Глава 14. Погрешность в системе

Утренний технический ярус «Анабиоз-Центрального» встретил сотрудников монотонным, привычным гулом. Воздух здесь всегда был на пару градусов прохладнее, чем в жилых секторах, и пропитан озоном. Юнги двигался по коридору механически, шаг в шаг с Хосоком. Индикатор за его левым виском ухом, но пропущенная нейрокоррекция висела над ним невидимым, но ощутимым грузом. Отложенное уведомление о диагностике до сих пор мигало на периферии его личного терминала. — В секторе «Декомпрессия-4» сегодня внеплановый вывод, — произнес Хосок, не поворачивая головы. Его пальцы ловко перелистывали данные на прозрачном планшете. — Объект 409-Б. Пробуждение инициировано системой из-за скачка давления в гермокамере. — Год гибернации? — спросил Юнги. Голос прозвучал чуть более глухо, чем обычно. — 2105-й. Время масштабных тектонических сдвигов. По прогнозам биометрическая адаптация низкая. Юнги ничего не ответил. Перед глазами до сих пор стояли кадры из его сна — странная, невозможная для его века земля, мокрая от дождя, и чей-то чужой, но удивительно знакомый смех. Они вошли в декомпрессионный бокс. В центре комнаты, в облаке густого белого пара, шипела открывающаяся капсула. Стеклянный купол медленно откинулся вверх, освобождая место для манипуляций. На кушетке лежал мужчина лет тридцати. Его тело еще покрывала тонкая корочка био-геля, а пальцы рук судорожно сжимались в простыни. — Начинаем стандартный протокол, — Хосок подошел к панели управления. — Ввод первичного стабилизатора. Юнги шагнул к кушетке, чтобы зафиксировать датчики на запястьях пробужденного. И в этот момент мужчина открыл глаза. Это не было спокойным стандартным пробуждением. В его расширенных зрачках застыл дикий, неописуемый ужас. Человек судорожно глотнул воздух, его грудная клетка взмыла вверх, и из горла вырвался рваный, сиплый стон: — Сона… Где Сона?! Она была в третьем блоке! Мужчина резко дернулся, пытаясь сесть. Едва закрепившийся датчик с треском сорвался со стены бокса. Пробужденный слепо замахал руками, разбрызгивая остатки геля, его дыхание превратилось в сплошной, задыхающийся хрип. Он не видел стерильных стен, не видел докторов в белой форме — он всё еще был там, в своем разрушающемся 2105 году, под вой сирен и грохот рушащегося бетона. — Потеря ментального контроля, — ровно зафиксировал Хосок, даже не вздрогнув. Пальцы напарника без колебаний скользнули по сенсорному экрану. — Анализ: острый шоковый синдром. Фиксирую угрозу сердечно-сосудистой системе. Применяю седативный блок «Дельта-9» для принудительного отключения эмоционального отклика. На панели загорелся желтый шприц-инъектор. Этот препарат не просто успокаивал — он жестко, химатозным путем выжигал любую нейронную активность, связанную с паникой, погружая мозг в состояние эмоционального паралича. — Подожди, — вдруг сказал Юнги, сам не узнавая свой голос. Хосок замер. Его палец завис в миллиметре от сенсора активации инъектора. — Что? — Не нужно «Дельту». Препарат разрушит его когнитивные связи до того, как мозг успеет осознать реальность. Дай ему тридцать секунд. — Это нарушение протокола экстренной стабилизации, Юнги, — Хосок впервые за смену повернул к нему лицо. На нем не было злости или возмущения — только глубокое, недоумевающее изумление. — Пациент испытывает паническую атаку высшей категории. Уровень кортизола критический. Это разрушает его биосистему. — Он просто… испуган, — Юнги сделал шаг к бьющемуся в лихорадке человеку. Мужчина на кушетке снова попытался подняться, его губы дрожали, из глаз текли слезы, смывая засохшую соленую корку с лица: — Пожалуйста… где моя дочь? Скажите, что она проснулась… Юнги не должен был этого делать. Правила центра категорически запрещали физический контакт, не предусмотренный медицинскими манипуляциями, чтобы не провоцировать «лишний эмпатический резонанс». Но Юнги протянул руку и накрыл своей ладонью дрожащие, ледяные пальцы мужчины. Пациент вздрогнул. Впервые за эти минуты его хаотичный взгляд сфокусировался на лице Юнги. — Вы… вы в безопасности, — тихо произнес Юнги. Голос его едва заметно дрогнул, но он заставил себя смотреть прямо в глаза пробужденного. — Всё закончилось. Катастрофа позади. Мужчина судорожно вцепился в пальцы Юнги, словно это была единственная соломинка в тонущем мире. Его дыхание всё еще оставалось частым, но дикий, звериный ужас в глазах начал уступать место осознанию. Он почувствовал живое человеческое тепло. Не холодный металл манипуляторов, не стерильный пластик, а руку другого человека. — Она… выжила? — прошептал мужчина. — Мы проверим ее архив, — ответил Юнги, хотя знал, что не имеет права давать обещаний. — Но сейчас вам нужно дышать. Просто дышите. Спустя полминуты мониторы жизнедеятельности перестали издавать тревожный писк. Пульс пациента начал медленно выравниваться. Мужчина обессилено откинулся на подушку, всё еще не отпуская руку Юнги, пока лекарственный сон — естественный, а не химически навязанный — не закрыл его веки. Юнги медленно высвободил ладонь. На его пальцах остался влажный след от чужих слез. Он обернулся. Хосок всё так же стоял у панели управления, он не нажал на кнопку инъектора, но его планшет зафиксировал абсолютно всё. Взгляд Хосока был направлен не на пациента, а на чип Юнги, где отложенное уведомление о нейрокоррекции продолжало невидимо сигнализировать о сбое. — Твой сердечный ритм во время контакта поднялся до ста десяти ударов в минуту, — произнес Хосок. В его голосе не было обвинения, лишь сухая, пугающая констатация факта. — Ты проигнорировал протокол безопасности и вступил в несанкционированный эмоциональный контакт с объектом. — Человек успокоился без применения жесткой химии, Хосок. Процедура завершена успешно. — Уставшим тихим голосом произнёс Юнги. — Процедура завершена с отклонением от стандарта на четыре минуты, — Хосок закрыл файл пациента и сделал шаг к коллеге. — Ты меняешься, Юнги. Твой нейронный регулятор не справляется с нагрузкой. Ты ведешь себя странно уже долгое время, но я закрывал на это глаза. Теперь не могу, я обязан внести эту запись в дневной отчет для доктора Кима. Юнги ничего не ответил. За левым ухом снова возникла тупая, пульсирующая боль. Он посмотрел на свои пальцы — на них всё еще сохло чужое горе и чужая надежда. *** Вечер в жилой ячейке Юнги казался сгустившимся, тяжелым киселем. Система освещения плавно перешла в ночной режим, заливая комнаты полупрозрачным синим светом, Юнги так и не прикоснулся к ужину. Он сидел на краю кровати, смотря на собственные пальцы. На них уже давно высохла влага от чужих слез того пробужденного мужчины, но ощущение ледяной, судорожной хватки на запястье до сих пор не проходило. В голове гулом отзывался короткий разговор с Хосоком. Напарник не стал устраивать скандал, не повысил голос, но его планшет зафиксировал каждый сбой. «Я обязан внести эту запись в дневной отчет для доктора Кима». Юнги сжал виски руками. Под кожей отчетливо простукивал чип, словно маленькое механическое сердце, зашедшееся в аритмии. Что будет завтра? Сокджин не станет устраивать сцен. Он просто вызовет Юнги, покажет ему графики биомаркеров и спокойным тоном объявит о немедленной принудительной нейрокоррекции. Но страшнее всего было даже не это. Страшнее всего была комиссия. Если отчет Хосока запустит процедуру служебного расследования, специалисты по информационной безопасности перероют всю личную сеть Юнги. Они вскроют отложенные файлы, найдут зашифрованную папку с архивными видеодневниками 2103 года, сотрут их без возможности восстановления, а самого Юнги спишут со смены за грубое нарушение профессиональной этики. Чимина просто изымут из его жизни. Удалят, как поврежденный сектор на диске. — Нет, — тихо прошептал Юнги. Пальцы быстро активировали служебный терминал. Экран озарил его лицо бледным светом. Юнги зашел на общий сервер «Анабиоз-Центрального», намереваясь полностью стереть локальные копии дневников Пак Чимина, пока до них не добралась система контроля. Если файлов не будет в памяти терминала — комиссия ничего не найдет. Он вызвал корневой каталог. Строка за строкой Юнги выделял сохраненные записи — короткие видео с мыслями Чимина о грядущем конце света, его тихие рассуждения — и отправлял их в «мусор». Стирание завершено. Каталог опустел. Юнги уже собирался закрыть панель, когда замер. В самом низу реестра, за пределами основной папки Чимина, висел один-единственный незамеченный медиафайл. Метка даты указывала на то же утреннее время 2103 года — за пару часов до того, как, согласно внутренним протоколам центра, ударил первый сейсмический толчок. Но имя файла отличалось. Название содержало совсем другой цифровой индекс. Юнги нахмурился. Он помнил все файлы Чимина наизусть, но эту запись он видел ему впервые. Возможно, из-за отличия в названии, он просто не обращал на него внимания, однако это было самое последнее видео, загруженное из личной камеры, найденной в вещах объекта 1108. Пальцы Юнги зависли над сенсорным экраном. В углу панели мерцало отложенное уведомление о нейрокоррекции, в коридорах высотки глухо гудела вентиляция, а сердце в груди Юнги снова начало наращивать свой рваный, иррациональный ритм. Он медленно опустил палец и нажал: «Воспроизвести».