Гнев, отрицание, принятие

Хруст льда, резкий скрежет лезвия и глухой удар — звуки, которые каждый фигурист ненавидит больше всего. Илья зашел на свой коронный четверной аксель, но в этот раз ось подвела. Секундная потеря концентрации, и его выбросило из крутки. Падение было жестким. Он попытался встать, но острая, пульсирующая боль в правой лодыжке заставила его зашипеть сквозь зубы и снова опуститься на лед. В это же время на другом конце города, в роскошном ателье одного из ведущих модных домов Вены, Алина стояла на подиуме для примерок. Вокруг неё порхали три ассистентки, закалывая булавками подол тяжелого парчового платья. Это был её первый крупный контракт после возвращения, шанс доказать всем (и себе), что она может работать на своих условиях. Внезапно завибрировал телефон, оставленный на столике. Она бросила взгляд на экран: «Лиза». Она знаком попросила тишины и ответила. — Аля… Илья упал. Сильно. Он в раздевалке, никого не пускает, злой как черт. По-моему, он серьезно повредил ногу, — голос девочки дрожал. Модель почувствовала, как внутри всё похолодело. — Извините, примерка окончена, — бросила она дизайнеру, уже снимая с себя булавки прямо на ходу. — Коллинз! Вы с ума сошли? Это примерка для закрытого показа! — крикнул ей вслед кутюрье. — Оставьте платье себе, — отрезала она, накидывая пальто, — У меня есть дела поважнее вашего шелка. Когда Коллинз ворвалась в ледовый дворец, там было непривычно тихо. Она влетела в мужскую раздевалку без стука. Малинин сидел на низкой скамье, сгорбившись, его лицо было мертвенно-бледным, а на лбу выступил пот. Он безуспешно пытался расшнуровать конек на правой ноге, но пальцы дрожали, а любое движение вызывало новую вспышку боли. — Какого черта ты здесь делаешь? — рявкнул он, не поднимая головы, — Уходи, Алина. Я не в настроении для визитов вежливости. — Заткнись, Малинин, — она решительно подошла к нему и опустилась на колено прямо на грязный пол, — Дай посмотрю. — Уйди, я сказал! — он попытался оттолкнуть её руку, но она перехватила его запястье, сжав его с неожиданной силой, — Я сам справлюсь. Я не немощный! Это просто растяжение, завтра буду на льду. — Ты ведешь себя как идиот! — взорвалась девушка, — Ты едва дышишь от боли! Твоя гордость сейчас важнее твоей карьеры? Ты хочешь довести себя до операции? — Да что ты понимаешь в этом? — закричал парень, и в его глазах вспыхнула ярость, смешанная с отчаянием, — Ты просто ходишь по подиуму! Тебе не нужно выкручивать свое тело в четыре оборота! Ты живешь в мире, где самая большая травма — это сломанный каблук! — Ах вот как? — она поднялась, тяжело дыша, — Ты думаешь, я не знаю, что такое боль? Я ходила по подиуму со стертыми в кровь ногами, потому что агент сказал, что замена — это конец контракта! Я улыбалась, когда у меня темнело в глазах от голода! Но я здесь не для того, чтобы мериться страданиями. Я здесь, потому что твоя сестра плачет в коридоре, а ты слишком самовлюбленный придурок, чтобы принять помощь! Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша, окруженные запахом льда и разогревающих мазей. Илья смотрел на неё, и его злость медленно начала сменяться чем-то другим. Он увидел в её глазах не жалость, которую он так ненавидел, а настоящую, яростную тревогу. — Дай мне помочь, — уже тише повторила она, — Пожалуйста. Он шумно выдохнул и откинул голову назад, упираясь затылком в шкафчик. Его плечи поникли. Он наконец сдался. — Конек… я не могу его снять. Пятку как будто огнем припекает. Алина снова опустилась перед ним. Её тонкие пальцы, привыкшие к нежным тканям, теперь осторожно и уверенно распутывали шнуровку тяжелого кожаного ботинка. Она действовала максимально аккуратно, стараясь не тревожить сустав. Когда она наконец сняла конек и носок, стало видно, что лодыжка уже начала опухать и синеть. — Илья, это не просто растяжение, — прошептала она, осторожно коснувшись края отека, — Нужно ехать к врачу. Малинин поморщился, но на этот раз не стал спорить. Он смотрел сверху вниз на Коллинз, которая, забыв о своем дорогом маникюре и имидже топ-модели, возилась с его опухшей ногой. — Ты пропустила примерку? — вдруг спросил он. — Плевать на примерку, — ответила она, не поднимая глаз. Парень протянул руку и осторожно коснулся её плеча. — Спасибо. И… извини за то, что недооценил твои проблемы и… всё остальное. Я просто… ненавижу чувствовать себя беспомощным. — Я знаю, — девушка наконец подняла на него взгляд, — Но иногда даже чемпионам нужно на кого-то опереться. Сегодня я буду твоим костылем. Она помогла ему встать, перекидывая его мощную руку через свои хрупкие плечи. Он, несмотря на боль, почувствовал странное облегчение. В этой раздевалке, среди гнева и честных слов, они стали еще ближе, чем в ту ночь в мотеле. Глянец окончательно стерся, оставив только двоих людей, готовых защищать друг друга. Стерильная белизна кабинета спортивного врача доктора Вебера действовала на Илью удушающе. Он сидел на высокой кушетке, вцепившись пальцами в её кожаный край так, что костяшки побелели. Нога, плотно обмотанная эластичным бинтом, лежала на специальном валике. Алина стояла у окна, скрестив руки на груди, её фигура казалась напряженной струной, готовой лопнуть в любой момент. Доктор Вебер, пожилой мужчина с внимательными глазами за стеклами очков, закончил изучать снимки МРТ. Он долго молчал, постукивая ручкой по столу, что только усиливало нервозность фигуриста. Наконец, он поднял взгляд. — Ну что ж, Илья, — начал он спокойным, размеренным голосом, — Гематома обширная, есть микронадрывы связок. Кости целы, но сустав сильно разболтан. — Значит, завтра я смогу потихоньку выходить на лед? — Малинин подался вперед, в его голосе сквозила отчаянная надежда, — Мне просто нужно затейпировать ногу посильнее… Доктор Вебер снял очки и посмотрел на него как на неразумное дитя. — Никакого льда, Илья. Минимум две недели — полный покой. Никаких осевых нагрузок, никаких прыжков. Только физиотерапия и покой. Если выйдешь сейчас, связки растянутся окончательно, и о карьере можешь забыть. Слова врача подействовали на него как удар хлыстом. Он вскинулся, его лицо покраснело от возмущения. — Две недели?! Вы с ума сошли? У меня через месяц Гран-при! Я не могу просто лежать на диване и смотреть сериалы! У меня форма уйдет, прыжки полетят! Вы понимаете, что такое две недели без тренировок для фигуриста моего уровня? Это катастрофа! Он попытался спрыгнуть с кушетки на здоровую ногу, чтобы доказать свою дееспособность, но резкая боль в лодыжке заставила его охнуть и схватиться за стену. — Я всё равно буду тренироваться, — прорычал он, тяжело дыша, — Я найду другого врача, который… — Рот закрой свой. Голос Коллинз прозвучал негромко, но в нем была такая ледяная мощь и стальная уверенность, что он замер на полуслове. Он медленно повернул голову к ней. Она не двигалась, но её взгляд — прямой, жесткий, не терпящий возражений — буквально пригвоздил его к месту. Это был взгляд женщины, которая видела крах империй и не собиралась позволить капризному мальчишке разрушить свою жизнь. Парень открыл было рот, чтобы что-то возразить, но под её тяжелым взором слова застряли в горле. Он никогда не видел её такой… властной. В этот момент она была не моделью, а настоящим командиром. — Сядь обратно, — так же тихо и твердо скомандовала она. Илья, вопреки своей натуре, послушно опустился на кушетку. Он продолжал злобно пыхтеть, его ноздри раздувались, а взгляд метал молнии, но он замолчал. Он чувствовал себя укрощенным львом, которому внезапно напомнили, кто здесь на самом деле главный. Доктор Вебер, наблюдавший за этой сценой поверх своих очков, позволил себе короткую, добрую усмешку. Он видел сотни упрямых атлетов, которые считали себя бессмертными, но редко видел кого-то, кто мог бы так быстро и эффективно поставить их на место. — Хорошая поддержка, — негромко заметил врач, снова принимаясь писать в медицинской карте. Его ручка ритмично скрипела по бумаге, — Слушай её, Илья. Она, кажется, понимает в дисциплине побольше твоего. Тот ничего не ответил, лишь еще сильнее насупился и отвел взгляд к окну. Его распирало от внутренней злости на собственную беспомощность и на то, что Алина оказалась права. Но где-то глубоко внутри он чувствовал странное облегчение — ему больше не нужно было бороться со всем миром в одиночку. За него уже всё решили. — Я расписал график процедур и мазей, — доктор протянул ей рецептурный лист, — Контрольный осмотр через неделю. И следите, чтобы он не надел коньки тайком. — Не наденет, — пообещала она, забирая лист, — Я лично заберу их и запру в сейфе, если понадобится. Малинин издал звук, похожий на сдавленное рычание, но продолжал сидеть смирно. В этой главе его жизни наступило время вынужденного покоя, и, глядя на решительное лицо Коллинз, он понимал: эти две недели будут для него сложнее любого четверного акселя. Но, возможно, именно они станут самыми важными. Дом парня, обычно наполненный звоном спортивных сумок и шумом видеоигр, внезапно превратился в лазарет повышенного комфорта. Он, обреченный на две недели диванного режима, лежал в гостиной, окруженный подушками, как какой-нибудь падишах. Его нога в специальном ортезе покоилась на возвышении, а пульт от телевизора был его единственным оружием. Девушка приехала рано утром, сменив подиумные шпильки на удобные домашние тапочки, которые ей выдала его мама. Татьяна, приехавшая из семейного дома, чтобы помочь сыну, хлопотала на кухне, но её внимательный взгляд постоянно возвращался к гостиной. Она видела, как Алина осторожно поправляет плед на ногах Ильи, как она внимательно следит за тем, чтобы он вовремя выпил лекарство. Но главное — она видела её взгляд. В нем больше не было холодного блеска Гуччи; там была тихая, глубокая нежность, смешанная с тревогой. Когда та думала, что на неё никто не смотрит, она касалась его руки с такой осторожностью, словно он был сделан из тончайшего фарфора. Женщина улыбнулась про себя, помешивая суп. Ей не нужны были признания. Она видела, что «миланская леди» окончательно растаяла, и её сын нашел ту самую опору, в которой нуждался больше всего. — Илья, я принесла тебе чай, — Коллинз вошла в гостиную, осторожно неся кружку. Для неё это было своего рода испытанием. В Милане её «кулинария» ограничивалась выбором правильного бренда бутилированной воды или смешиванием зеленого порошка матча с миндальным молоком. Но здесь, под руководством его мамы, она научилась заваривать обычный черный чай с лимоном и медом. — Осторожно, горячий, — она присела на край дивана, протягивая ему кружку. Малинин принял чай, вдыхая аромат. — М-м-м… пахнет не так, как твой обычный детокс-коктейль из сельдерея и уныния. Ты прогрессируешь, Коллинз. — Перестань, — она слегка покраснела, — Оказывается, заваривать чай — это целая наука. Тётя Таня сказала, что я передержала заварку на тридцать секунд, но, думаю, ты выживешь. Парень, почувствовав, что подруга сегодня особенно мягкая и податливая, решил воспользоваться ситуацией. Его внутренний озорник, который всегда требовал внимания, проснулся. — Аля… — протянул он с максимально страдальческим видом, — Мне кажется, подушка под спиной немного сбилась. И… ты не могла бы принести мне вон ту книгу с полки? Нет, не эту, соседнюю. Она послушно встала, поправила подушку, принесла книгу. — Еще что-нибудь, ваше величество? — Знаешь, — Илья прищурился, едва сдерживая улыбку, — Мне кажется, у меня в горле пересохло. Может, принесешь еще кусочек того пирога, который твоя мама передала? И… разрежь его на маленькие кусочки, мне трудно жевать от боли в ноге. Алина замерла на полпути к кухне. Она медленно повернулась и посмотрела на него. Его лицо было воплощением невинного страдания, но в глубине глаз плясали веселые искорки. Она мгновенно просекла его игру. — Малинин, — она сложила руки на груди, и на её губах появилась та самая саркастичная полуулыбка, — Ты сейчас очень рискуешь. — В смысле? Я же больной! — он попытался сделать голос еще более слабым. — В прямом. И больной ты только на голову. Если ты не прекратишь капризничать и гонять меня по дому из-за «трудностей с жеванием», я позвоню доктору Веберу. И попрошу его проводить твою физиотерапию у тебя на дому. Ежедневно. С девяти утра до шести вечера. Думаю, он с радостью приедет и будет лично следить за каждым твоим вздохом. Малинин мгновенно сдулся. Воспоминание о суровом взгляде Вебера и его «двух неделях покоя» подействовало отрезвляюще. — Ладно, ладно, — он поднял руки в знак капитуляции, — Пирог я могу разрезать сам. И подушка на самом деле идеальная. Коллинз рассмеялась и снова села рядом. — Вот так-то лучше. Не забывай, чемпион, у меня всё еще есть ключ от сейфа с твоими коньками. — Ты жестокая женщина, Коллинз, — он притянул её к себе за руку, заставляя сесть совсем рядом, — Но за чай спасибо. Он… лучший из тех, что я пил. В комнате стало тихо и уютно. Женщина на кухне начала напевать тихую мелодию, а друзья сидели рядом, наслаждаясь этим странным, вынужденным, но таким важным спокойствием. Им больше не нужно было бежать — ни на лед, ни на подиум. Им было достаточно просто быть здесь, в этом моменте.