Трещины в глянце

Дом Малининых всегда дышал теплом, уютом и запахом домашней выпечки — полной противоположностью минималистичному пентхаусу Ильи. В гостиной горел мягкий свет, на стенах в рамках висели многочисленные медали детей, а на полках теснились фотографии, где две семьи были запечатлены вместе еще до отъезда Коллинзов в Европу. Сегодня этот дом стал ареной для встречи двух миров. Когда семья Коллинз переступила порог, Илья почувствовал, как воздух в прихожей наэлектризовался. Алина выглядела безупречно в шелковом платье цвета слоновой кости, но её лицо было неподвижным, как маска в венецианском музее. За обеденным столом молодых людей усадили рядом — традиция, которую родители свято соблюдали с их пятилетнего возраста. Малинин чувствовал тонкий аромат её парфюма и случайное тепло её плеча, когда они одновременно тянулись к приборам. Коллинз сидела неестественно прямо, едва касаясь еды, словно каждое движение было выверено подиумным шагом. — Ох, помнишь, Альберт, как эти двое в семь лет пытались построить плот в твоем бассейне? — Роман весело хохотнул, поднимая бокал, — Мы нашли их на середине, когда плот уже начал тонуть, а Илья орал, что он капитан, и отказывался покидать судно без своей «первой леди». Альберт Коллинз, мужчина с острым взглядом и такой же ироничной полуулыбкой, как у дочери, кивнул: — Да, Ром, те времена были проще. Тогда Аля не боялась испачкать платье и не проверяла состав соуса на наличие лишних калорий. Та едва заметно вздрогнула. Она аккуратно отложила нож и вилку, так и не притронувшись к аппетитному жаркому Татьяны. — Папа, времена меняются. Профессиональные стандарты требуют дисциплины, — ответила она ровным, сухим голосом. — Дисциплина — это прекрасно, дорогая, — он прищурился, в его голосе проскользнула едкая нотка, — Но ты сейчас похожа на экспонат из моего автопарка. Красиво, дорого, блестит, но под капотом будто пустота. Весь этот «миланский пафос»… Ты даже смеешься теперь по расписанию? В комнате повисла неловкая тишина. Татьяна обеспокоенно взглянула на Алину, чьи пальцы побелели от того, как сильно она сжала салфетку под столом. Илья почувствовал этот укол почти физически. Его бесило её поведение, но когда на неё нападал отец, в нем просыпалось древнее инстинктивное желание защитить «свою» девочку. — Она просто устала после съемок, мистер Коллинз, — вставил он, бросив на её отца вызывающий взгляд, — Модельный бизнес — это не прогулка по парку. Девушка посмотрела на парня. В её глазах на долю секунды мелькнуло удивление, смешанное с благодарностью, но она тут же отвела взгляд. Азалия Коллинз, всегда элегантная и мягкая, почувствовала, что обстановка накаляется. Как опытный преподаватель истории искусств, она знала, когда нужно сменить акценты. — Кстати, о красоте, — мягко начала она, накрывая руку мужа своей, — Мы сегодня с Алиной обсуждали влияние Возрождения на современную эстетику. Знаете, в Милане эта связь чувствуется на каждом шагу. Татьяна, твой десерт выглядит как натюрморт классической голландской школы. Такая композиция и цвет! Она принялась увлеченно рассказывать о символике в живописи, умело уводя разговор от личных претензий к вопросам высокого искусства. Роман и Татьяна с облегчением подхватили тему, расспрашивая о европейских музеях. Пока взрослые обсуждали галерею Уффици, Илья наклонился к Алине так близко, что его дыхание коснулось её виска. — Твой старик умеет бить под дых, да? — прошептал он. Она не повернула головы, но он увидел, как дрогнули её ресницы. — Он просто не понимает, что ту девочку нельзя вернуть, просто пощелкав пальцами, — так же тихо ответила она. — Я помогу тебе, — Илья накрыл её руку своей под столом. Она дернулась, собираясь отстраниться, но он не отпустил. Секунду она сопротивлялась, а затем её пальцы едва заметно расслабились. Это не было согласием, но это была первая капитуляция перед их общим прошлым. В этот вечер, среди звона хрусталя и рассказов об искусстве, Малинин понял: Коллинз не стала холодной по своей воле — её заморозило ожидание окружающих. И он был единственным, кто помнил, какая она на самом деле теплая. Обстановка за столом после едких замечаний Альберта оставалась натянутой, как струна перед обрывом. Алина сидела, словно застегнутая на все пуговицы своего невидимого футляра, а Илья чувствовал, что еще немного — и вечер превратится в формальную катастрофу. Тишину нарушил топот ног на лестнице. В столовую вбежала Лиза, его младшая сестра. Одиннадцатилетняя фигуристка, только что вернувшаяся с дополнительной тренировки, была полным антиподом «миланской» Алины: растрепанный пучок, спортивный костюм и глаза, горящие неподдельным восторгом. — Аля! Ты правда приехала! — она, проигнорировав все правила приличия, буквально влетела в пространство между стульями молодых людей, обнимая гостью за плечи. Девушка вздрогнула от неожиданности. Её тело по привычке напряглось, но когда она увидела её сияющее лицо, её плечи медленно опустились. Эта девочка всегда была для неё кем-то вроде маленького хвостика; когда они были детьми, её звёздный брат и она часто «нянчили» малышку, катая её на санках или строя крепости из подушек. — Привет, Лида, — её голос смягчился. Это была уже не та холодная сталь, которой она отшивала настойчивых студентов. В её интонации проскользнула забытая нежность, — Ты так выросла. Мама говорила, ты делаешь успехи на льду. — Стараюсь! Но Илья всё равно ворчит, что я не докручиваю прыжки, — та фыркнула, а затем, затаив дыхание, впилась взглядом в её платье, — Ты такая красивая. Прямо как с той картинки в журнале, что я вырезала. Слушай… мне очень нужен твой совет, — она уселась на край стула, преданно глядя подруге в глаза, — У нас в школе на следующей неделе осенний бал, но это не совсем бал, а просто вечеринка. Я хочу выглядеть круто, но не так, будто я очень старалась, понимаешь? Чтобы девчонки из секции обзавидовались, но пацаны не думали, что я вырядилась. Что мне надеть? Илья замер с вилкой в руке, наблюдая за реакцией Алины. Он ожидал сухого совета в духе «надень классику» или скучающего кивка. Но та сделала нечто удивительное. Она полностью развернулась к девочке, забыв о своей недоеденной порции и о колючем взгляде отца. — Так, давай подумаем, — она прищурилась, изучая лицо Лизы, — У тебя отличные скулы, Лиза, и очень яркие глаза. Если ты наденешь пышное платье, ты в нем потеряешься. Тебе нужно что-то дерзкое. Может, кожаная куртка поверх легкого шифонового платья? И обязательно грубые ботинки. Это создаст нужный контраст — ты будешь выглядеть хрупкой, но сильной. Как на льду. Та захлопала в ладоши, а Коллинз, глядя на её искреннюю радость, вдруг… рассмеялась. Это не был вежливый смешок светской львицы. Это был тихий, бархатистый смех, от которого у неё на щеках на мгновение появились те самые крошечные ямочки, которые Малинин помнил из детства. Она улыбнулась девочке — широко, открыто, поправляя выбившийся локон из её прически. Её глаза в этот момент перестали быть ледяными озерами; в них зажегся живой, теплый свет. В эту секунду «миланская ведьма» исчезла. Перед ней сидела старшая сестра, готовая делиться секретами. Илья смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. Его сердце пропустило удар. Вот она. Та самая Аля. Она не исчезла, не растворилась в миланских туманах и не погибла под вспышками фотокамер. Она просто заперла себя глубоко внутри, чтобы защититься от этого жестокого мира, где её ценили только как «экспонат». Но Лиза — маленькая, искренняя Лиза — смогла найти ключ к этой двери. «Она всё еще там, внутри», — пронеслось у него в голове, — «Под всем этим шелком, сарказмом и иронией. Она просто боится выйти наружу.» Малинин почувствовал прилив невероятной нежности и решимости. Если сестра смогла заставить её улыбнуться за пять минут, то он сделает всё, чтобы эта улыбка стала для Коллинз постоянной. Он больше не видел перед собой недосягаемую модель. Он видел свою Алю, которой просто нужно было напомнить, что здесь, дома, её любят не за обложки, а за то, какая она есть. — Видишь, Лизка, — подал голос парень, и его глаза встретились со взглядом девушки, которая еще не успела вернуть на лицо холодную маску, — Тебе повезло. У тебя лучший стилист в мире. Но не надейся, что это спасет тебя от завтрашней тренировки. Алина не отвернулась. Она посмотрела на Илью сквозь ресницы, и в её взгляде больше не было льда. Там было замешательство и что-то похожее на робкую надежду. Трещина в её броне стала еще шире. Вечер в доме Романа и Татьяны перетек в ту уютную стадию, когда тарелки пустеют, а разговоры становятся более глубокими и личными. Лиза, довольная советами подруги, убежала наверх примерять свои наряды, и за столом остались только взрослые и двое тех, кто когда-то делил все секреты на двоих. Алина, казалось, снова начала возводить свою невидимую стену. Она медленно помешивала чай, глядя в одну точку, словно стараясь мысленно перенестись обратно в Милан, подальше от нахлынувших детских воспоминаний. Но именно Милан стал темой, которая окончательно разрушила её оборону. Альберт поставил чашку на блюдце и, облокотившись на стол, внимательно посмотрел на Илью. В его взгляде больше не было едкости — только мужское уважение. — Знаешь, Илья, — начал он, и его голос зазвучал серьезно, — Мы ведь так и не поздравили тебя лично с твоим триумфом. Мы видели всё по телевизору, конечно, но… Это было невероятно. Парень слегка кивнул, привыкший к поздравлениям, но следующая фраза мужчина заставила его замереть с поднятым стаканом воды. — Хотя, кого я обманываю — «по телевизору», — он усмехнулся и бросил взгляд на жену, — Мы ведь были там, на олимпийской арене в Милане. В тот самый вечер, когда ты прыгнул свой исторический аксель. Мир для Ильи внезапно сузился до размеров этого стола. Вода в стакане едва заметно дрогнула. — Вы были там? — переспросил он, и его голос прозвучал неожиданно хрипло, — На трибунах? — Разумеется, — отозвалась Азалия, мягко улыбаясь, — Мы не могли пропустить такое событие, тем более в Италии. Мы сидели в седьмом секторе. Боже, Илюша, когда ты зашел на последний прыжок, я думала, эти двое просто раздавят мои руки — так сильно они в них вцепились от волнения. Парень медленно повернул голову к девушке. Она не двигалась. Её лицо, обычно бледное, сейчас пошло розовыми пятнами, а пальцы, сжимавшие ложечку, задрожали. Она смотрела на отца с таким безмолвным, острым укором, что воздух в комнате, казалось, зазвенел. Это был взгляд пойманного преступника. Взгляд человека, чью самую тщательно охраняемую тайну только что выставили на всеобщее обозрение. Илья чувствовал, как в груди разгорается пожар. Сердце действительно пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой. Всё это время в университете, в студии, на парковке она вела себя так, будто его жизнь её не касается. Будто он — просто наглый спортсмен из её далекого прошлого, о котором она забыла, как о старой игрушке. Но правда была другой. «Она была там», — эта мысль пульсировала у него в висках, заглушая голоса родителей, — «В моем самом главном городе. В мой самый главный вечер. Она не просто знала — она была рядом. Она видела мою боль, мой пот, мой триумф. Она переживала за меня.» Он вспомнил тот вечер в Милане. Ослепительный свет софитов, ледяную крошку под коньками и ощущение абсолютного одиночества перед прыжком. Если бы он знал тогда, что в седьмом секторе сидит Алина, сцепив пальцы до белизны в костяшках… прыгнул бы он еще выше? Девушка наконец отвела взгляд от отца и посмотрела на парня. В её глазах больше не было «холодного блеска». Там была уязвимость, почти страх и… признание. Она поняла, что больше не сможет лгать, по крайней мере — себе. — Папа преувеличивает, — выдавила она, пытаясь вернуть голосу ледяной тон, но он предательски дрогнул, — Это было просто светское мероприятие. Вся модная элита Милана была там. Это было… статусно. — Статусно? — Илья усмехнулся, но в этой усмешке не было дерзости. Только бесконечная нежность. Он подался вперед, заставляя её смотреть прямо на него, — Седьмой сектор — это не ложа для элиты, Алина. Это трибуны для тех, кто хочет видеть лед поближе. Для тех, кто хочет чувствовать скорость. Алина ничего не ответила. Она резко встала, извинившись, и вышла на террасу, оставив за столом озадаченных родителей. Он смотрел ей вслед, и внутри него пело торжество. Он нашел ту самую ниточку, за которую можно потянуть, чтобы распутать весь этот клубок её напускного безразличия. Она не забыла. Она всё еще была частью его мира, даже если пыталась убедить в обратном всю планету. Теперь он знал: «миланская ведьма» — это лишь роль. А за кулисами этой роли всё еще живет его Аля, которая болела за него на трибунах седьмого сектора.