Стена между нами

Март принес с собой не только первую робкую оттепель, но и удушающую, свинцовую тяжесть предстартового напряжения. До чемпионата мира по фигурному катанию оставалось всего три недели. Спортивная пресса и социальные сети, словно сговорившись, устроили настоящую информационную осаду. Каждый день выходили десятки статей, эксперты строили прогнозы, а заголовки так и пестрили громкими заявлениями. Вечером Илья сидел на диване в гостиной. В комнате было темно, только экран его телефона тускло освещал его бледное, напряженное лицо. Телефон буквально разрывался от уведомлений. Каналы, спортивные форумы, отметки в социальных сетях — все трубили об одном и том же. «Конец эпохи Малинина? Новый технический гений из Японии заявляет шесть четверных прыжков с невероятной стабильностью.» «Илья Малинин остался в прошлом. Сможет ли действующий чемпион справиться с давлением юного соперника?» «Прогнозы экспертов: Малинин теряет хватку, его коньки больше не режут лед так уверенно.» Он читал статью за статьей. С каждым прочитанным словом внутри него закипала глухая, яростная злость. Желваки на его лице ходили ходуном, пальцы так сильно сжали корпус телефона, что пластик жалобно хрустнул. Он чувствовал, как адреналин и обида от несправедливой критики затапливают его разум, лишая способности мыслить рационально. Три недели до главного старта года, а его уже списали со счетов. Его, человека, который переписал историю этого спорта. В это же время из кухни доносился божественный, уютный аромат домашней выпечки. Алина, напевая себе под нос легкую мелодию, открыла духовку. Пользуясь моментом, пока он был дома, она решила порадовать его и приготовила печенье по особому рецепту его мамы, Татьяны. Она долго расспрашивала потенциальную свекровь о тонкостях теста, чтобы у нее получилось в точности то самое «мамино» печенье из его детства. Достав противень, Коллинз аккуратно выложила золотистое, ароматное печенье на красивое блюдо. Её лицо светилось нежностью и предвкушением. Она хотела отвлечь его от вечных мыслей о тренировках. — Илюша! — звонко позвала она из кухни, — Иди пить чай! Печенье готово, то самое, как у твоей мамы! Скорее, пока горячее! Ответа не последовало. В гостиной царила гробовая тишина. Она удивленно приподняла бровь, но улыбка не сошла с её лица. Решив, что он просто увлекся очередной игрой или разбором прокатов, она сама вышла в гостиную. В руках она бережно держала тарелку с теплым печеньем. — Эй, чемпион, ты меня не слыш… — начала она, ласково улыбаясь и проходя вглубь комнаты. — Да отстань ты со своим печеньем! — вдруг рявкнул Малинин. Его голос, обычно мягкий и хрипловатый в домашней обстановке, сейчас прозвучал как удар бича. Он резко вскочил с дивана, отбросив телефон в сторону. На его лице не было и следа того парня, который совсем недавно кружил её на руках среди обрывков контракта. Перед ней стоял разъяренный, загнанный в угол зверь. Его глаза дико блестели в полумраке, а грудь тяжело вздымалась. Девушка замерла на месте. Улыбка мгновенно сползла с её лица, а пальцы судорожно сжали края тарелки. — Илья… что случилось? — тихо, с испугом спросила она, делая шаг назад. — Что случилось?! — он сорвался на крик, его голос содрогнул стены гостиной, — Тебе действительно интересно, что случилось?! Весь мир пишет, что я — пустое место! Что я списан! Что мой новый соперник размажет меня на льду! А ты… ты лезешь ко мне со своими глупыми кулинарными экспериментами! Мне не нужно твое печенье! Мне нужно, чтобы меня оставили в покое! При каждом его резком движении, при каждом новом выкрике Алина ощутимо вздрагивала всем телом, словно её физически ударяли эти слова. Она никогда, за всё время их знакомства, не видела Илью таким. Этот крик поднимал со дна её души старые, болезненные воспоминания о Милане, о Кристиане, о криках и давлении, от которых она так отчаянно бежала. — Ты думаешь, мне легко?! — продолжал кричать он, не замечая её состояния, ослепленный собственным гневом, — Я пашу на льду как проклятый, а из меня делают неудачника! И дома я хочу видеть тишину, а не твои вечные попытки устроить здесь идеальную семью! Хватит лезть ко мне в душу! Коллинз стояла молча. Её губы дрожали, а к горлу подступил удушливый ком слез, но она заставила себя не заплакать при нем. Она смотрела на него — на этого чужого, злого человека, который только что растоптал её заботу, её любовь и её попытку поддержать его. Каждое его слово вонзалось в сердце ржавой иглой. Она не стала оправдываться. Не стала кричать в ответ. Медленно, стараясь, чтобы руки не дрожали слишком сильно, она опустила тарелку с печеньем на край комода. Фарфор тихо звякнул в наступившей тишине. Она так ничего и не сказала. Лишь бросила на него один-единственный взгляд — полный глубокой, невыразимой боли и разочарования. Развернувшись, она быстрыми шагами направилась в сторону коридора. Малинин тяжело дышал, глядя ей вслед, и внутри него уже начала зарождаться первая, пока еще слабая волна осознания того, что он натворил. — Аля… — уже тише позвал он, но было поздно. Дверь ванной комнаты с глухим стуком закрылась, и вслед за этим раздался сухой, щелкающий звук повернувшегося замка. Парень остался один в темной гостиной. В воздухе всё еще витал сладкий, теплый аромат домашней выпечки по маминому рецепту, который теперь казался ему самым горьким запахом в мире. Он посмотрел на свои дрожащие руки, на телефон, на оставленное печенье, и тишина квартиры начала давить на него сильнее, чем все заголовки мировых СМИ вместе взятые. Тишина, воцарившаяся в гостиной после хлопка двери, была не мирной, а тяжелой и колючей. Аромат печенья, который еще пять минут назад казался символом уюта, теперь душил его, напоминая о его собственной жестокости. Ярость, вызванная статьями и комментариями, испарилась так же быстро, как и возникла, оставив после себя лишь горький пепел и ледяной страх. Илья несколько минут стоял неподвижно, глядя на тарелку с печеньем, которую Алина так бережно поставила на комод. Его руки всё еще мелко дрожали, но теперь уже не от гнева, а от осознания того, что он только что сделал. Он сорвался на единственного человека, который верил в него больше, чем он сам. На ту, кто разорвала контракт с Шанель ради этого самого дома, где он сейчас на нее наорал. Он медленно, словно ноги стали налитыми свинцом, подошел к двери ванной. Из-за нее доносился ровный, монотонный шум бегущей воды — Коллинз открыла кран на полную мощь. Он знал, почему она это сделала: она не хотела, чтобы он слышал её всхлипы. Этот звук воды резал его сильнее любого крика. Малинин прислонился лбом к прохладному дереву двери и закрыл глаза. — Аля… — его голос прозвучал тихо, надтреснуто, совсем не похоже на тот громоподобный рык, который раздавался здесь несколько минут назад, — Аля, пожалуйста, открой. Ответа не последовало. Только шум воды, бьющейся о дно раковины. Он сполз по двери, садясь прямо на пол, прижавшись спиной к косяку. Ему хотелось пробить эту стену, ворваться внутрь и прижать её к себе, но он понимал, что сейчас его прикосновения могут лишь напугать её еще сильнее. — Прости меня, малыш… — прошептал он, глядя в пустоту коридора, — Я… я полный идиот. Я позволил этим подонкам из газет залезть мне под кожу. Они пишут всё это специально, чтобы я сломался, и я… я повел себя как последний трус. Сорвался на тебе, потому что знал, что ты не ответишь ударом на удар. Он замолчал, надеясь услышать хотя бы вздох, но за дверью царило молчание. Парень сглотнул ком в горле и продолжил, его голос вибрировал от искреннего раскаяния: — Аля, я видел, как ты старалась. Я чувствовал запах этого печенья… Мама всегда пекла его мне, когда мне было плохо. Ты хотела вернуть мне дом, а я превратил его в поле боя. Пожалуйста, не молчи. Кричи на меня, выйди и ударь меня, если хочешь, только не закрывайся. Я не могу дышать, когда знаю, что ты там плачешь из-за меня. Внутри ванной девушка действительно стояла, оперевшись руками о края раковины. Вода стекала по её пальцам, но она не чувствовала её температуры. Каждое его слово доносилось до неё приглушенно, но отчетливо. Она слышала его боль, слышала, как он раскаивается, но внутри неё всё еще пульсировала та резкая вспышка страха, которую она испытала, когда он начал кричать. Её тело всё еще помнило тот инстинкт — сжаться, спрятаться, исчезнуть. Она хотела простить его, она знала, под каким давлением он находится. Но прямо сейчас слова не шли. Горло было сковано обидой. Илья сидел у двери еще долго. Он продолжал говорить — вспоминал их первые дни вместе, обещал, что больше никогда не позволит себе подобного, клялся, что удалит все новости и выбросит телефон. Он умолял её просто подать знак. — Аля, я люблю тебя больше жизни. Ты — моё золото, а не эти медали. Пожалуйста… Но шум воды оставался единственным ответом. Через некоторое время он услышал, как кран закрыли. Наступила абсолютная, звенящая тишина. Он затаил дыхание, ожидая звука поворачивающегося замка. Но вместо этого он услышал лишь тихие, едва уловимые шаги — Алина отошла от двери вглубь ванной. Он опустил голову на колени. Они были в одной квартире, их разделяло всего несколько сантиметров дерева, но сейчас они казались друг другу бесконечно далекими, находясь по разные стороны одной огромной, невидимой трещины, которую он сам же и создал. Тишина в коридоре была такой густой, что её, казалось, можно было коснуться рукой. Шум воды в ванной давно стих, и теперь единственным звуком было тяжелое, рваное дыхание Малинина. Он встал, прислонившись лбом к дверному косяку, чувствуя, как внутри всё выгорает от стыда. Каждая секунда молчания Коллинз за этой дверью была для него тяжелее, чем самый неудачный прокат. — Аля, — его голос прозвучал низко и хрипло, вибрируя от отчаяния, — Я серьезно. Если ты сейчас не выйдешь, я клянусь, я вынесу эту дверь с петель. Мне плевать на ремонт и на всё остальное. Я не могу больше стоять здесь и знать, что ты там одна и тебе больно из-за меня. Он замолчал, вслушиваясь. Прошло еще несколько бесконечных секунд, прежде чем раздался сухой, резкий щелчок замка. Парень невольно сделал шаг назад, давая ей пространство. Дверь медленно открылась. Девушка вышла в коридор, остановившись прямо напротив него. Её глаза были припухшими от слез, но взгляд — ясным и твердым. Она смотрела на него снизу вверх, и в её облике не было слабости — только тихая, раненая гордость. Прежде чем Илья успел произнести хоть слово, Алина резко подняла руку. Хлесткий, звонкий звук пощечины эхом отозвался в замкнутом пространстве коридора. Удар был несильным, но ощутимым — кончики её пальцев оставили на его щеке горящий след. Он даже не моргнул. Он принял этот удар как заслуженную кару, не пытаясь уклониться. Но не успело эхо пощечины затихнуть, как Коллинз сделала шаг вперед и порывисто, всем телом, прильнула к нему. Её руки крепко обвили его талию, пальцы вцепились в его футболку на спине, а лицо она спрятала у него на груди, вдыхая его родной запах. — Ты полный придурок, Илья Малинин, — прошептала она, и её голос дрожал от сдерживаемых эмоций, — Невыносимый, грубый придурок. Малинин, словно только этого и ждавший, мгновенно сомкнул руки у неё на спине, практически отрывая её от пола. Он уткнулся лицом в её макушку, зажмурившись от невыразимого облегчения. — Знаю… знаю, малыш, — глухо отозвался он, — Прости меня. Девушка чуть отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза. Её ладонь легла на его щеку, которую она только что ударила, и теперь её прикосновение было бесконечно нежным, заживляющим. — Ты сорвался на мне из-за каких-то мудаков в интернете, — тихо, но уверенно сказала она, — Но я не позволю им сломать нас. И тебе не позволю. Мы дойдем до этого чемпионата мира вместе, слышишь? Ты и я. Как одна команда. И ты докажешь им всем, кто здесь настоящий чемпион. Но больше никогда не смей кричать на меня. Парень перехватил её ладонь и прижал её к своим губам, оставляя на коже долгий, благоговейный поцелуй. Он чувствовал, как напряжение, сковывавшее его последние дни, наконец-то начало отступать, сменяясь спокойной уверенностью. — Никогда больше, — пообещал он, глядя ей прямо в глаза, — Клянусь тебе. Илья прижал её к себе еще ближе, наслаждаясь теплом её тела. В коридоре всё еще витал тонкий, едва уловимый аромат той самой выпечки. — Аля… — он чуть смущенно улыбнулся, и в его взгляде проскользнуло что-то мальчишеское, — Накормишь меня своим печеньем? Тем самым, по рецепту мамы. Я… я так сильно хочу его сейчас. И тебя. Но сначала печенье. Алина не смогла сдержать легкой, искренней улыбки. Эта его непосредственность всегда была её самой любимой чертой. Она взяла его за руку, переплетая свои пальцы с его мозолистой ладонью. — Пойдем, горе-чемпион, — ласково сказала она. Она повела его на кухню, и это простое движение — рука в руке — значило для них больше, чем любые слова. В кухне всё еще было тепло. Коллинз налила две чашки чая, а он сел за стол, не сводя с нее глаз. Когда она поставила перед ним тарелку с золотистым печеньем, Малинин первым делом взял один кусочек и, прежде чем откусить самому, протянул его ей. Она откусила половину, и он доел оставшееся, улыбаясь ей сквозь пар от чая. В этот вечер на их кухне не было места мировым рекордам, соперникам или давлению СМИ. Были только они двое, тепло домашнего очага и нежный вкус печенья, который стал для них символом прощения и новой, еще более крепкой связи. Он знал: с такой поддержкой за спиной ему не страшен ни один лед в мире.