледное, под глазами тени. Она смотрела под ноги, не поднимала головы. Она не заметила его. Прошла мимо в двух шагах. Её куртка задела его или ему показалось. Он хотел подойти. Сказать что-то. Позвать по имени. Спросить, где она была. Взять за руку. Но не двинулся. Боялся. Боялся, что если подойдёт она скажет оставь меня в покое. Или ничего не скажет просто пройдёт мимо, как сквозь пустое место. И тогда между ними снова вырастет стена. Та самая, которую они так долго рушили. Она прошла мимо. Не заметила. Толкнула дверь общежития, и та закрылась за ней с глухим стуком. Джухун стоял у входа, смотрел на закрытую дверь. На потёртую ручку, которой держались сотни студентов до неё. На жёлтый свет в холле, который просачивался сквозь щели. Внутри была пустота. Не та, которую он знал раньше, не та, что сжимала рёбра в тишине. Другая. Та, которая появляется, когда смотришь, как любимый человек уходит, и не можешь его остановить. Когда знаешь, что она идёт туда, откуда можно не вернуться. И ничего не можешь сделать. Он постоял ещё минуту. Может быть, две. Смотрел на дверь, на окна её комнаты, свет горел на втором этаже. Она там. С браслетами, которые звенели. С пустотой внутри. Потом развернулся и пошёл домой. Один. Шаги гулко отдавались на пустой улице. Ветер трепал волосы. Он не оборачивался. Знал, она не смотрит в окно. Но он больше не мог ждать. Не мог смотреть, как она себя убивает. Он сидел в своей пустой квартире. На кухне горел тусклый свет, одна лампа над столом, жёлтая, с абажуром. За окном уже стемнело. Тишина была такой плотной, что, казалось, её можно было потрогать. Он смотрел на белую кружку с отбитым краем, которая стояла на столе. Та самая. Чай в ней давно остыл. Он не пил. Просто смотрел. И понимал, если он ничего не сделает, она умрёт. Не может умереть. Не есть риск. Умрёт. В переулке, в чужой квартире, в своей комнате, не важно. Где-то. Когда-нибудь. Скоро. Он достал ноутбук. Открыл крышку. Экран засветился, отражая его бледное лицо, уставшее, с тёмными кругами под глазами. Открыл поиск. Пальцы дрожали, когда он набирал. Реабилитационная клиника, помощь зависимым, анонимное лечение. Буквы прыгали перед глазами, он перепечатывал несколько раз, потому что ошибался. Ссылки. Одна, вторая, третья. Названия, адреса, телефоны. Он сохранил несколько в закладки, смотрел на них, не читая. Закрыл ноутбук. Посидел. Секунду. Минуту. Не помнил. Потом открыл снова. Закладки были на месте. Он смотрел на них, и пальцы сами потянулись к телефону. Набрал номер. Длинный, с кодом города. Пальцы не слушались, пришлось нажимать дважды. — Алло? — сказал голос на том конце. Женский, спокойный, профессиональный. Голос человека, который слышал такие звонки сотни раз. — Здравствуйте, — сказал Джухун. Голос сел, он прокашлялся. — У меня к вам вопрос. Моя… — он запнулся. Слово застряло в горле. — Моя девушка. Она принимает. Я не знаю, как ей помочь. Он не знал, откуда взялось это слово. Моя девушка. Он никогда так её не называл. Она не была его девушкой в обычном смысле. Они не назначали свиданий. Не говорили я люблю тебя друг другу. Но сейчас это слово пришло само. Потому что кто она? Студентка, к которой он не должен был испытывать чувства? Подруга, с которой он почти не разговаривал о личном? Или человек, которого он боялся потерять больше всего на свете? Ему ответили. Спокойно, ровно. Сказали, что принять могут, если она сама захочет. Что насильно нельзя. Что он может только предложить. И ждать. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. Всего доброго. — Всего доброго. Он положил трубку. Смотрел на телефон. Экран погас. В черном стекле отражался его собственный взгляд уставший, почти пустой. Если она не захочет, что тогда? Он не знал. Он сидел, сжимая телефон в руке, и смотрел на кружку с отбитым краем. Белую, с трещиной, которая шла от края вниз тонкая, почти незаметная, если не присматриваться. Он присматривался. Что, если она не захочет? Он не знал. И это было страшнее всего. На следующий день он пришёл к ней в общежитие. Не звонил, просто постучал. Костяшками пальцев три раза, негромко. Ждал. За дверью было тихо. Потом шаги, медленные, тяжёлые. Дверь открылась. Юи стояла на пороге. В старой растянутой футболке с выцветшим принтом когда-то она была синей, а теперь стала серой, почти бесцветной. Волосы растрёпаны, лицо бледное. Под глазами тени, такие глубокие, будто она не спала не одну ночь. Джухун смотрел на неё. И заметил. На её руках, чуть выше запястий, там, где обычно браслеты закрывали кожу следы. Тонкие, красные, некоторые уже заживали, превращаясь в бледные полосы, другие свежие, ещё не затянувшиеся. Они шли вдоль вен, пересекались, переплетались. Не глубокие, не порезы. Другое. Следы от браслетов? Нет. Он знал, как выглядят следы от браслетов. Это было не то. — Зачем ты пришёл? — спросила она. Не зло. Устало. Голос тихий, без привычной громкости. — Можно войти? — спросил он. Она помедлила. Потом отступила на шаг, пропуская его. Он вошёл. Комната была маленькой. На стене карта мира, старая, с потрёпанными краями. На подоконнике пустые пачки чипсов. На стуле гора одежды. Юи села на кровать, обхватила колени руками. Не смотрела на него. Он сел рядом. Не близко, на расстоянии вытянутой руки. Матрас прогнулся под его весом, она чуть качнулась, но не подвинулась. — Я нашёл клинику, — сказал он. — Реабилитационный центр. Там помогают людям… таким, как ты. — Таким, как я? — переспросила она. Голос дрогнул на середине слова. — Таким, кто не может остановиться сам. Она молчала. Смотрела на свои руки. На браслеты, которые лежали на запястьях неподвижно. На пальцы, которые теребили край одеяла. — Я не хочу, — сказала она. — Знаю, — сказал он. — Я знаю, что ты не хочешь. Но если ты не поедешь, ты умрёшь. Слова повисли в воздухе. Тяжёлые, как камень. Она вздрогнула чуть-чуть, незаметно, но он заметил. Юи подняла голову. Посмотрела на него. — Ты не можешь меня заставить, — сказала она. — Не могу, — сказал он. — Но я прошу. В первый и последний раз. Она смотрела на него. На его лицо. В глаза, в которых была боль. Не та, которую он прятал за спокойствием. Настоящая. Открытая. Он не скрывал её сейчас. — Я подумаю, — сказала она. Он кивнул. Встал. Кровать скрипнула, когда он поднялся. — Я не тороплю, — сказал он. — Но долго ждать не могу. У тебя нет времени. Он вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. В коридоре стихли шаги. Юи осталась одна. Сидела, смотрела на пустую стену. На карту мира. На разноцветные булавки. Мечты, которые когда-то казались такими важными. Она умрёт. Если не поедет. Она не знала, хочет ли она жить. Но знала, что он хочет, чтобы она жила. Она думала два дня. Два дня не брала трубку. Два дня не отвечала на сообщения. Два дня сидела в общежитии, смотрела в потолок. В голове крутились его слова. Если ты не поедешь, ты умрёшь. Она знала, что это правда. Знала, что не может остановиться сама. Знала, что каждая новая доза приближает её к краю. Но страх был не перед смертью. Смерть не пугала. Пустота внутри пугала больше. Та, которая останется, даже когда она перестанет дышать. А ещё пугал он. Его глаза, когда он смотрел на неё. Его голос, когда он сказал. Я прошу. В первый и последний раз. Если она поедет, он будет ждать. Если не поедет, он будет смотреть, как она умирает. Она не знала, что хуже. Она думала о клинике. О белых стенах, о чужих людях, о том, что придётся говорить, рассказывать, вспоминать. О том, что не будет таблеток. Не будет лёгкости, которая приходила на время. Останется только пустота. И она сама. Я не справлюсь. Я сорвусь. Я сбегу. Я не такая сильная, как он. Но потом вспоминала его лицо. И боль в глазах, которую он не прятал. Он не заслужил этого. Он не заслужил смотреть, как я умираю. Встала. Подошла к окну. Фонари горели жёлтым, тусклым светом. Где-то вдалеке сигналила машина. Где-то смеялась компания студентов. Если я поеду. Я, может быть, выживу. Если не поеду умру точно. Она не знала, хочет ли жить. Но знала, что он хочет, чтобы она жила. Этого было достаточно. Она взяла телефон. Нашла его номер. Пальцы дрожали, когда она нажимала на вызов. Гудки. Один. Два. Три. — Алло? — сказал он. — Хорошо, — сказала она. — Я поеду. Он приехал через час. Не звонил, просто постучал. Дверь открылась сразу, будто она ждала. Стояла на пороге с рюкзаком в руке, уже готовая. В той же растянутой футболке, в старых джинсах, в кедах, которые помнили лучшие времена. Браслеты на запястьях молчали. Они вышли на улицу. Сеул встречал их шумом, машины сигналили на перекрёстке, где-то играла музыка, кто-то громко разговаривал по телефону. Обычный день. Обычный город. Юи смотрела на знакомые улицы и не знала, увидит ли их снова. По дороге в клинику Джухун молчал. Держал её за руку. Не отпускал. Пальцы у него были тёплые, сухие, уверенные. Она смотрела на его руку, на свои пальцы, которые лежали в его ладони, и пыталась запомнить это чувство. — Я буду ждать, — сказал он. — Сколько понадобится. — А если я не вылечусь? — спросила она. Голос тихий, почти шёпот. — Буду ждать всё равно. Она не ответила. Просто смотрела в окно. За стеклом проплывали чужие улицы, магазины, светофоры, люди с сумками. Она не запоминала их. Не хотела. Клиника была белой. Чистой. Здание стояло в глубине участка, окружённое невысоким забором. Внутри тишина. Не та, от которой она бежала. Не громкая, не липкая. Другая. Спокойная. Как вода в закрытом колодце. Как больничная палата перед операцией, когда уже ничего не болит, но ты знаешь, что будет больно. Потом. Юи стояла у входа, сжимала лямку рюкзака. Пальцы побелели. Браслеты не звенели, сняла их перед выходом, положила в карман. Без них она чувствовала себя голой. Уязвимой. Живой. — Я боюсь, — сказала она. — Я знаю, — сказал Джухун. — Но ты сможешь. Она посмотрела на него. В последний раз. На его лицо, в глаза, в которых была надежда. Такая хрупкая, что он, наверное, сам боялся в неё верить. — Поцелуй меня, — сказала она. — На прощание. Он наклонился. Поцеловал её в лоб. Легко, почти невесомо. Губы сухие, тёплые. Она закрыла глаза на секунду. — Это не прощание, — сказал он. — Ты вернёшься. Она не ответила. Повернулась и пошла к двери. Шаг. Второй. Третий. Браслеты в кармане молчали. Джухун стоял, смотрел ей вслед. Она не оборачивалась. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Он остался один. Стоял, смотрел на белую стену, на табличку с номером, на потёртую ручку, которую держали сотни людей до неё. — Вернись, — прошептал он. Ветер унёс слово. Он пошёл к выходу. Один. Без неё. Ночь. Квартира Джухуна. Лампа на кухне не горела он не включал свет с тех пор, как вернулся. Только уличные фонари отбрасывали на пол жёлтые прямоугольники, разрезанные шторами на неровные полосы. В комнате было тихо. Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Холод проникал сквозь рубашку, но он не чувствовал. Ноги вытянуты, руки на коленях. Кружка с чаем стояла рядом белая, с отбитым краем. Та самая. Чай давно остыл. Он не пил. Просто смотрел на неё. Потом поднял глаза. Смотрел в потолок. Белый. Без трещин, без пятен, в этом доме недавно делали ремонт, стены были свежими, гладкими, чужими. В голове одна мысль. Одна картинка. Она лежит на асфальте в переулке. Белая рубашка в крови. Губы синие. Браслеты звенели, даже когда она была без сознания. Что, если она не вылечится? Что, если она сорвётся там? Что, если она решит не возвращаться? Вопросы приходили без спроса, липкие, тяжёлые, как та пустота, которую он знал слишком хорошо. Он не отгонял их. Не мог. Он закрыл глаза. В темноте под веками её лицо. Живое. Улыбающееся. То, каким оно было раньше, до всего этого. До таблеток. До записок. До пустоты. Как она смеялась в кафе, запрокинув голову, когда Рин сказала что-то смешное. Как пила зелёный чай, обжигаясь, и морщилась, но всё равно пила. Как сидела на первом ряду, сжимая ручку, и злилась. Что, если я потеряю её навсегда? Он открыл глаза. Встал. Колени хрустнули. Подошёл к окну. За стеклом ночной город. Огни жёлтые, белые, красные. Машины, которые ползли по улицам, как светлячки. Люди, которые жили своей жизнью и не знали, что здесь, в этой пустой квартире, кто-то ждёт. Смотрит в окно и не видит ничего, кроме темноты. Он не знал, вылечится ли она. Не знал, вернётся ли. Не знал, сколько придётся ждать месяц, год, десять лет. Знал только одно, он будет ждать. Сколько понадобится. Он сел на пол. Снова. Прислонился к стене. Взял кружку. Сжал её в руках. Фарфор был холодным, гладким. Скол царапал пальцы. — Юи, — прошептал он. — Возвращайся. Пожалуйста. Голос в пустой квартире прозвучал глухо, неестественно. Словно не он говорил, а кто-то другой. Чужой, который забрался в его дом и теперь шепчет в темноту. Ответа не было. Только тишина. Та самая, которую он когда-то боялся. Которая теперь стала его единственным спутником. Но в этой тишине была надежда. Тонкая, хрупкая, как та кружка с отбитым краем. Которая ещё держалась, хотя могла разбиться в любой момент. Он сидел на полу, сжимал её в руках и ждал. Знал, что она вернётся. Должна.