Глава 11. Всё, что он не сделал тогда.

Селена проснулась с першением в горле. Сначала ей показалось, что это от вчерашнего ветра - они слишком долго простояли на террасе после уборки, солнце обмануло их своим теплом, а воздух был всё ещё сырым и холодным после шторма. Она села на диване, поморщилась от боли в висках и попыталась сглотнуть. Горло отозвалось сухим, царапающим спазмом, как будто внутри застрял песок. Осторожно, чтобы не разбудить Джастина - он снова уснул в кресле, хотя она предлагала ему лечь на диван, а ей уйти в спальню, - она встала и прошла на кухню. Налила воды из чайника, сделала глоток. Больно. Ещё глоток. Ещё больнее. Она прижала ладонь ко лбу - кожа была горячей, слишком горячей для обычного утра. Простуда. Самая обычная, банальная простуда, которая случается со всеми, кто попадает под дождь, нервничает, не спит ночами и ест консервы вместо нормальной еды. Ничего серьёзного. Но достаточно, чтобы испортить и без того странный день. Она вернулась в гостиную и села на диван, поджав ноги. В доме было тепло - свечи, горевшие всю ночь, нагрели воздух, а может, просто шторм унёс с собой холод и оставил взамен сырую, но мягкую тишину. Она натянула плед до подбородка, чувствуя, как её начинает знобить. Мелкая дрожь пробегала по телу волнами - то отпустит, то снова скрутит. Джастин зашевелился в кресле, открыл глаза и посмотрел на неё. Сонный взгляд скользнул по её лицу, задержался на секунду дольше обычного, и она увидела, как он нахмурился - той самой быстрой, мгновенной хмуростью, которую она помнила с прежних времён. Так он хмурился, когда замечал что-то, что ему не нравилось. - Ты бледная, - сказал он вместо «доброго утра». - Спасибо за комплимент. - Я серьёзно. - Он поднялся с кресла, подошёл ближе и, не спрашивая разрешения, приложил ладонь к её лбу. Рука была прохладной после сна, и Селена на секунду прикрыла глаза - прикосновение было таким знакомым, что у неё защемило где-то под рёбрами. - У тебя жар, - констатировал он, убирая руку. - Когда ты успела? - Дождь, ветер, мокрая одежда. Я вообще удивлена, что ты не слёг. - У меня иммунитет как у дворовой собаки, знаешь же. - Он уже шёл к кухне. - Сиди. Я сделаю чай. И найду аптечку - где-то была, я видел, когда разбирал шкафы. - Со мной всё в порядке, - сказала она, но голос прозвучал неубедительно даже для неё самой. Горло саднило, и слова выходили хриплыми, сломанными. - Конечно, в порядке, - отозвался он из кухни. - Поэтому ты сидишь и дрожишь в прогретой комнате. Она не нашлась что ответить и просто откинулась на спинку дивана, натягивая плед до подбородка. Тело ломило, как после долгой тренировки, и каждое движение отдавалось тупой болью в суставах. Она закрыла глаза и стала слушать, как он возится на кухне - хлопают дверцы шкафов, звенит посуда, закипает чайник. И вдруг - совершенно неожиданно - этот звук ударил её не теплом, а памятью. Той осенью, за полгода до расставания. Лондон, октябрь. Она лежала в съёмной квартире в Мейфэре, одна, с температурой под сорок. За окном моросил дождь - мелкий, противный, лондонский, - а она не могла встать с постели уже второй день. Телефон молчал. Она отправляла ему сообщения - сначала спокойные: «Я заболела, но ничего серьёзного», потом - более откровенные: «Мне очень плохо, пожалуйста, приезжай», и наконец - отчаянные: «Пожалуйста». Он не отвечал. Позже она узнала, что он был в студии - записывал альбом и «отключился от мира». Она пролежала три дня одна. На четвёртый приехал Марк, вызвал врача, сидел рядом, пока ей ставили капельницу. Джастин появился на пятый день - с букетом цветов, которые она выбросила в мусорное ведро, не глядя, и с извинениями, которые она слушала молча, отвернувшись к стене. «Я не знал, что всё так серьёзно. Я думал, ты просто простудилась. Ты всегда говоришь „ничего серьёзного“, я привык тебе верить». «Я не должна просить тебя быть рядом, когда мне плохо, - сказала она тогда. - Ты должен быть рядом, потому что я тебе нужна. А если я не нужна, тогда зачем мы вообще?» Он не ответил. И это было началом конца. Селена открыла глаза. Воспоминание отступило, но оставило после себя горький осадок - как всегда бывает, когда старое предательство всплывает в самый неподходящий момент. Она смотрела на огонь от свечи и думала: почему сейчас? Почему именно сейчас, когда он рядом, когда он заботится, когда он говорит правильные слова, - она вспоминает то, что он не сделал тогда? - Держи. Джастин протянул ей чашку - не обычную, а её любимую из разбитого дома. Он, оказывается, сходил туда и забрал её вместе с гитарой. В чашке был чай с мёдом и лимоном - ровно такой, как она любила, ровно той температуры, чтобы не обжигать. Он помнил. Или просто так совпало. Она уже устала гадать. - И вот. - Он положил на журнальный столик градусник, упаковку таблеток и мокрое полотенце. - Температуру надо проверить. А эти таблетки всегда вожу с собой, они от горла, я их принимал в прошлом году, помогают. Полотенце - на лоб, если будет совсем плохо. - Ты помнишь, - сказала она, и это не было вопросом. - Что помню? - Всё. Чай. Мёд. Лимон. Температуру воды. Ты помнишь. Он помолчал, глядя на неё сверху вниз. - Я всё помню, Селена. Хорошее и плохое. Особенно плохое. - Я сейчас вспомнила Лондон, - сказала она и тут же пожалела. Слова вырвались раньше, чем она успела их остановить - возможно из-за температуры, из-за слабости, из-за того, что защитные барьеры, которые она выстраивала годами, сейчас были тоньше бумаги. Он замер. Она видела, как изменилось его лицо - не испуг, не злость, а что-то другое, похожее на тень, которая пробежала и спряталась. - Лондон, - повторил он глухо. - Я знал, что ты это вспомнишь. - Не могла не вспомнить. - Я был идиотом. Я был молодой, глупый, зацикленный на себе. Я думал, что ты вечно будешь рядом, что ты всегда простишь, что ничего страшного не случится, если я опоздаю на день или два. Я не понимал, что это не про опоздание. Это про то, что ты была одна. Больная. В чужой стране. И я не был рядом. - Я звала тебя, - сказала она тихо. - Я посылала сообщения. Я ждала. - Я знаю. - Он опустился на корточки рядом с диваном так, что его лицо оказалось на одном уровне с её. - Я прочитал их потом. Все. Десятки раз. И каждый раз мне было так стыдно, что я не мог дышать. Я хотел приехать, но было уже поздно. Ты уже не хотела меня видеть. - Я хотела, - сказала она, и голос дрогнул. - Я всегда хотела. Просто не могла больше просить. Он взял её руку - осторожно, словно боялся, что она отдёрнет. Она не отдёрнула. Его пальцы были тёплыми и сухими, и они сомкнулись вокруг её ладони с той бережностью, которую она помнила и в которую не могла поверить до конца. - Я здесь, - сказал он. - Сейчас. И я не уйду. Не потому, что мне некуда деться, не потому, что дорогу размыло, не потому, что нет света. Я здесь, потому что ты мне нужна. И если ты позволишь, я буду рядом столько, сколько ты захочешь. Не на день. Не на два. Всегда. Она смотрела на него и не знала, верить или нет. Часть её - та, что болела, дрожала и была уязвима, - хотела поверить. Другая часть - та, что помнила Лондон и сотню других городов, где она ждала его, - кричала: «Осторожно. Ты уже верила. Ты уже прощала. И что в итоге?» - Я хочу тебе верить, - сказала она наконец, смотря ему в глаза. - Но мне так страшно. - Я знаю. Мне тоже. Он всё ещё держал её за руку, и она не забирала ладонь. Так они сидели несколько минут - молча, слушая, как дождь барабанит по крыше и как ветер шевелит эвкалиптовые листья на разбитой террасе. День тянулся долго. Температура поднималась - к обеду градусник показал тридцать восемь и пять, и Селена чувствовала, как силы покидают её. Она лежала на диване, закутанная в два пледа, и проваливалась в короткий, рваный сон, из которого её выдёргивал то кашель, то озноб. Джастин не отходил. Он менял мокрое полотенце на её лбу, заваривал новый чай, следил за временем приёма таблеток. Один раз она проснулась от того, что он поправлял плед, подоткнув его под её босые ступни, и от этого простого жеста у неё защипало в глазах. - Ты не обязан, - прошептала она. - Обязан, - ответил он, не глядя на неё. - Я должен тебе этот день. И много других. К вечеру ей стало хуже. Так всегда бывает с простудой - днём ещё держишься, а к ночи тело сдаётся. Температура поднялась до тридцати девяти, озноб усилился, и она дрожала так, что зубы стучали. Джастин перенёс её в спальню - она не помнила, как это случилось, только ощущение сильных рук и запах его рубашки, - уложил в кровать, укрыл одеялом и сел рядом. - Может ещё одно полотенце? - спросил он. - Нет, - она покачала головой, и это простое движение отозвалось болью в висках. - Просто... не уходи. Он замер. - Не уходи, - повторила она, и голос её прозвучал так, как звучал много лет назад, - тонко, беззащитно, без маски. - Я не хочу быть одна. Пожалуйста. Он ничего не сказал. Просто снял обувь и лёг рядом - поверх одеяла, но близко, так близко, что она чувствовала тепло его тела. Он обнял её прямо вместе с коконом из пледа и одеяла, прижал к себе и стал гладить по голове - медленно, ритмично, как гладят детей, когда им страшно. - Я здесь, - сказал он тихо. - Я никуда не уйду. Спи. Она закрыла глаза и прислушалась к его дыханию - ровному, глубокому, спокойному. Он дышал, и это дыхание было как якорь, как ритм, под который её сердце постепенно замедлялось и выравнивалось. Она чувствовала, как его пальцы перебирают её волосы, и это прикосновение было лучшим лекарством из всех, что он дал ей за этот день. Ей всё ещё было страшно. Ей всё ещё помнился Лондон. Она всё ещё не понимала - это его забота настоящая или просто стечение обстоятельств: шторм, невозможность уехать. Но сейчас, в этом моменте, в темноте, в его руках, это было неважно. Важно было только то, что он здесь. Что она не одна. Что на этот раз он остался. И под этот ровный, спокойный звук - вдох, выдох, вдох, выдох - она провалилась в сон. Впервые за много лет - без сновидений, без криков, без старой боли, которая ждала её на границе между явью и забытьём. Просто сон. Просто покой. Просто он.