Как в старые добрые

Ночной воздух был пропитан ароматом жимолости и остывающей земли. Алина стояла у перил террасы, сжимая их так сильно, что костяшки пальцев побелели. Признание отца выбило почву у неё из-под ног. Она чувствовала себя разоблаченной, лишенной своей главной защиты — легенды о том, что её жизнь в Милане была полностью отделена от его триумфа. Позади послышались тихие шаги. Она не оборачивалась, зная этот ритм. Илья подошел и встал рядом, нарочито лениво опершись локтями о перила. — Семнадцатый ряд, седьмой сектор, — негромко произнес он, глядя на темные силуэты деревьев, — Знаешь, я ведь чувствовал тогда, что кто-то смотрит на меня по-особенному. Думал, галлюцинация от нехватки кислорода. — Илья, замолчи, — выдохнула она, — Это ничего не значит. — Значит. Но мы не будем об этом спорить здесь, под присмотром родителей, — он внезапно выпрямился и хитро прищурился, — Поехали. Я отвезу тебя домой. Прямо сейчас. Коллинз подозрительно посмотрела на него. Его энтузиазм пугал и интриговал одновременно. Но желание сбежать от всезнающих взглядов родителей было сильнее. — Ладно. Поехали. Они ехали не в сторону её дома. Когда Порше свернул в сторону старого городского парка, она напряглась. — Куда ты меня везешь? Это не дорога к моему кварталу. — Потерпи, принцесса. Чемпионы не раскрывают тактику до начала проката, — ухмыльнулся Малинин. Машина остановилась у старой, покосившейся ограды городского катка — того самого, «дикого», где лед заливали вручную, и где они проводили каждую зиму своего детства. Сейчас каток был пуст, освещенный лишь парой тусклых фонарей, но лед, схватившийся первым морозцем, слабо поблескивал под луной. — Зачем мы здесь? — девушка вышла из машины, кутаясь в тонкий кашемировый палантин, — Здесь холодно и темно. Парень ничего не ответил. Он подошел к багажнику и с сухим щелчком открыл его. Когда он повернулся, в его руках были… коньки. Белые, поношенные, с чуть потемневшими лезвиями, но идеально начищенные. — Это мои коньки? — она ахнула, непроизвольно делая шаг вперед, — Откуда они у тебя? Я думала, мама их выбросила при переезде. — Я их забрал тогда. Сказал, что они мне нужны для… экспериментов по физике, — он подошел ближе, — Я знал, что ты вернешься. Или я приеду за тобой. Обувайся. — Нет! — она отступила назад, её голос снова стал резким, — Илья, посмотри на меня! На мне шелковое платье за пять тысяч долларов! У меня укладка, на которую ушло три часа! Я не собираюсь выходить на этот общественный лед и позориться. Это глупо и безответственно. — Позориться? — он усмехнулся, бросая коньки на заднее сиденье и делая решительный шаг к ней, — Ты боишься не платье испортить, Аля. Ты боишься, что лед напомнит тебе, кто ты на самом деле. — Я — модель Гуччи! — Хуючи, — передразнил он, — Ты — девчонка, которая прыгала двойной сальхов в тринадцать лет и смеялась, когда падала в сугроб. — Отойди от меня! — почти выкрикнула она, выставив ладони вперед. Прежде чем она успела возразить, Илья стремительно сократил расстояние. Одним мощным движением он подхватил её на руки. Алина вскрикнула, её туфли соскользнули с ног и остались на асфальте, а пальцы вцепились в его плечи. — Илья! Поставь меня на место! Ты с ума сошел! — она колотила его по груди, но он даже не пошевелился. Мышцы олимпийского чемпиона были твердыми, как скала. — Кричи сколько хочешь, здесь только мы и совы, — он уверенно зашагал к ледовому полю, — Платье мы почистим, прическу переделаем. Но сегодня ты вспомнишь вкус холодного воздуха. Малинин ступил на лед в своих кроссовках. Поверхность была скользкой, но его равновесие было идеальным. Коллинз затихла, прижавшись к нему. Она чувствовала его бешеное сердцебиение и тепло, исходящее от него. Страх перед испорченным имиджем медленно уступал место другому чувству — странному, давно забытому ощущению защищенности. — Илья… — тихо произнесла она, глядя на его волевой подбородок. — Тише, — он остановился в самом центре катка, под светом одинокого фонаря, — Просто послушай. Тишина такая же, как в Милане перед твоим выходом на подиум? Или здесь она… честнее? Девушка закрыла глаза, вдыхая запах льда. В этот момент она поняла, что её «холодный блеск» начал таять не от его слов, а от его рук, которые держали её так крепко, словно никогда больше не собирались отпускать. Парень победил. Снова. И на этот раз его наградой была не золотая медаль, а её тихий вздох на его плече. Тишина на старом катке была почти осязаемой. Свет полной луны превращал неровную ледяную поверхность в зеркало, отливающее серебром, а тени от высоких деревьев ложились на него длинными черными штрихами. Илья усадил Алину на покосившуюся деревянную скамью у края площадки. Он опустился перед ней на одно колено — поза, которая в любой другой ситуации выглядела бы как рыцарский жест, но сейчас была продиктована простой необходимостью. Малинин бережно начал надевать её старые коньки. — Лезвия всё еще острые, — негромко заметил он, затягивая шнурки, — Я следил за ними. Коллинз молчала. Она смотрела на его белобрысую макушку, на его сосредоточенное лицо, и чувствовала, как внутри неё что-то мелко дрожит. Последний раз эти коньки касались её ног пять лет назад, в другой жизни, где не было диет, изнурительных кастингов и холодного света софитов. Когда парень помог ей встать, девушка пошатнулась. Её «ледовые ноги» давно забыли, как держать баланс на узком лезвии. Она непроизвольно вцепилась в его локти, её пальцы судорожно сжали плотную ткань его куртки. — Тише, тише, — прошептал он, обнимая её за талию, чтобы она не упала, — Я держу. Сделай шаг. Просто почувствуй лед. Алина сделала осторожное движение. Металл со скрипом врезался в ледяную корку. Она была неуклюжей, её движения стали рваными, совсем не похожими на ту идеальную походку, за которую ей платили тысячи евро. Она чувствовала себя беззащитной. — Я сейчас упаду, — выдохнула она, прижимаясь к нему, — Это плохая идея. Посмотри на меня… я выгляжу жалко. — Ты выглядишь живой, — отрезал он, медленно ведя её за собой к центру катка, — Здесь некому тебя судить. Нет скаутов, нет фотографов, нет Альберта. Только ты, я и этот старый каток. Они остановились в центре, там, где лунный свет был ярче всего. Илья не отпускал её рук. Он видел, как облачка пара вылетают из её губ, как блестят её глаза — уже не от холодного пафоса, а от подступающих слез. — Почему ты стала такой, Аля? — тихо спросил он, — Что они с тобой сделали в этом твоем Милане? Коллинз горько усмехнулась, глядя на свои руки в его ладонях. — Милан… Это не город. Это огромная машина для измельчения душ. Когда я только приехала, я была такой же, как здесь — смешной, открытой, с мечтами о большой любви и искусстве. Но знаешь, что мне сказали на первом же серьезном просмотре в Гуччи? Малинин молча ждал. — Мне сказали: «У тебя слишком много лица. Убери свои эмоции, они мешают одежде. Ты — просто вешалка. Дорогая, красивая, но вешалка. Если хочешь быть на вершине — забудь, что у тебя есть сердце». Она подняла на него взгляд, и его пробрал мороз. Это была не ирония. Это была глубокая, застарелая боль. — День за днем они выжигали из меня всё человеческое. Диеты, где ты считаешь каждое зернышко риса. Фотосессии по двадцать часов, где ты должна выглядеть свежо, даже если готова упасть в обморок. Одиночество в роскошных отелях, где твой единственный собеседник — зеркало, в котором ты должна видеть не себя, а продукт. Милан съел меня, Илья. Он сожрал ту девочку, которая любила коньки, и выплюнул этот «холодный блеск», который ты так ненавидишь. Парень чувствовал, как в нем закипает ярость на тех людей, которые посмели превратить его солнечную девчонку в ледяную статую. Но вместе с яростью пришло и понимание. Её ирония — это не высокомерие, это щит. Её холодность — это единственная возможность не рассыпаться в пыль. — Я не ненавижу твой блеск, — он осторожно коснулся её щеки, и на этот раз она не отстранилась. Его кожа была горячей по сравнению с её ледяным лицом, — Я просто хотел снова увидеть свет за этим блеском. И я его вижу. Сейчас. Алина шмыгнула носом, и это было настолько по-детски, что Илья невольно улыбнулся. — Я испортила макияж, — пробормотала она, пытаясь вытереть глаза. — Да насрать на твой макияж, — он притянул её ближе и крепко обнял, утыкаясь носом в её волосы, которые теперь пахли не только дорогим шампунем, но и свежим зимним ветром, — Мы вернем тебя, Аля. Кусочек за кусочком. Я не дам этой машине снова тебя забрать. Она не ответила, но впервые за пять лет Коллинз позволила себе расслабиться в чьих-то руках. Здесь, на заброшенном катке, под старой луной, она поняла, что её индивидуальность не исчезла — она просто ждала того, кто не побоится обжечься о её лед, чтобы добраться до пламени внутри. Черный Порше мягко катился по пустынным улицам Вены. После катка в салоне установилась иная тишина — не напряженная и колючая, а какая-то уютная, почти интимная. Малинин завернул на заправку с небольшой круглосуточной пекарней, откуда даже через закрытые окна доносился умопомрачительный запах ванили и свежего теста. Через пять минут он вернулся, балансируя двумя большими бумажными стаканами и шуршащим бумажным пакетом. — Кофе с двойным фундуком для тебя и черный для меня, — он протянул ей стакан, — И два круассана с миндалем. Еще горячие. Они припарковались у входа в старый городской парк, где раскидистые дубы в свете фонарей казались сказочными великанами. Девушка приняла кофе, согревая о стакан пальцы, но когда парень протянул ей пакет с выпечкой, она резко отшатнулась, словно в нем лежала граната. — Нет, Илья. Никаких круассанов. Ты же знаешь, мне нельзя, — её голос снова стал сухим, — Один такой круассан — это три часа на беговой дорожке и неделя на детокс-смузи. Мой агент в Милане впал бы в кому, если бы увидел меня с этим пакетом. Илья вздохнул и, достав золотистый, истекающий маслом круассан, демонстративно откусил кусок. — Твоего агента здесь нет. Есть только я. И я тебе как олимпийский чемпион говорю: от одного кусочка твой подиум не рухнет, — он поднес пакет ближе к её лицу, — Понюхай. Это пахнет счастьем, Аля. А не калориями. Ты сегодня стояла на коньках, ты потратила кучу энергии. Твоему организму нужна радость. Алина смотрела на выпечку с почти физической болью. В её глазах боролись пять лет жесткой миланской муштры и проголодавшаяся, уставшая девочка. — Илья, это безответственно… — Безответственно — это морить себя голодом, когда рядом лучший друг и лучший круассан в штате, — он мягко, но настойчиво вложил выпечку ей в руку, — Ешь. Я никому не скажу. Это будет наш маленький секрет. Коллинз медленно, словно совершая преступление, отломила хрустящий уголок и положила в рот. Она зажмурилась. Взрыв вкуса — нежного масла, сладкого миндаля и воздушного теста — заставил её плечи наконец расслабиться. Она издала непроизвольный звук, средний между вздохом и стоном. — О боже… это преступно вкусно. — Вот видишь, — Малинин улыбнулся, глядя, как она делает второй, уже более смелый укус, — Мир не перевернулся. Они сидели в полумраке салона, глядя на темные аллеи парка. Кофе обжигал, а круассаны таяли во рту. — Помнишь, как мы в средней школе прогуляли биологию здесь? — он усмехнулся, — Сели на ту дальнюю скамейку и пытались разобраться, как работает твой новый плеер. — Ты его тогда чуть не сломал, — она тихо засмеялась, вытирая салфеткой капельку крема с уголка губ, — Ты всегда был слишком самоуверенным с техникой. И с людьми. — Зато я всегда знал, чего хочу, — он повернулся к ней, опираясь рукой на подголовник её сиденья, — Помнишь, как мелкая Лиза бегала за нами хвостиком? Она ведь была уверена, что у нас всё серьезно. Девушка искренне рассмеялась, и этот звук заполнил машину теплом. — О да! Она же тогда всем в школе заявила, что мы поженимся, как только вам с ней разрешат поздно ложиться спать. Помнишь, она даже нарисовала «план нашей свадьбы» на обоях в вашей гостиной? Там были только мы, ты в коньках, я в короне и гора мороженого вместо торта. — Она и сейчас так думает, — небрежно заметил парень, но его взгляд стал пронзительным, — Только мороженое теперь заменили круассаны. Алина замолчала, её смех постепенно затих, но на губах осталась мягкая, настоящая улыбка. Она больше не была похожа на холодную статую. В тусклом свете приборной панели её лицо казалось нежным, почти детским. Илья не мог отвести от неё взгляда. Он видел каждую ворсинку на её ресницах, чувствовал её тепло. — Знаешь, Илья… — она посмотрела на свои руки, держащие пустой стакан, — Спасибо. За этот вечер. Я уже и забыла, что можно просто… сидеть в машине, есть хлеб и смеяться над детскими рисунками. В Милане смех всегда был частью имиджа. А здесь он просто… есть. — Я не дам тебе забыть это снова, — он протянул руку и осторожно убрал выбившуюся прядь с её лба. Его пальцы задержались на её коже чуть дольше, чем того требовали правила дружбы, — Ты заслуживаешь большего, чем просто быть «вешалкой» для какого-то сраного Гуччи. Ты заслуживаешь того, чтобы у тебя была гора мороженого и кто-то, кто будет приклеивать наклейки с дурацкими надписями тебе на спину. Коллинз подняла на него глаза. В этот момент между ними искрило электричество, гораздо более мощное, чем вспышки в фотостудии. Она не отстранилась. Она просто смотрела на него, понимая, что этот наглый, дерзкий чемпион с кудрями — единственный человек, который видит её настоящую. И ей больше не хотелось закрываться. — Поехали домой, Илья, — тихо сказала она, — А то я съем и второй круассан, и тогда мой агент точно объявит меня в международный розыск. Малинин засмеялся, заводя мотор. Он чувствовал, что эта ночь стала началом чего-то необратимого. И он был готов к этой новой программе, где лед наконец-то начал таять.