Глава 12: Дары

Глава 12: Дары Шестая луна, 102 г. Р.В. (1 г. З.Э.) Красный Лев Роберт сомневался, что когда-нибудь сможет забыть, как пал Утёс Кастерли. За семь дней Эйгон Таргариен совершил невозможное. Он поставил на колени могучую и неприступную крепость, продемонстрировав легендарный акт доминирования и хитрости, равного которому мир не видел со времен Века Героев. Некоторые из его лоялистов уже сравнивали это достижение с деяниями Ланна Умного, оправдывая правление Эйгона на Западе тем, что, мол, всё справедливо: он узурпировал Ланнистеров точно так же, как Ланн когда-то узурпировал Кастерли, не пролив при этом ни капли крови. И всё же некоторые из критиков и врагов Таргариена уже шептались о его жестокости и бесчеловечности. Казни ни в чём не повинных семей гарнизона, а также разграбление септ в Ланниспорте его армией и резня Воинствующих Сынов вместе с мирными жителями лишь подлили масла в огонь, и многие на Западе и за его пределами с тревогой ждали, что он предпримет дальше. Сам Роберт до конца не понимал, что он чувствует. Он вспоминал, как происходила сдача Утёса Кастерли внутри самой крепости. Месяцами он размышлял над тем, что сказал ему Рейнджер, о том, что он получит, если присягнёт Таргариенам, и, хотя сказано было не прямо, он понимал, что потеряет, если откажется. Когда Эйгон Таргариен завоевал Ланниспорт и осадил Утёс Кастерли, а Ланнистеры не смогли ничего противопоставить, Роберт уже колебался. Но когда на второй день Эйгон ясно дал понять, что его угрозы реальны, сжёг младшую ветвь дома Ланнистеров на виду у всей Львиной Пасти, решение Роберта было принято. В своём воображении он видел, как-то же самое происходит с его собственной семьёй, оставшейся дома в Кастамере, и сердце его сжималось от страха при одной лишь мысли об этом. Угроза Эйгона не была пустой. Такая участь ждала всех, кто осмелится бросить ему вызов, и каждый день, когда он казнил очередную семью защитников, лишь подтверждал это. Тем временем Лорен Ланнистер и его семья упрямо отказывались сдаваться, даже когда гарнизон крепости начал роптать о мятеже и предательстве. Те мрачные дни Роберт провёл, пытаясь собрать достаточно сторонников для переворота, действуя быстро и втайне, ибо паранойя и страх Лорена Ланнистера усилились настолько, что малейшего шёпота хватило бы, чтобы Роберта казнили, прежде чем он успел бы что-либо предпринять. Худшее было впереди: на шестой день Эйгон Таргариен разрушил Львиную Пасть, ясно дав понять, что даже Утёс не убережёт их от драконов, и тогда Роберт наконец получил необходимую поддержку. Лорды Фарман, Крейкхолл и все остальные влиятельные дворяне в замке встали на его сторону, и, объединившись с гарнизоном, они подняли мятеж, перебив тех немногих лоялистов Ланнистеров, что ещё оставались, и взяли всю семью в цепи. На рассвете следующего дня они бросили их к ногам Эйгона Таргариена, моля всех богов, чтобы он сдержал слово и пощадил их за сдачу. К их удивлению и облегчению, он сдержал своё слово. В последующие месяцы они, затаив дыхание, наблюдали, как остальной Запад медленно покоряется Эйгону: их воля к сопротивлению была сломлена падением Утёса Кастерли, а страхи отчасти развеяны тем, как хорошо Эйгон обошёлся с Робертом и другими лордами — Фарманом и Крейкхоллом — после того, как они преклонили колени. Однако покорились не все. Те, кто отказался, были уничтожены огнём и кровью: их замки сожжены дотла, а семьи либо взяты в заложники, либо убиты. Тем временем Железные острова, вплоть до Одинокого Света, были полностью «зачищены» сестрой-женой Эйгона, королевой Рейнис. И вот, наконец, настало время расплаты. Время раздавать военные трофеи, вознаграждать победителей и карать побеждённых. — Да здравствует Его Милость, Эйгон из дома Таргариенов, Первый этого имени, Король Рек и Холмов, Король Островов и Утёса, Лорд Летнего Замка и Драконьего Камня, Защитник Государства и Щит своего народа! Герольдом, возвещавшим о прибытии короля, была не кто иная, как королева Рейнис, и Роберт заметил, что она сияет от улыбки, провозглашая эти титулы, особенно выделяя новые добавления. Похоже, ей доставляло огромное удовольствие, что титулы её мужа стали ещё длиннее и величественнее, чем прежде. Он также отметил, что «Рек и Холмов» по-прежнему ставилось перед «Островами» и «Утёсом», и никакого нового титула, вроде «Король Рек и Утёса», создано не было — титулы просто наслаивались друг на друга. В некотором смысле это было логично, подумал он: «Холмы» всегда относились к холмам Западных земель, за которые испокон веков боролись Ланнистеры и различные короли Рек. Однако это также указывало Роберту на то, что Таргариены по-прежнему отдают предпочтение своим верным Речным землям, и, вероятно, королевство так и будет называться Королевством Рек и Холмов на картах и на устах людей. Король Эйгон вошёл в тронный зал с мечом в руке и занял Золотой трон дома Ланнистеров. Сверкающий трон был украшен рубинами и обит красным бархатом, а его ножки, спинка и подлокотники, согласно легенде, были выкованы и высечены прямо из огромной жилы золота в стене пещеры позади трона. Весь остальной тронный зал был иссечён подобными же жилами золотой руды, оставленными открытыми и сверкающими на фоне окружающего тёмного камня — нетронутыми. Это было заявление о богатстве, превосходящем любую вычурную золотую статую или позолоченную залу, и в Утёсе таких было предостаточно, довольно, чтобы посрамить даже его любимый дом в Кастамере. Меч, который король держал в руках вместо скипетра, был вовсе не «Чёрное Пламя», как ожидал Роберт. У него перехватило дыхание, когда он пригляделся и понял, что это за оружие. «Красный Дождь». Когда-то родовой меч семьи самого Роберта, он был украден у них дикарями-железнорожденными из дома Драммов ещё до того, как Ланнистеры вернули его во время своего вторжения на Железные острова, а затем отказались вернуть законным владельцам, нагло присвоив себе как замену собственному утраченному мечу, «Яркому Рёву». Это оскорбление привело Роберта и всю его семью в ярость, однако поделать они ничего не могли. Так было до тех пор, пока некий загадочный Странник не пообещал ему, что Таргариены могут вернуть им меч и даровать другие награды, если они перейдут на их сторону. Надежда Роберта крепла с момента падения Утёса Кастерли, но он так и не набрался смелости спросить, достанутся ли ему меч или должность Хранителя. Он никогда не забудет, как Чёрный Ужас разрушил Львиную Пасть, как его рёв сотрясал саму гору, отдаваясь эхом в каждом коридоре и пещере. Сжимая в руке «Красный Дождь», король Эйгон огласил свой приговор. Опозоренный бывший Король Утёса Лорен, а также многие члены его преданной семьи, рыцари, гвардейцы и вассалы были приговорены надеть чёрное и служить в Ночном Дозоре до конца своих дней, включая единственного выжившего брата Лорена, Тайболта, и всех его незаконнорожденных младенцев от наложниц-железнорожденных. Королеву Лорена, его бастардов-дочерей и многих других женщин из дома Ланнистеров и других благородных домов, чьи отцы, братья, мужья и сыновья были приговорены к Ночному Дозору, также отправили к Молчаливым сестрам в Речные земли. Всего Ночной Дозор должен был принять почти тысячу новых рекрутов, а Молчаливые сестры — триста. Среди этих новобранцев была вся основная ветвь дома Ланнистеров и несколько младших ветвей, хотя бесчисленное множество других осталось в Ланниспорте — они были слишком незначительны и далеки от власти, чтобы когда-либо представлять угрозу для Таргариенов. Сам Лорен и несколько наиболее знатных мужчин и женщин, приговоренных к наказанию, присутствовали в тронном зале, который когда-то принадлежал им, чтобы услышать вердикт. Они были настолько сломлены, что даже не пытались протестовать, когда их молча выводили из зала. Смысл был ясен без слов: таково наказание за неповиновение, и то, что дракон даёт, дракон может и забрать. После того как Лорен и остальные были приговорены, остальные лорды Запада преклонили колени, чтобы присягнуть Эйгону на верность — среди них были Фарман, Крейкхолл и Бейнфорт. Они поднялись уже в качестве Защитников, Смотрителей и Мастеров королевства Эйгона и приняли «неотказуемое» приглашение для себя и своих родных по очереди посещать его двор в Летнем Замке, чтобы «представлять» свои дома — требование, которому по умолчанию уже подчинялись все дома ранга Хранителей. Однако, когда Роберт попытался присоединиться к ним и присягнуть, Драконья гвардия остановила его и велела ждать — его должны были вызвать лично позже в ходе церемонии. От этого его нервозность и страх усилились, но в то же время в сердце затеплилась искра надежды. Когда остальные западные лорды закончили присягать, Эйгон Таргариен поднялся с трона, всё ещё сжимая в руке «Красный Дождь», и заговорил: — Дом Ланнистеров повержен, и по праву завоевания я заявляю права на все их владения, присоединяя королевский титул Островов и Утёса к своим. С этого дня земли Утёса Кастерли, Ланниспорта, Крейкхолла, Кейса, Фэстфайра и Светлого острова становятся прямой частью королевского домена, организованного как Королевская провинция Утёса Кастерли. Управлять этими землями будет назначенный мной Архонт, который станет наместником от моего имени и будет служить прямым управителем и надзирателем Утёса Кастерли и Ланниспорта. Оставшаяся часть Западных земель и Железные острова будут разделены на четыре основных Округа. Затем королева вызвала их кузенов — Джекейриса Велариона и Алина Селтигара — и двух верных сторонников, Гаемона Гриветиона и Иррано Ормоллена. Они по очереди вышли, преклонили колени перед королем, присягнули на верность и поднялись с колен выше, чем были до этого. Джекейрис Веларион был назван Хранителем Железных островов, Алин Селтигар — Хранителем Западных холмов с резиденцией в Серебряном Холме, а Гаемон Гриветион — Хранителем Золотого Зуба. Дома, которые когда-то правили Железными островами, Золотым Зубом и Серебряным Холмом, исчезли — они были стёрты с лица земли Ланнистерами или Таргариенами в ходе битв, изгнаний в Ночной Дозор или к вере. Тем временем Иррано Ормоллен был назначен Архонтом Утёса Кастерли и получил поручение удерживать этот пост от имени Короны, хотя его должность зависела исключительно от воли короля и не была наследственной. Большинство мелких дворян — Защитники, Смотрители и Мастера — уже получили свои ранги в королевстве Таргариенов до этой церемонии. Многие из них были западниками, подчинившимися королю Эйгону во время его похода, но немалую часть составляли и «драконьи семена», безземельные рыцари и младшие сыновья речных лордов, выходцы из Речных земель и Черноводной, получившие военную добычу как награду за свою верность. Оставался еще один Округ, и оставался лишь один человек, которого ещё не вызывали. От предвкушения у Роберта перехватило дыхание, когда королева Рейнис наконец позвала его: — Лорд Роберт Рейн из Кастамере! Выходи! Он подчинился. Роберт подошел к Золотому трону и преклонил колено перед королем и королевой. — Лорд Рейн, ваше мужество и честь заслуживают уважения, — заявил Эйгон Таргариен. — Вы единственный из всех в Утёсе Кастерли с самого начала знали, что сдача — это самый мудрый и благородный выбор, и вы неустанно трудились, чтобы спасти жизни бесчисленных невинных людей, когда пленили Ланнистеров и сдали их и этот замок мне. Такая преданность и добродетель не останутся без награды в моём королевстве. — Настоящим я назначаю вас Хранителем Пендрических холмов, — это ранг величайшей чести в моём королевстве. Под ваше покровительство переходит верность домов Тарбеков, Вестерлингов и Бейнфортов, среди прочих. Роберт лишился дара речи. — Благодарю вас, Ваша Милость. Я покорно принимаю эту честь, — произнес он, прежде чем принести присягу на верность. Когда он закончил, король велел ему встать. Роберт повиновался и с замиранием сердца наблюдал, как Эйгон спустился по ступеням помоста, чтобы лично вложить «Красный Дождь» ему в руки. — Благодарю за то, что позволили мне одолжить этот прекрасный клинок на последние несколько месяцев, лорд Рейн, но я думаю, давно пора вернуть его законным владельцам. Роберт благоговейно принял меч, прежде чем вспомнил о манерах. — Вы ошеломляете меня своим великим даром, Ваша Милость, — сказал он, склонив голову. — Вы желанный гость, но это не дар, милорд. Просто справедливость восстановлена, как и должно было быть с самого начала, — ответил король, прежде чем развернуться и подняться обратно на помост к трону. Глядя, как Таргариен восходит на Золотой трон, который дом Ланнистеров удерживал тысячи лет, Роберт Рейн поклялся себе, что этот человек, этот король и его семья будут иметь его верность и верность его дома до тех пор, пока они живы. Ланнистеры стали высокомерными и наглыми, плохо обращаясь со своими вассалами, но Таргариены относятся к тем, кто служит им верно, с честью и великодушием. Рёв золотых львов Утёса, возможно, умолк навсегда, но красные львы Кастамере не умрут вместе с ними, поклялся Роберт. С этого дня они будут рычать вместе с красными драконами. __________________________ Висенья Её брат и сестра сегодня возвращались домой. Это должно было радовать её, и отчасти так и было: она была счастлива, что её дорогой брат и сестра, её возлюбленный муж и лучший друг возвращаются. Но ещё большая её часть чувствовала недовольство. Столько месяцев она тревожилась о том, что может случиться с ними, боясь худшего, или того, что их отсутствие может негативно сказаться на кампании или замедлить её. Но ничего не случилось. Висенья ненавидела себя за подобные мысли, но от этого становилось только хуже. Нуждались ли они в ней вообще? Если они смогли совершить свои завоевания без неё, если даже Рейнис, которую они с Эйгоном долго оберегали из страха, что её постигнет судьба её двойника, смогла проявить себя столь способным и безжалостным полководцем — таким, что даже Висенья испытала гордость, — то какова была её собственная роль? Она никогда не была такой харизматичной и мудрой, как Эйгон, или такой милой и очаровательной, как Рейнис. Она была способным администратором и правителем, но ведь такими были и они. Больше всего Висенья всегда гордилась своим мастерством полководца, воина. Если Рейнис справлялась с этим так же хорошо, как она, вдобавок ко всем своим уже имевшимся навыкам в дипломатии и управлении двором, то какое место оставалось для неё? Её мысли ненадолго омрачились, она задалась вопросом: не так ли всё начиналось для их двойников? Не так ли Эйгон начал отдавать предпочтение Рейнис перед ней? Не так ли начал формироваться и расти раскол между ними, пока она не стала безразлична к тому, что её сын убивает внуков Рейнис? «Нет, это глупости», — подумала она, пытаясь отогнать эти мысли. Её дети были обручены с детьми Рейнис: двое сыновей и одна дочь — с двумя дочерьми и сыном; идеальный порядок союзов. Если боги и существовали, то, возможно, это простое, благословенное решение проблемы её линии и линии Рейнис было их воздаянием за то, что постигло их семью в том, ином мире. Но что, если что-то пойдёт не так? Что, если ситуация действительно ухудшится до той точки, и всё началось именно так? Висенья уже сама не понимала, куда заводят её мысли. Они кружились, смешивались и противоречили друг другу. Мрачные идеи и думы сплетались, вплетаясь в сознание и исчезая. Но одно оставалось неизменным. Она не могла избавиться от чувства недовольства, бесполезности. Она изо всех сил постаралась отбросить эти мысли, когда вдалеке наконец заметила две точки в небе: одну чёрную, другую серебряную. Дети радостно закричали, услышав знакомый рёв Балериона и Мераксес. Когда они наконец приземлились на крыше Драконьего Предела, Висенья едва сдержала детей, не давая броситься прямо к брату и сестре. Однако как только Драконьи смотрители занялись драконами, а Эйгон и Рейнис спешились, даже воля Висеньи больше не могла их удержать. Увидев, как её брат и сестра счастливо воссоединились со своими детьми впервые за шесть месяцев, она почувствовала, как мрачные мысли на время отступили, и на лице её появилась искренняя улыбка. Вскоре Эйгон отстранился от детей, оставив Рейнис присматривать за ними, и направился к ней. Не успела Висенья что-либо сказать, как он крепко поцеловал её в губы, отчаянно сплетая свой язык с её. Висенья растаяла в этом поцелуе, ощутив огонь, о котором она даже забыла, и осознав, как сильно на самом деле скучала по Эйгону. — Как малыш? — спросил он, когда они наконец прервали поцелуй, нежно положив руку ей на живот. Она с удивлением осознала, что в последний раз, когда они виделись, её беременность ещё не была заметна. — Хорошо, лекари говорят, всё в порядке. Я чувствую, как он пинается, — ответила Висенья. — С чего ты так уверена, что это мальчик? — с улыбкой спросил Эйгон. — Интуиция. И опыт. Этот малыш ведет себя гораздо больше так, как вели себя Эйрион и Эйгор, чем Дейна. — А ты? — В глазах Эйгона читался невысказанный вопрос. Прежде чем Висенья успела придумать, как ответить, к ней с возбуждённым видом подбежала Рейнис — так, как не бегала уже много-много лет, — и крепко обняла её. На мгновение Висенья попыталась примирить в уме эту восторженную, визжащую от радости девушку с той безжалостной и гордой женщиной из отчётов, что опустошила Железные острова, но отбросила это замешательство, решив просто обнять младшую сестру. — Я скучала по тебе, — сказала она. — И я скучала по тебе, hāedar, — ответила Висенья, сжимая объятия. Когда они наконец разомкнули объятия, дети наперебой повели брата и сестру в башню, а Балерион и Мераксес улетели в Драконий Лес, где их приветствовал рёв Вхагар. Ужин в тот вечер превратился в грандиозный пир в Зале Сотни Очагов, устроенный, чтобы отпраздновать победу и почтить героев кампании. Их Хранители, генералы и другие военачальники были удостоены почестей и тостов, как и четверо недавно назначенных Хранителей, чьи земли находились на новых территориях. В конце концов лорд Эдмин Талли вышел вперёд, чтобы предложить тост: — Мои лорды и леди, предлагаю тост за Дом Таргариенов, за нашего великого короля и королев, без которых все эти победы и достижения были бы невозможны. Огонь и Кровь! За Дом Таргариенов! Да не померкнет свет их славы! — За Дом Таргариенов! — отозвался зал. Эйгон встал со своего места, чтобы произнести речь: — Благодарю вас всех за честь, которую вы оказали моей семье и мне. Я с благодарностью принимаю вашу хвалу и клянусь, что мы будем стараться и дальше быть её достойными! — Слава Таргариенам! — проскандировал в ответ её брат Орис, и зал снова подхватил его. Менестрели даже попытались заиграть гимн, но Эйгон с обезоруживающей улыбкой остановил их, сказав, что для этого ещё будет время. — Я бы хотел произнести один последний тост от себя, прежде чем избавлю вас всех от скуки, слушая мой голос, — пошутил Эйгон, и толпа усмехнулась, после чего он поднял свой кубок. — За мою прекрасную семью, за моих чудесных детей, ради которых я всё это делаю, и за моих милых королев, которые были рядом со мной на каждом шагу. Без их любви и поддержки, без их помощи в освобождении и управлении этим великим королевством, ничего из этого было бы невозможно. — За королевскую семью! — провозгласил тогда её старый наставник Квентон, и толпа последовала его примеру. Это должно было тронуть её и вызвать чувство гордости, но для Висеньи эти слова прозвучали пусто. Что она сделала, кроме того, что просидела в Летнем Замке всю войну? Все эти славословия и празднества — они были не для неё, они были для её брата и сестры. Её просто неловко включили в них из приличия. Она чувствовала, что все остальные думают так же. Её мрачное настроение вернулось с новой силой и не покидало её до конца вечера, даже когда пир продолжался. Пелись песни, рассказывались истории, а Висенья всё это время была погружена в свои тяжёлые мысли. Однако ей следовало знать, что она не сможет скрыть это от тех, кто знал её лучше всех. Как только они уложили детей спать, Эйгон и Рейнис увели её в одну из комнат в своих покоях и усадили на диван, чтобы допросить — и она имела в виду это в самом буквальном смысле. В их глазах светились доброта и любовь, но она прекрасно понимала, что они не отпустят её из комнаты, пока она не расскажет, что её беспокоит. И она рассказала. Эйгон всегда говорил ей, что честность и умение говорить друг с другом критически важны в любых отношениях, что они помогают почти всё исправить. Пришло время проверить, была ли его теория верна. Она выложила всё как на духу своим младшим брату и сестре, рассказав о всех своих мрачных мыслях, о страхах и тревогах, которые зрели в ней с тех пор, как её отправили обратно из похода. Как она беспокоилась об их безопасности, а затем старалась не испытывать обиды, когда они, казалось, преуспели так легко без неё, заставляя её сомневаться, каково её место в семье. Насколько бесполезной и слабой она себя чувствовала. Она ненавидела это. Она ненавидела чувствовать себя такой беззащитной и уязвимой. Она просто сидела там, ожидая, казалось, целую вечность, когда брат и сестра осудят её, отчитают за слабость, но осуждение так и не последовало. Вместо этого, прежде чем она успела что-либо осознать, она обнаружила, что её едва не душили в крепчайших объятиях с обеих сторон, а Эйгон поцеловал её в лоб. — Никто из нас не знал, что ты чувствуешь себя так, Висенья. Спасибо, что рассказала нам, — начал Эйгон, но она перебила его. — Это глупо, я знаю. Я не должна так себя чувствовать. Это бессмысленно, и для этого нет причин, — но теперь настала её очередь быть прерванной. — Это вовсе не глупо, — настаивала Рейнис, хватая её за руки и заставляя посмотреть на себя. — Совершенно естественно, что ты так себя чувствуешь, и в этом нет ничего плохого, Висенья. Но мы можем сказать тебе, что никогда не ценили тебя лишь за то, что ты была способным полководцем или правителем. Только потому, что я обрела собственную силу и способности в этой области, это не означает, что ты устарела или что ты не значишь для нас или нашего королевства ничего, кроме этого. Ты гораздо больше, чем это, Висенья, ты всегда была такой. — Кем же я тогда являюсь? — спросила Висенья свою младшую сестру, но ответил им брат. — Моей женой. Одной из великих любовей моей жизни. Матерью более половины моих детей, одного из которых ты носишь даже сейчас и которым пожертвовала так многим, чтобы защитить и позаботиться о нём. Любимой и способной королевой, которая поддерживала порядок в королевстве, пока нас не было, — сказал Эйгон. — И прежде чем стать всем этим, ты была нашей старшей сестрой, — добавила Рейнис. — Ты присматривала за нами, когда мы были маленькими, когда отец был раздавлен смертью нашей матери. Когда он скончался, и мы остались одни. Ты была для нас источником силы, Висенья, просто потому, что ты была рядом, и это всё, что нам было от тебя нужно. Висенья лишилась дара речи. Неужели всё действительно было так просто? — Знаешь, Валаена сказала мне кое-что интересное ранее, — произнёс Эйгон с задумчивой улыбкой. — Она сказала, что, хотя ей не хватало нас с Рейнис, с тётей Висеньей всё было не так уж плохо. Она сказала, что ты была рядом со всеми ними, когда им нужен был кто-то, и даже зашла так далеко, что спросила меня, не сможем ли мы оставить кого-то позади в следующий раз, когда отправимся на войну. — Почему бы нам так не сделать? Вы двое, кажется, неплохо справились без моей помощи в походе, — спросила она, стараясь скрыть как можно больше горечи в голосе, и была приятно удивлена, обнаружив, что это было сделать проще, чем за последние месяцы. Эйгон просто вздохнул. — Это была лишь видимость, которую мы создавали, чтобы сохранить имидж сильных правителей. Кажется, это сработало слишком хорошо, если даже ты не смогла разглядеть это, Висенья. Да, мы с Рейнис смогли завершить наши кампании, но это заняло гораздо больше времени, и это было гораздо утомительнее, чем могло бы быть, если бы ты была там, чтобы помочь нам ускорить процесс. — И из-за этого мы потеряли время, которое никогда не сможем вернуть. Прошло всего шесть месяцев, а дети уже так выросли за это время, и у них столько историй, которые они хотят рассказать нам, а мы не видели, как всё это происходило. А ты видела, Висенья. И я не могу не чувствовать к тебе зависть из-за этого, и думаю, что Рейнис тоже. Висенья повернулась к сестре за подтверждением, и та кивнула. — Было приятно наконец доказать свою состоятельность, доказать, что я — не она. Что я могу возглавить собственный поход и преуспеть без того, чтобы вы нянчились со мной. И всё же иногда я не могла не думать о цене, которую мне пришлось за это заплатить, о том, сколько времени с детьми у меня было отнято. — Не жалей о времени, проведённом с нашими детьми, Висенья. Они любили, что ты была здесь, и тебе было даровано счастье остаться с ними. Если ты ищешь славы и битвы, чтобы вновь доказать свою состоятельность и искупить эту мнимую неудачу, которую ты ставишь себе в вину… нас всех ждёт ещё много войн, прежде чем наша мечта будет реализована, и я боюсь, что немногие из них будут столь добры, чтобы закончиться через шесть месяцев, как эта, — сказал Эйгон. Висенья кивнула, понимая, к чему клонит Эйгон. — Я слышала донесения о том, что произошло в Ланниспорте. Ты думаешь, Вера скоро вмешается? — Я знаю, они вмешаются. Мы сделали слишком много, чтобы разгневать их, и хронология событий в том ином мире подтверждает это. Будет ли это в нашей следующей кампании или в любой последующей, Вера предпримет действия. Это неизбежно. И когда они это сделают, это втянет континент в войну, которая продлится годы — войну, необходимую нам для воплощения нашей мечты, но я думаю, она будет настолько долгой и жестокой, что к концу её наш аппетит к славе и завоеваниям будет более чем утолён. — Возможно, это время, которое ты была вынуждена провести дома, не было унижением или проклятием, Висенья. Возможно, это был дар, который дал тебе несколько лишних дней мира, прежде чем начнётся великая война. Дар, который подарил нам обоим нашего четвёртого ребёнка. — И нашего последнего ребёнка, — сказала Висенья. — У нас уже более чем достаточно, и если ты прав насчёт того, что эта великая война против Веры грядёт скорее раньше, чем позже, будет лучше, если у нас не будет слишком много маленьких детей, ради которых нам придётся отлучаться, чтобы вести её. Она вздрогнула при одной мысли о том, чтобы быть беременной и не иметь возможности сражаться, если и когда разразится эта война. Эйгон обменялся коротким взглядом с Рейнис, прежде чем кивнуть. — Возможно, у нас с Рейнис будет еще один ребенок, супруг для этого малыша, будем надеяться, но да, ты права. Семи или восьми детей будет более чем достаточно для нашей семьи. И именно ради них мы ведем эту войну, именно ради них мы идем трудным путем и покрываем себя кровью, чтобы они могли жить в мире и никогда не бояться восстаний или убийств. Висенья отдала бы всё на свете ради своих детей, если бы могла; она прекрасно понимала, что чувствует Эйгон. Всё, что они делали, в конечном счете было ради них. Они станут их династией, их наследием, и то, как поступят с этим они, их дети и дети их детей — будет зависеть только от них. Единственное, за что отвечали Висенья и её брат и сестра, — это создание самого прочного и стабильного фундамента, какой они только могли построить, и пусть её покарают боги, если она не сделает этого, зная, как плохо справились с этой задачей их «двойники». Порой она задавалась вопросом, почему они не могли просто провести свои жизни на Драконьем Камне, не занимаясь завоеваниями. Коротая время в гедонистическом и домашнем блаженстве, наслаждаясь друг другом и вместе воспитывая детей, но в глубине души она знала, что никто из них по-настоящему не насладился бы такой обыденной жизнью. Они неизбежно стали бы беспокойными, потерянными и плывущими по течению, без цели, чувствуя, что зря прожили свои жизни. Особенно зная, что они способны на большее, что их дети могут получить гораздо больше. Именно эти мысли крутились в голове у Висеньи, когда она качала на руках своего младшего и последнего ребенка несколько месяцев спустя. Роды были не самыми тяжелыми, но она оставалась непреклонна в том, что это был последний раз, когда ей пришлось через это пройти. И всё же, несмотря на это, она не могла найти в себе ни капли сожаления, как и не чувствовала больше недовольства и стыда, которые испытывала, будучи вынужденной оставить кампанию на все те месяцы, когда наконец держала своего младшего ребенка на руках. Это был мальчик, точно так же, как она и говорила Эйгону. Её прекрасный, идеальный маленький мальчик. Её третий сын. Вокруг неё столпились старшие дети, пытаясь разглядеть брата, в то время как Эйгон и Рейнис пытались, но не могли сдержать своего бурного восторга. Несмотря на неудобство от того, что по её уставшему телу ползало столько маленьких детей, Висенья не могла не улыбнуться. Возможно, Эйгон был прав. Она не могла сказать, что месяцы, когда её заставили уехать из кампании на Железных островах, не были даром, раз они подарили ей этого чудесного ребенка, что сейчас лежал у неё на руках. — Добро пожаловать в семью, Эймон Таргариен. Её взгляд медленно скользнул по животу сестры, который еще не был заметен, но где уже рос в тишине, мире и довольстве восьмой и последний ребенок их мужа. Ради Эймона и его братьев и сестер, как старших, так и младших, Висенья и её супруги готовы были объявить войну всему Вестеросу. Чтобы дать им наследство, которого они заслуживали, они готовы были противостоять королям, септонам и армиям. И если Вестерос не склонится, то он сгорит. Таков был путь дракона, и в отличие от своих более обаятельных и дипломатичных брата и сестры, Висенья никогда не пыталась притворяться, что она кем-то иным, нежели тем, кем была на самом деле.