Часть 3

Дина вошла в лазарет с охапкой мокрого белья. Руки её покраснели и распухли от ледяной воды, волосы растрепались, на лице застыло выражение тупой, выматывающей усталости. Она не поднимала глаз, просто прошла к печке, где висела верёвка для сушки, и начала развешивать. Флок не спал. Он лежал, повернув голову к двери, и наблюдал за каждым её движением. Чёлка упала на глаза, но он не убирал её, так, из-под полуприкрытых век, было удобнее следить. — Иди сюда, — сказал он негромко. Дина замерла. Руки её, протянутые к верёвке, повисли в воздухе. Она медленно обернулась. — Мне нужно… развесить, — тихо ответила она. — А то высохнуть не успеет. — Сказал, иди сюда, — повторил Флок, и в голосе его появились металлические нотки. Дина опустила руки. Подошла. Остановилась в двух шагах от него, сжав пальцы в замок так, чтобы не видно было дрожи. — Что… что-то нужно? — Перевязку поменять, — Флок приподнялся на локте и кивнул на повязку, пропитавшуюся кровью. — Течёт опять. — Я недавно что зашила. Не может течь, — возразила она почти шёпотом. — А вот течёт. — Он вдруг схватил её за запястье. Резко, сильно, так, что она охнула. — Смотри. Дина дёрнулась, но он не отпустил. Тяжело дыша, Флок приложил её ладонь к своей повязке. Пальцы Дины ощутили влажное, тёплое — кровь действительно просачивалась сквозь марлю. — Видишь? — Он не смотрел на рану. Он смотрел на её лицо, испуганное, бледное, с широко раскрытыми глазами. — Ты плохо зашила. Придётся переделывать. — Я… я не могу переделать. Ей нужно заживать, а не… — Дина запнулась, почувствовав, как его пальцы сжимаются сильнее. — Пожалуйста, отпустите. Я сделаю свежую повязку, но… — Но? — Флок приблизил своё лицо к её. Теперь они дышали одним воздухом, она пахла мылом и колодезной водой, он кровью и порохом. — Что «но», Дина? Она зажмурилась. Сил не было ни бороться, ни убегать. Только стоять и ждать, когда этот рыжий, пугающий парень отпустит. — Ничего, — выдохнула она. — Я поменяю повязку. Флок молчал ещё секунду. Потом разжал пальцы. Дина отшатнулась, потирая покрасневшее запястье, и быстро, дрожащими руками, принялась отматывать старые бинты. Он следил. Щурился. И думал: «Дрожит. Боится. Но не плачет. Уже хорошо.» Она накладывала новую повязку быстро, ловко, стараясь не касаться его тела больше, чем необходимо. Но он сам брал её руки и прижимал туда, куда нужно. Холодные, мокрые после стирки пальцы касались его горячей кожи и от этого контраста у него внутри что-то переворачивалось. Дина замолчала. Быстро замотала бинт, завязала узел и отошла на три шага подальше от него. — Готово, — бросила она, не глядя. Флок кивнул. Откинулся на спину. Снова прикрыл глаза. — Займись бельем. Девушка молча приступила к делу, стараясь не привлекать внимание.

***

Конрад подошёл через час. Не стерпел, решил сам выведать что происходит в лазарете. К этому времени отряд уже разошёлся по деревне, Холгер отправился к лошадям, Даз и Оливер топили баню. У дверей лазарета никого не было, но Конрад знал, внутри Флок и Дина. Он постучал. Тихо, вежливо, по-стариковски. — Кто? — раздался голос Флока. — Староста я, Конрад. — Старик приоткрыл дверь, не дожидаясь приглашения. — Доченька, Дина, мне б с ней поговорить. У внучки живот прихватило, может, лекарство какое даст. Флок медленно сел на столе. Револьвер лежал рядом, на виду. — Нельзя, — сказал он коротко. — Она занята. — Так я подожду, — Конрад сделал шаг внутрь. — Она у нас одна на всю округу лекарь. Детям помочь надо. — Я сказал занята. — Флок взял револьвер. Не угрожающе, просто взял. — Уходи, старик. Конрад остановился. Взглянул на Дину, та сидела в углу на табурете, стиснув руки, и смотрела на него умоляющими глазами. «Не надо, уходите», — читалось в её взгляде. «Не злите его». — Ладно, — Конрад отступил к двери. — Я потом зайду. Как освободится. Он вышел и плотно закрыл за собой дверь. Постоял секунду, прижимаясь лбом к холодному косяку. Внутри всё кипело от бессилия, от ярости, от страха за эту девчонку, которая приехала к ним из города волонтёром, а попала в лапы к зверю. Конрад выпрямился и пошёл обратно к избе Анны. Там его ждали. Он расскажет им всё. И они что-нибудь придумают. Должны придумать. В лазарете Флок опустил револьвер. Посмотрел на Дину. — Твои друзья, — усмехнулся он. — Заботливые. Дина промолчала. Только сильнее сжала пальцы. — Ничего, — добавил Флок, снова ложась. — Я тоже заботливый. Будешь делать, что велю и никто не пострадает. Ни ты, ни твоя деревня. Поняла? — Поняла, — еле слышно ответила Дина. Флок закрыл глаза. Улыбка снова появилась на его губах, та самая кривая, пугающая. «Теперь не сбежит». — подумал он.

***

Баня стояла на отшибе, у самого леса, промозглая и чёрная от копоти. Осенний ветер гонял по земле мокрые листья, и труба дымила ровным серым столбом, Даз и Оливер протопили на славу. Внутри было жарко, пахло берёзовым веником и сырым деревом. Флок мылся один. Ему хотелось побыть одному, чтобы обдумать планы на столицу, да и тело ломило после нескольких дней лежания на жёстком столе. Он с наслаждением парился, поливая на камни ковш за ковшом. Но когда он потянулся за веником, резкая боль пронзила бок. Флок взглянул, повязка намокла не только от воды. Сквозь марлю проступила свежая кровь. Шов разошёлся. — Чёрт, — выругался он, прижимая руку к ране. Он сел на нижнюю полку, подождал, пока боль немного утихнет, потом крикнул в приоткрытую дверь: — Даз! Тот оказался рядом, видимо, колол дрова неподалёку. Заглянул внутрь, не заходя: — Что? — Шов разошёлся. Дуй в лазарет, тащи Дину. Пусть иглу и нитки берёт. И быстро. Даз кивнул и исчез. Через несколько минут послышались шаги, и на пороге, зажмурившись от жара, появилась Дина. Она была в своём фартуке, с маленькой холщовой сумкой, где позвякивали инструменты. — Вы звали? — спросила она тихо, стараясь не смотреть на его голое тело. — Звал, — Флок отнял руку от бока, показывая рану. Повязка промокла насквозь. — Шов разошёлся. Зашивай. Дина подошла ближе, опустилась на корточки. Руки её слегка дрожали от страха, от жары, от того, что он сидел перед ней почти голый, мокрый, с прилипшими ко лбу рыжими волосами. — Нужно промыть, — сказала она деловито, стараясь не показывать волнения. — И зашить заново. — Промывай, — разрешил Флок. Она достала из сумки пузырёк со спиртом, вату. Осторожно сняла старую повязку, промокнула рану. Флок шипел от боли, но не дёргался. Дина работала быстро, наложила два новых шва поверх старых, затянула, завязала. В бане было душно, пот заливал глаза, но она справилась. — Готово, — выдохнула она, отступая. — Но вам нельзя париться. Шов опять разойдётся. Она уже повернулась к двери, но он схватил её за руку. — Постой, — голос его стал другим, не командирским, не жёстким. Почти вкрадчивым. — Ты и так мокрая. Жарко же. Раздевайся, помойся со мной. Дина замерла, как громом поражённая. — Что? — переспросила она, не веря ушам. — Помойся со мной, — повторил Флок, не отпуская её запястья. Он улыбался той самой кривой, пугающей улыбкой, но в глазах плясало что-то озорное. — Воды много, места хватит. Да и вдруг мне снова понадобится твоя помощь. — Вы… вы с ума сошли, — выдохнула Дина. Лицо её побагровело то ли от жара, то ли от стыда. — Я не буду… с вами… мыться. Отпустите! — А почему нет? — Флок не отпускал. Он явно забавлялся, глядя, как она мечется между страхом и возмущением. — Никогда! — Она дёрнула руку, но он держал крепко. Тогда она вывернулась, отскочила к двери, ударившись спиной о косяк. — Если вы ещё раз… я закричу. Деревня услышит! — Кричи, — лениво ответил Флок, откидываясь на полку. — Только кто придёт? Даз с револьвером? Он на твоей стороне? Или глупый старик? Я их всех перестреляю. Дина стояла, прижавшись к двери, тяжело дыша. В глазах её стояли слёзы от унижения и бессилия. — Пожалуйста, — прошептала она. — Просто оставьте меня в покое. Флок смотрел на неё несколько секунд. Потом вдруг рассмеялся громко, открыто, заразительно. Так, что эхо разнеслось по бане. — Ладно, иди, — махнул он рукой. — Иди, я пошутил. Дина вылетела наружу, как ошпаренная, даже не притворив за собой дверь. Холодный осенний воздух ударил в лицо, смешиваясь с клубами пара. Она добежала до крыльца лазарета, схватилась за перила и несколько минут просто стояла, ловя ртом воздух. — Урод, — прошептала Дина, вытирая слёзы. Она вошла в лазарет, бросила сумку на стол и села на табуретку, обхватив колени руками. Сердце колотилось где-то у горла. За окном шуршала листва, и издалека всё ещё доносился его смех. Вскоре баня выстыла, и Флок вернулся в лазарет чистый, с влажными волосами, в свежей рубашке. Шов больше не болел, и настроение у него было почти хорошее. Он вошёл, стряхивая с сапог налипшие листья, и увидел Дину, она копошилась в каких-то склянках. — Воды дай, — бросил он, садясь на стол. Она встала, молча налила кружку из ведра, подала. Он пил медленно, разглядывая её поверх края. Она стояла навытяжку, опустив глаза. — Садись, — сказал Флок, ставя кружку. Она села на табурет около печки. — Ты вылетела из бани, как ошпаренная, — начал он негромко. — Почему? Дина подняла на него глаза. «Он действительно не понимает или хочет поглумиться?» В них ещё не высохли слёзы, но теперь к страху примешивалось что-то другое усталое, горькое. — Потому что вы позвали меня мыться с вами, — ответила она. — Это… это неприлично. И страшно. — Страшно? — Флок прищурился. — Чего ты боишься? Что я тебя убью? Или что сделаю больно? — Я боюсь вас, — сказала Дина прямо. — Потому что вы грубый. Потому что вы машете пистолетом. Потому что вы держите меня силой. Вы… вы не даёте мне выбора. Флок слушал, не перебивая. Это было неожиданно она говорила, хотя губы у неё дрожали. Он привык, что ему подчиняются молча, что люди опускают глаза. А она смотрела почти в упор и спорила. — Почему? — спросила Дина. — Почему вы решаете за меня? За всех? Вы не бог. Вы такой же человек, как я. У вас тоже течёт кровь, и вы тоже кричите, когда больно. Я слышала ваш крик, когда пулю вытаскивала. Флок напрягся. Его лицо окаменело. — Ты забываешься, — сказал он тихо, с угрозой. — Нет, — Дина встала. Она не знала, откуда взялась эта смелость, но слова лились сами. — Я не забываюсь. Я просто отвечаю на ваш вопрос. Вы спросили, почему я боюсь. Я ответила. А потом вы говорите «не бойся». Как можно не бояться того, кто не даёт выбора? В лазарете повисла тишина. Слышно было, как за окном ветер шевелит мокрые ветки. Флок медленно встал. Подошёл к Дине очень близко. Она не отступила. Он навис над ней, высокий, рыжий, со своими пугающими щурящимися глазами. — Я тебе объясняю, чтобы ты поняла, — сказал он почти ласково, но в голосе скрежетало железо. — Я не извиняюсь. Я никогда не извиняюсь. Ты попыталась разжалить меня? У тебя не получилось. Он взял её за подбородок не грубо, а почти бережно. Приподнял её лицо. — Я решаю за тебя, потому что могу. Потому что я командир. И ты будешь делать, что я скажу. Но я не зверь, Дина. Я не буду тебя насиловать. Я хочу, чтобы ты сама захотела. Понимаешь разницу? Дина смотрела на него. Вблизи его глаза казались не страшными, пустыми. Там не было ни злобы, ни нежности. Только голод. — Я не захочу, — твёрдо сказала она. — Никогда. Вы можете приказать мне стирать, лечить, подавать. Но не можете приказать хотеть. Это не в вашей власти. Флок замер. Она впервые ответила ему не дрожью, а прямым отказом спокойным, осознанным. Он усмехнулся. Убрал руку. — Посмотрим, — бросил он, отворачиваясь. — Посмотрим, Дина. Ещё не вечер. Он лёг на койку и закрыл глаза. Дина постояла секунду, потом села на табурет, снова обхватив колени. Внутри у неё всё тряслось, но на губах появилась странная, горькая улыбка. Она сказала ему правду. И не умерла. Ничего, она справится.

***

В избе у Анны снова горел свет на этот раз свечу зажгли, прикрыв её глиняным горшком, чтобы с улицы не было видно. На столе стояла миска с вареной картошкой, краюха чёрного хлеба, но никто не ел. Мужики сидели молча, слушая Конрада. — Заходил сегодня, — сказал староста, потирая седую бороду. — В лазарет. Рыжий не пустил. Дина там белая как мел, руки трясутся. А он… он на неё как волк смотрит. Голодный. — Что ж ты не настоял? — спросил Грегор, кузнец, сжимая кружку так, что костяшки побелели. — Взял бы её, увёл? — У него револьвер, Грегор. У меня палка. — усмехнулся Конрад. — Или ты хотел, чтобы меня пристрелили на пороге? — Он прав, — тихо сказал Петер, старший сын. — С ними силой нельзя. Они звери, они стреляют без разбора. — Значит, ничего не делать? — взорвался Йозеф, второй сын. — Так и смотреть, как он её… как он с ней… — он не договорил, махнул рукой. — Не ничего, — Ойген, мельник, поднял голову. — Конрад говорил, что нужно, чтоб кто-то из наших зашёл. Из баб. Баб он, может, не тронет. — А если тронет? — спросил Маттиас, самый молодой. — Не тронет, — сказал Конрад. — Ему нужно, чтоб деревня не бунтовала. Пока он ранен, ему и так несладко. Если он тронет женщину, мы все поднимемся. Он это понимает. Поэтому и сидит в лазарете, носа не кажет. — А Дина? — спросил Захариас. — Её он трогает. — Дина не наша, — горько усмехнулся Конрад. — Пришлая. Для него она как вещь. Никто за неё не заступится, он думает. — Старик ударил кулаком по столу. — Но мы заступимся. Найдём способ. Тут в разговор вступила сама Анна, вдова, хозяйка избы. До этого она молча сидела у печки, но теперь поднялась, высокая, сутулая, с жёстким лицом. — Я схожу, — сказала она. — Скажусь, что мне примочку надо для спины. — Опасно, — покачал головой Конрад. — А сидеть сложа руки не опасно? — Анна прищурилась. — Ты, Конрад, староста, а бабьего дела не понимаешь. Девка она молодая, робкая, но не глупая. Она поймёт, что мы на её стороне. Мужики переглянулись. Грегор первым кивнул: — Пусть идёт. Лучше тебя никто не проберётся. — Завтра утром, — сказала Анна. — Когда они завтракать будут. Скажу, что неотложное. Не прогонят. — А если прогонят? — спросил Ойген. — Значит, приду вечером. Или через день. — Она села обратно к печке. — Не отступлюсь. Девку жалко. И он, рыжий, пусть знает, что мы не слепые. Может, одумается. — Не одумается, — буркнул Конрад. — Такие не одумываются. Но хоть девке легче будет знать, что мы её не бросили. Решили. Завтра на рассвете Анна пойдёт в лазарет. А пока пора расходиться по домам. Тихо, без шума. Не дай бог, кто из отряда услышит. Уже на пороге Грегор задержался. Повернулся к Конраду: — А если до рук дойдёт? Если они начнут стрелять? У нас ничего нет. Два ружья на всю деревню и те старые. Конрад посмотрел на него долгим взглядом. — Тогда будем делать то, что делали наши деды. Вилами и топорами. Или мы мужчины или бабы в юбках. Грегор кивнул, хлопнул дверью. Изба опустела. Только Анна сидела у печки и гладила кошку, которая спала на лавке. — Дураки, — прошептала она в темноту. — Мужики все дураки. Без бабы ни на что не способны. Анна решила: завтра она войдёт туда. И если рыжий встанет на пути, она ему всё скажет. Про деревню, про народ, про то, что власть ещё не значит безнаказанность. А там будь что будет.

***

Лазарет погрузился в сумерки. За окном быстро темнело, а тучи, висевшие над лесом, съели остатки света. Дина зажгла керосиновую лампу, поставила на подоконник. Жёлтый, дрожащий свет выхватывал из темноты нары, стол, закопчённую печку и фигуру Флока, который лежал на боку, не сводя с неё глаз. Другие члены отряда разместились по соседним избам. Холгер договорился с крестьянами, пригрозив револьвером. Оливер и Даз остались в доме напротив, чтобы быть ближе к командиру. В лазарете теперь были только Дина и Флок. Она снова сидела на табурете у печки, подобрав под себя ноги. Смотрела на огонь. Ей хотелось забыться, уснуть, не чувствовать этого тяжёлого, липкого взгляда, который полз по её спине, по шее, по волосам. — Иди сюда, — позвал Флок. Дина не шевельнулась. — Сказал иди, — повторил он, и в голосе появилось раздражение. — Мне здесь тепло, — тихо ответила она. — У печки. — Я тебе дам тепло. — Он сел на койку, свесив ноги. Повязка на боку была чистой, Дина сменила её перед ужином. — Иди, не заставляй меня вставать. Она поднялась. Медленно, будто шла на казнь, пересекла комнату и остановилась в шаге от стола. — Садись, — Флок похлопал по деревянной поверхности рядом с собой. — Я не могу. Там… вы лежите. — Сейчас не лежу. Садись, сказал. Дина села на край, стараясь держаться как можно дальше от него. Флок усмехнулся, заметил. — Боишься? — спросил он. — Да, — честно ответила она. — И правильно. — Он наклонился к ней, и она почувствовала запах дыма, чистого тела и чего-то ещё опасного. — Но бояться это не всё. Ты должна привыкнуть. — К чему привыкнуть? — голос её дрогнул. — Ко мне. — Флок взял её за подбородок грубо, поворачивая лицо к себе. — Я теперь твой командир. Твоя судьба. Пока мы здесь ты делаешь, что я говорю. А я… я буду говорить много чего. Дина попыталась отвести взгляд, но он держал крепко. — Посмотри на меня, — приказал. — Боишься, смотри в глаза. Так легче перестать бояться. Она заставила себя посмотреть. Вблизи его глаза казались ещё светлее, какой-то странный, болотный цвет, то ли зелёный, то ли жёлтый. Щурился. Чёлка спадала на лоб. — Красивая, — сказал он, рассматривая её. — Таких я раньше только издалека видел. Дина молчала. — А они меня не видели вообще, — продолжал Флок, и в голосе его прозвучала горечь. — Смотрели мимо. Как на пустое место. А теперь я командую ими. Всей властью. И ты будешь смотреть на меня. И не мимо. Он отпустил её подбородок. Дина тут же встала, отошла на два шага. — Можно я пойду спать? — спросила она. — Я устала. — Спи, — Флок лёг обратно, подложив руки под голову. — Но рядом. Здесь, на соседней койке. Она послушалась. Лампа догорала, и в лазарете становилось всё темнее. — Дина, — позвал он через минуту. — Что? — Ты будешь моей. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю. Я не тороплюсь. Она не ответила. Закрыла глаза, сжалась в комок. Слёзы текли по щекам беззвучно, капая на подушку. За стеной выл ветер. Лес шумел, как живой. Флок ровно дышал. Дина лежала и считала секунды до рассвета, когда кто-нибудь придёт и разбавит этот страшный, липкий кошмар.