Глава 20: Потерянная невинность

Глава 20: Потерянная невинность Вторая луна, 108 год от Р.В. (7 год от Завоевания) Эйгор Таргариен Вся семья затаив дыхание наблюдала за тем, как мать принялась за работу. Действуя с предельной осторожностью, она использовала стеклянные свечи, чтобы проникнуть в разум его старших брата и сестры и попытаться вызволить их из тьмы, в которой заплутало их сознание. В комнате стояла гробовая тишина: никто не смел нарушить концентрацию матери, опасаясь, что это повлечет за собой ужасные последствия для их близких. Именно поэтому даже отец и тетя лишь безмолвно наблюдали со стороны. Мать лучше всех в семье управлялась со стеклянными свечами, а учитывая то, насколько хрупким был разум и в каком надломленном состоянии находилась психика Эйриона и Валейны, она была единственной, кому они могли доверить эту безмерно важную задачу. Эйгор взволнованно наблюдал, не в силах побороть страх, пока стеклянная свеча разгоралась своим неприятно ярким светом, искажавшим все цвета, как это всегда и бывало. Красные тона полыхали словно пламя, желтые сияли как золото, белые слепили белизной свежевыпавшего снега, а тени сгущались, превращаясь в зияющие дыры в самом мироздании. Что, если что-то пойдет не так? Что, если Эйрион и Валейна ушли навсегда? Что, если они так и не очнутся и умрут? Или что, если они придут в себя, но уже никогда не станут прежними? Он глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Рядом Рейна держала на руках свою любимую кошку Соболь, крепко прижимая ее к себе, чтобы унять дрожь и вернуть самообладание. Несмотря на собственные тревоги, Эйгор на мгновение улыбнулся этой трогательной картине. Он обнял сестру за плечи, пытаясь утешить их обоих. Его пальцы мягко поглаживали гладкую шерстку Соболь, и это приносило ему такое же успокоение, как и Рейне. Эйгор пытался отвлечься от дурных мыслей, но просто не мог. Прошло уже три недели с тех пор, как Караксес и Мелеис неожиданно приземлились в Летнем Замке. Эйгор помнил, как мчался на крышу Драконьего Оплота, сгорая от нетерпения увидеть брата с сестрой и расспросить об их внезапном возвращении из Долины Аррен, но, к своему ужасу, обнаружил, что оба они тяжело ранены и без сознания. Стрела из чардрева с красным оперением вонзилась в икру Эйриона, две такие же стрелы торчали из спины Валейны; оба они истекали кровью из-за страшных ран, а лоскуты кожи и плоти на их лицах и телах были вырваны так, словно их терзали дикие звери. Как смотритель птиц, Эйгор слишком хорошо понимал, какие именно твари нанесли эти увечья. Они оба едва не истекли кровью за то время, пока драконы несли их домой оттуда, где на них напали. Он немедленно приказал оказать брату и сестре лекарскую помощь, прежде чем они с двоюродным дедушкой Деймоном сообщили обо всем родителям: Эйгор использовал стеклянную свечу, а дед — почтовых воронов. Родителям потребовалось всего два дня, чтобы вернуться, — они прибыли даже раньше, чем вороны двоюродного дедушки успели до них долететь. И это произошло как раз вовремя, ведь оба «близнеца» слегли в лихорадке в ту же ночь, когда драконы доставили их домой. Стрелы, поразившие их, были смазаны множеством омерзительных, неведомых ядов и токсинов, которые смешались друг с другом и причудливым образом вступили в реакцию с древесиной чардрева, что повергло в крайнее замешательство всех их мейстеров и целителей. Только матери удалось добиться хоть какого-то успеха в лечении, используя семейные фолианты и тайные знания, но даже она признавала, что спасти их удалось в самый последний момент. «А может, и не удалось», — мрачно подумал Эйгор, глядя, как капли пота катятся по лицу матери, когда та сосредоточивалась все сильнее и сильнее. Даже после того, как яды были выведены из их тел, а раны начали медленно затягиваться и превращаться в шрамы (что давало окружающим еще больше поводов именовать их Кровавыми, с горечью подумал он), ни Эйрион, ни Валейна так и не пришли в себя, несмотря на все усилия. И все же семья собиралась у их ложа неделя за неделей, с отчаянием наблюдая, как мать раз за разом пытается и не может их разбудить. Мейстеры и целители предупреждали: чем дольше они остаются в таком состоянии, тем выше вероятность, что в один прекрасный день они просто угаснут. Им уже с трудом удавалось вливать в них воду и мед, чтобы поддерживать силы и не допустить обезвоживания. Так не могло продолжаться вечно. Они должны очнуться в ближайшее время, иначе умрут. Когда призрак смерти впервые на его памяти по-настоящему навис над теми, кто был ему дорог, Эйгор едва сдержал слезы. За последние три недели в семье было пролито немало слез. Его тетя была неутешна при виде своей любимой старшей девочки, да и все его братья и сестры не могли сдержать плача. Единственными, кто держался, были его родители и он сам. Они должны были оставаться сильными, пока остальная семья рушилась вокруг них. Должны были, потому что если сломаются и они, то никто больше не выдержит, и все они утонут в горе и отчаянии. Эйгор понимал, что если его старшие брат и сестра умрут, он станет новым старшим ребенком в семье, новым наследником наследия их родителей. И он содрогался от этой мысли. Это не было тем, чего он когда-либо желал. Эта ноша всегда предназначалась Эйриону и Валейне, и все они смотрели на них с благоговением и восхищением — настолько они были способными, настолько готовыми ко всему. Когда до них дошли слухи о Кровавом потопе, о том, как они стали Кровавыми Красными Близнецами, Эйгор всей душой желал лишь одного — присоединиться к ним. Пойти по их стопам, внести свой вклад в наследие семьи, укрепить их королевство и претворить в жизнь мечту родителей. Они все этого хотели, Рейна и остальные чувствовали то же самое, он был в этом уверен. Они испытывали такую гордость и изумление перед свершениями старших, дерзили мечтать и представлять, как присоединятся к ним, когда придет время. Но к чему привели его любимых брата и сестру эти триумфы? К преждевременной могиле? НЕТ! Голос закричал в его голове. Они еще не мертвы! Он не мог терять надежду, просто не мог. Однако по мере того, как лицо матери становилось все более отчаянным, последние тлеющие угольки надежды Эйгора начали угасать. Когда мать наконец пришла в себя и открыла глаза, стеклянная свеча погасла. Она тяжело дышала от изнеможения, покрытая потом. Пока она, ловя ртом воздух, бессильно откинулась на спинку стула, Эйгор чувствовал нетерпение, исходившее от остальных членов семьи, которые замерли в ожидании, переводя взгляд с матери на близнецов. Наконец мать печально покачала головой: — Я сделала все, что в моих силах. Я воззвала к ним, вытянула их сознание к поверхности настолько, насколько смогла. Эйрион отозвался лучше, но лишь самую малость. Этого недостаточно, чтобы по-настоящему пробудить его. Она вздохнула: — Теперь все вне нашей власти. Очнутся они или нет — зависит только от них самих. Его тетя подавила жалобный плач отчаяния, а младшие братья и сестры притихли, выглядя совершенно упавшими духом. Рейна еще крепче прижала Соболь к груди, а лицо отца сделалось каменным и суровым; он принялся утешать тетю и стал выводить остальных детей из комнаты. Эйгор собирался последовать за ними, но в этот момент Рейна подошла к постели Валейны. Чувствуя себя обязанным поддержать ее, Эйгор остался, хотя вся остальная семья в глубокой скорби покинула покои. Теперь рядом с близнецами находились только он сам, Рейна и их мать, которая все еще переводила дух. Эйгор покорно подошел к матери, чтобы помочь, но она с легкой улыбкой отмахнулась, и он снова повернулся к сестре. Рейна какое-то время просто стояла, словно не находя слов, а затем осторожно опустила Соболь на спящее тело их сестры. Ласковая кошка прижалась к шее Валейны, удовлетворенно замурлыкав, и у Эйгора вновь защемило сердце. Именно Валена подарила Рейне Соболь, когда та была еще крошечным котенком. — Будь хорошей девочкой и присмотри за ней ради меня, ладно, Соболь? Присмотри за ними обоими, — произнесла Рейна и, не выдержав, разрыдалась, упав на колени. Она продолжала тихо всхлипывать, гладя кошку и сжимая руку Валейны. Валейна и Рейна всегда были очень близки. Они были родными сестрами, старшими среди детей тети Рейнис и старшими дочерями в семье в целом. Возвращение Соболь любимой сестре, похоже, было способом Рейны позаботиться о Валейне в эти темные времена, как бы сильно ей самой ни хотелось спрятать собственные слезы в мягкой кошачьей шерсти. Мать, никогда не любившая долгих промедлений, в конце концов положила нежную, но властную руку на плечо Рейны, когда к той вернулось самообладание. Это было безмолвное напоминание о том, что нельзя долго оставаться праздными, что существуют обязанности, которые необходимо исполнять даже в пучине горя, если они хотят почтить память брата и сестры. Когда Рейна не отреагировала, мать повернулась к нему, и Эйгор неохотно помог сестре подняться на ноги и вывел ее из комнаты. Остаток дня прошел для Эйгора как в тумане. Он продолжал посещать уроки и тренироваться во дворе, а родители и тетя воспользовались возможностью преподать несколько уроков ему и младшим, прежде чем снова уехать. Они отсутствовали на передовой уже три недели и прекрасно понимали, что не могут оставаться здесь дольше, как бы им того ни хотелось. На данном этапе они больше ничем не могли помочь Эйриону и Валейне. С горечью Эйгор задавался вопросом: неужели родители просто ждали смерти своих старших детей, прежде чем уехать обратно? На свою драгоценную войну. Он вздохнул. Он понимал, что эти мысли несправедливы. Родители очень любили каждого из них, и доказывали это множество раз. Разве он сам не видел отчаяние матери и скорбь тети? Просто иногда было слишком тяжело. Они должны были быть здесь, рядом с ними. Ради Эйриона и Валейны. Ради всех остальных. Но вскоре, неизбежно, независимо от того, выживут ли его брат и сестра, родители уедут обратно на войну, и Эйгор не мог не испытывать из-за этого глухой обиды. Это было несправедливо. Все это. Эйрион и Валейна должны быть живы, в сознании и здоровы. Его родители должны быть дома, с ними, а Вестерос уже должен был покориться и склонить колени. Но куда ни глянь, отовсюду поднимались новые враги, и стоило только наметиться успеху в их усмирении, как случилось это. Ужин в тот вечер выдался мрачным. Вся семья впервые за несколько месяцев ела вместе, за вычетом двоих, но никто не проронил ни слова. Было странно даже думать об этом, но это был их первый настоящий семейный ужин с тех пор, как родители вернулись, чтобы отчитать Эйриона и Валейну за ту авантюру, что сделала их Кровавыми. Боги, казалось, что это было целую вечность назад, а не всего пять лун назад. Не в силах больше выносить этого, Эйгор, покончив с едой, извинился и направился в свои покои. Он просто очень, очень устал. Он устал от войны, устал от всего того горя и боли, что испытывала его семья, устал от всего. Эйгор просто лежал на кровати, уставившись в потолок и гадая, что он может сделать. Он чувствовал себя таким бесполезным. — Эйгор, — вдруг раздался резкий голос. Он слегка повернул голову и увидел своего белого ворона, восседавшего на жердочке в углу комнаты. Птица любопытно наклонила голову набок. — Грустно. Он болезненно усмехнулся и вздохнул, после чего поднялся на ноги и открыл ящик, чтобы достать лакомство для своего питомца. — Все верно, Облако, мне грустно, — сказал он, протягивая ему орех. Облако с удовольствием съел угощение, после чего снова закаркал: — Эйгор! Грустно! Эйгор! Грустно! Он покачал головой: — Ты ничего не можешь с этим поделать, мой друг. Но спасибо тебе, — произнес он. Он отстраненно подумал о том, что сейчас делает его другая «птица». Возможно, ему стоит призвать Эйгаракса и как-нибудь выбраться на прогулку. Полеты всегда помогали ему отвлечься от забот. Эйгор еще немного погладил перья Облака, после чего отправился принять ванну и приготовиться ко сну. Не было никакого смысла сидеть допоздна и предаваться мрачным раздумьям. Завтра будет новый день, и пусть завтрашний Эйгор разбирается с завтрашними проблемами. Сны в ту ночь были странными. Они были полны кричащих детей и ревущих драконов. Кричали птицы, лаяли собаки, шипели кошки. Эйгор в конце концов зашевелился посреди ночи, открыв глаза в залитой лунным светом комнате. Облака на жердочке не было, впрочем, как обычно. Избалованная птица имела полную свободу перемещения по его покоям с тех пор, как он приучил ее справлять нужду в строго отведенном месте. Где-то вдалеке ему показалось, что он слышит встревоженный рев драконов всей их семьи, но ведь этого не могло быть на самом деле, верно? Он еще так хотел спать, что, должно быть, ему все это просто чудится. Внезапно двери его покоев распахнулись, и сонный Эйгор мгновенно пришел в себя от шока, когда двое гвардейцев Драконьей гвардии ворвались внутрь, прежде чем он успел среагировать, и принялись лихорадочно ощупывать его тело. — Мой принц! Слава богам, вы в безопасности! Вы должны идти с нами. Живее! На вашу семью напали, мой принц! — выпалили они, и на их лицах читались паника и страх. Это заставило Эйгора действовать быстрее, чем любые другие слова, которые они могли бы произнести. — Что? Что происходит? — спросил он, вскакивая с постели. Драконы заревели снова. Ближе, громче и яростнее, чем прежде. — Мы не знаем, мой принц! Но животные начали нападать на вашу семью! Домашние собаки и кошки ваших братьев и сестер ополчились против них! А на ваших родителей напала орда крыс, выползших из сточных канав, и стая птиц, которые неведомо как налетели из окон! Мы должны доставить вас в безопасное место! Значит, эти звуки вовсе не были сном. Все происходило наяву. Эйгора охватила паника; он безумно переживал за родителей и особенно за младших братьев и сестер. Кошки и собаки могли с легкостью покалечить или даже убить его маленьких родственников, и он не хотел даже представлять, что такое может случиться с Рейной и остальными… И тут до него дошло ужасное, леденящее душу осознание. Разве Рейна не оставила свою кошку в комнате Эйриона и Валейны?! Ведомый такой тревогой и страхом, каких он не испытывал еще никогда в жизни, Эйгор бросился вперед, обогнав своих гвардейцев. — Мой принц! — отчаянно закричали они вслед, но в этот момент что-то с силой врезалось ему в висок. Его тело, потеряв равновесие от быстрого бега, кубарем полетело на пол. Пронзительная боль вспыхнула в левой половине лица — он почувствовал, как что-то рвет и клюет его плоть. Эйгор закричал от агонии, испытав боль, подобной которой он не мог себе даже вообразить. Это была невыносимая пытка: он чувствовал, как острый клюв вонзается в мясо и вырывает что-то. Что-то бесценное, то, что он уже никогда, никогда не сможет вернуть. Затем, так же стремительно, как боль пришла, источник этой муки был сорван с него, и он услышал яростные крики гвардейцев, которые принялись топтать и колотить тварь, в конце концов приколов ее своими клинками. Снаружи рев драконов сделался оглушительным — они начали кружить над башней. Эйгор зажал рану рукой, отчаянно пытаясь остановить обильное кровотечение. Он повернулся, чтобы посмотреть на то, что напало на него, и его сердце остановилось. Когда-то эти перья были ослепительно белыми, названными в честь облаков, ярких, как снег в погожий летний день. Теперь же они были покрыты уродливыми грязно-красными пятнами. Птица лежала неподвижно, замертво. За шоком последовало отрицание, за отрицанием — чувство предательства, а за предательством — скорбь. Однако времени на оплакивание или осмысление случившегося не было. Если даже его собственный ворон ополчился против него, у Эйриона и Валейны не оставалось ни единого шанса. Нужно было спешить, немедленно. Гвардейцы, однако, попытались его удержать: — Мой принц, вы ранены! — умоляли они, подхватив его под руки. Он неистово замотал головой и закричал: — Нет времени! Кошка Рейны осталась с Эйрионом и Валейной! Паническое выражение страха и понимания отразилось на их лицах, и они кивнули. Один из них подхватил принца на руки, и они сорвались на отчаянный бег. Они мчались по коридорам. Мимо крыс, кишевших на полу, мимо отрядов Драконьей гвардии, отбивавшихся мечами от хищных птиц. Мимо полных слез криков его младших братьев и сестер и громогласных приказов родителей, которые зловещим эхом разносились в ночи, пока драконы продолжали реветь, разделяя боль и панику со своими всадниками. Спустя вечность, как ему показалось, они добежали до покоев, где на волоске от смерти лежали близнецы, и Эйгор вопреки всякой надежде молился, чтобы кошка сестры еще не прикончила их. Несший его гвардеец опустил его на пол, пока его соратник с силой распахнул дверь, и все трое ворвались в комнату, готовые к схватке. Вместо этого они увидели задушенное, израненное тело Соболь, кошки его сестры, лежавшее мертвым на полу. Ее когда-то гладкая и безупречная черная шерсть теперь была свалявшейся, клочковатой и залитой кровью. Они перевели взгляд и увидели виновника, сидевшего на кровати Валейны. Свежие следы укусов и кошачьих когтей покрывали его руки, сочась кровью и разрывая прежние раны, оставленные птицами несколько недель назад. Его темно-фиолетовые глаза выглядели затуманенными и растерянными, тело казалось пугающе истощенным и слабым, заметно содрогаясь и дрожа от колоссального напряжения после недель неподвижности. И все же, несмотря на эту слабость, он был в сознании и жив. — Эйрион, — едва слышно выдохнул Эйгор, испытывая благоговение, радость, скорбь и слишком много других чувств, чтобы облечь их в слова. Он даже не заметил, что его левая рука соскользнула ровно настолько, чтобы обнажить собственную окровавленную и уродливую рану, когда все его тело обмякло от облегчения и изнеможения. Рядом с братом их сестра продолжала спать, ее разум все еще блуждал во тьме, но ни единая новая рана не оскверняла ее кожу. Ни единой царапины. Его брат неуверенно поднялся на ноги, резко прихрамывая на ногу, в икру которой всего три недели назад вонзилась стрела. — Эйгор, — выдавил он его имя, словно хотел закричать или заплакать. На его лице застыло выражение неподдельного ужаса. — Твой глаз… ____________________________________________ Варг Брандону потребовались все силы, чтобы так долго откладывать решительные действия. Честно говоря, он сам был поражен тем, какое самообладание проявил за последние три недели. Все началось в тот охваченный пламенем день у Близнецов. Он и его «Волчьи зубы» отправились на разведку в окрестные земли. К тому моменту они осаждали Близнецы едва ли три дня. Слишком мало времени, как они думали, чтобы почтовые вороны успели добраться до Таргариенов и известить их. Слишком мало, чтобы те явились со своими драконами. Они ошиблись. Их армию застали врасплох, и его брат вместе со старшим племянником заплатили за это своими жизнями. Двадцать тысяч северян полегли в тот день, и Брандон мог лишь в ужасе наблюдать за этим со стороны. Позже его скорбь усугубилась, когда он понял, что проклятые Красные Близнецы прилетели с северо-запада — со стороны Трех Сестер. Его второй племянник, Родрик, по всей видимости, тоже погиб во время того свирепого налета. «Одинокий волк погибает, но стая живет». Отец сказал это ему и Торрхену в тот день, когда привез его в Винтерфелл. В день, когда он принял его и признал своим, сделав Старком во всем, кроме имени. В знак благодарности Брандон всю жизнь стремился следовать этим словам, преданно служа своей стае. Теперь этой стаи почти не осталось. Из Старков уцелели лишь он сам, Эдвайл в Винтерфелле и Санса в Белой Гавани. Торрхен, его тезка, и Родрик — все они были отняты слишком рано презренными Таргариенами. Но память о них жива. Они никогда не забудут и никогда не простят. Север помнит, и Брандон станет орудием его мести. Пусть его старковская стая была обескровлена, у него оставалась другая — его «Волчьи зубы». И вместе они отомстят за своих земляков и родичей, чего бы это ни стоило. He помнил, как с помощью птиц они выслеживали Кровавую парочку от самых Близнецов. Как улыбнулась им удача, когда близнецы опрометчиво остановились, чтобы порезвиться, словно неразумные дети, всего в нескольких милях к югу от замка Фреев. Они задержались там достаточно долго, чтобы «Волчьи зубы» успели нагнать их и выставить лучников на идеальные позиции для смертельного залпа по обоим. Тогда Брандон совершил ошибку. Его разумом завладел Черныш, его ворон, и он опустился на ветку дерева прямо над ними. Многие из его собратьев последовали его примеру. Он просто не смог отказать себе в удовольствии заглянуть в глаза убийцам своих родичей и увидеть, как они будут умирать. К несчастью, именно из-за этого Красные Близнецы выжили. Насилу, но остались живы. И «Волчьи зубы» дорого заплатили за его оплошность. Около двух десятков его людей погибли — либо сгорели в яростном пламени, которое обрушила драконица Мелеис, либо их разум был разорван и уничтожен двумя драконами, когда они попытались завладеть ими и их всадниками. Теперь стало предельно ясно: в драконов невозможно вселиться, и смертельно опасно даже пытаться сделать это или хотя бы коснуться разума их наездников, который те ревностно оберегали. Хуже всего было то, что в самом начале их отряд насчитывал всего пятьдесят человек, а теперь они не досчитались двадцати бойцов. Но даже те, кто выжил, не ушли без душевных или телесных ран. Почти у каждого теперь остались шрамы — либо от ожогов, либо от гибели стольких птиц, с которыми они были связаны узами. Его собственный Черныш погиб в огне, и Брандон едва не лишился рассудка от невыносимой муки, умирая вместе с птицей в ее шкуре; этот испепеляющий жар, это ощущение, когда твоя плоть горит, превращаясь в пепел… Это было почти за гранью человеческих сил. Но в конце концов он оправился. Он не мог сломаться, еще не время. Не раньше, чем свершится его месть. Он собрал тех, кто остался от его отряда, и после того как они похоронили павших товарищей, они изо всех сил поскакали на юг, преследуя Красных Близнецов. Они верно рассудили, что те направляются в Летний Замок. И, помня об уроках, извлеченных из прошлой неудачи, на этот раз они поклялись довести дело до конца. В конце концов, чтобы убить Таргариенов, им вовсе не обязательно подчинять себе драконов или разум их всадников. Следующие три недели они пробивались к Летнему Замку, путешествуя налегке и питаясь тем, что давала земля, чтобы продвигаться как можно быстрее. Когда они наконец добрались до этого зарождающегося города, то не поверили своей удаче. Старшие Таргариены вернулись домой — без сомнения, обеспокоенные состоянием своих первенцев, — и в своей гордыне даже не подумали отослать младших детей. Они мнили себя в полной безопасности в своей высокой башне, возвышаясь над простым людом, на который смотрели свысока. Но Брандон и его «Волчьи зубы» не были обычными оборотнями. Вместе они обладали силой, какой не видывали со времен прихода Андалов, и продвинули свой дар дальше, чем кто-либо осмеливался за последние тысячелетия. Драконий Оплот не станет для них серьезной преградой, и теперь весь дом Таргариенов собрался в одном месте, созревший для бойни. Спустя три долгие недели они наконец были готовы действовать. Все было подготовлено. Они провели время с пользой, проникая в город небольшими группами, пока медленно не собрали весь свой отряд из тридцати человек на одном постоялом дворе, чтобы координировать нападение. Они выследили свои цели, подчинили себе множество животных: крыс, кошек, собак, лошадей и им подобных. Их разум проник в замок — они временно связывались с одной тварью и перепрыгивали в другую, пока наконец не добрались до самой вершины Драконьего Оплота и не захватили контроль над домашними любимцами детей Таргариенов. «Возможно, когда все закончится и мои родичи будут отомщены, мы попробуем восстановить Лик Почестей неподалеку», — на мгновение благочестиво подумал Брандон с легким проблеском радости. Хоары осквернили то святое место, и Таргариены были ничем не лучше. Но Хоаров больше нет, и скоро не станет и Таргариенов. С нетерпеливой улыбкой Брандон отдал приказ своим людям и стал наблюдать, как все они погружаются в разум заготовленных животных. Многие из наиболее искусных могли управлять даже несколькими существами одновременно и действовали в унисон; их сознание раздваивалось между подконтрольными зверями и человеческими телами, через которые они переговаривались, координируя штурм. Орды крыс полезли изо всех щелей: одни устремились для удара, другие открывали окна, впуская своих собратьев, управлявших птицами, что кружили вокруг башни. Сам Брандон и еще несколько избранных в этот момент переселились в свои шкуры — в разум белого ворона, а также трех кошек и двух собак, которых держали в качестве питомцев шестеро младших детей Таргариенов. Насильственно установить связь с этими животными и обратить их против хозяев так, чтобы те ничего не заметили, было непростой задачей, но результат стоил затраченных усилий. Ему это казалось восхитительно заслуженным и ироничным: это проклятое драконье отродье встретит свой конец от лап и клыков питомцев, которых они так любили. В следующее мгновение Брандон почувствовал, как его сознание раздвоилось. Краем ума он смутно сознавал, что его человеческое тело сидит на стуле на постоялом дворе в городке за стенами замка, но вся остальная часть его разума была уже здесь, в шкуре черной кошки. He думал, что окажется рядом со второй дочерью драконьего племени, Рейной, но к своему величайшему ликованию обнаружил, что лежит на погруженном в кому теле Валейны — одной из тех самых проклятых Красных Близнецов, что убили его брата и племянников. Когда его кошачьи глаза скользнули в сторону, его азарт возрос еще сильнее: он заметил, что парень, Эйрион, тоже находится здесь. Брандон смутно улавливал, что его человеческое тело беззвучно смеется там, на постоялом дворе. Красные Близнецы значились последними в сегодняшнем списке смертников, ведь по результатам разведки было известно, что они в коме и не способны защитить себя. Но если глупая Рейна Таргариен оставила его в компании своих старших брата и сестры, преподнеся их головы на серебряном блюде, как он мог упустить возможность, которая сама шла к нему в руки? Его разум под влиянием шкуры, в которой он сейчас находился, стал хищным и по-кошачьи повадливым. Брандон лениво потянулся, не спеша и смакуя грядущую вендетту, и подобрался к самому лицу девчонки, забравшей у него так много. Она и ее близнец отняли у него брата, племянников, стольких земляков и боевых товарищей. И вот, наконец, ее разрушительной жизни придет конец! Брандон выпустил когти и оскалил зубы, готовый перегрызть ей горло, как вдруг его тело замерло. Смятение пронзило его разум. Зачем он это делает? Эта девочка была добра к ней; запах этой девочки был ей знаком. Эта девочка была сестрой ее человека, она всегда ласково обходилась с ней, кормила лакомствами, гладила и чесала за ушком. Эта девочка подарила ее ее человеку, когда она только оставила мать и была совсем крошечной. Так почему же? Он взревел, пытаясь вернуть контроль. Жалкий кошачий умишко смеет сопротивляться ему?! Как такое вообще возможно? Какая-то домашняя кошка посмела бросить вызов ему, величайшему оборотню за последние века?! Он обрушил всю мощь своей воли, напрочь позабыв о собственном человеческом теле, сосредоточившись лишь на том, чтобы раздавить эту ничтожную кошку и окончательно сломить ее дух. Кошачье тело шипело и извивалось на груди Валейны Таргариен, пока два разума боролись за власть. В жажде мести Брандон позабыл, что переселение душ — это улица с двусторонним движением, и натравить питомцев на их любимых хозяев куда легче на словах, чем на деле. И все же его разум был необъятнее, воля — сильнее, и как раз в тот миг, когда он собирался восстановить полный контроль и оборвать жизнь проклятого драконьего отродья, он почувствовал, как что-то обхватило его шею и вздернуло в воздух. Всякое сопротивление кошки испарилось, словно его и не было; оба разума слились воедино, борясь за выживание, пока сжимавшая горло рука продолжала сдавливать его мертвой хваткой. Они шипели и рычали, вывернув голову, чтобы увидеть лицо проклятого Эйриона Таргариена — затуманенное, хмельное от недавнего сна, но полное пугающей решимости, с яростным блеском в глазах. Кошка чувствовала себя преданной из-за того, что брат ее человека причиняет ей такую боль, в то время как Брандон испытывал лишь ярость и лютую ненависть. Слившись в едином порыве, они яростно вонзили когти в его руки, раздирая трехнедельные раны, из которых брызнули приятные глазу струйки крови, а затем намертво вцепились зубами в его ладонь. Мальчишка вскрикнул от боли, но не отпустил их. Его руки и тело ослабли от долгих недель истощения, но в них все еще оставалось достаточно сил, чтобы держать и бороться. Вскоре хватка Эйриона на их горле усилилась, им стало трудно дышать, и он начал бить их головой о пол — снова, снова и снова. Брандону следовало уйти, бросить эту глупую кошку на растерзание, но его разум полностью увяз в инстинктах самосохранения животного и его отчаянной борьбе за жизнь. Они продолжали неистово кусать и царапать Эйриона, но вскоре головокружение и нехватка воздуха дали о себе знать, лишая их сил к сопротивлению. Эйрион продолжал вколачивать их в пол, дробя голову о гранитные плиты и одновременно избивая тело другой рукой, ломя кости и превращая плоть в сплошной кровоподтек. Хватка на шее сжималась все сильнее и сильнее, пока они не задохнулись. Брандон закричал. Голова раскалывалась, он ничего не видел и не мог дышать. Его кости трещали и ломались, а все тело взорвалось болью, точно от сотни ударов. Когда он в следующий раз открыл глаза, он полностью вернулся в свою человеческую шкуру, но был оглушен и дезориентирован, едва понимая, что происходит вокруг, пока его люди истошно кричали. Второй раз за три недели он пережил муки смерти. Он чувствовал, как хрупкие осколки его разума с трудом пытаются соединиться воедино, пока он едва не задыхался в своем абсолютно здоровом человеческом теле, поскольку его сознание все еще полагало, что его плоть изломана и задушена. Краем уха он понял, что его люди точно так же переживают смерть в телах своих животных, но его мозг попросту отказывался работать. Даже когда дверь распахнулась и кто-то принялся трясти его за плечи, Брандон не реагировал, пока ему не отвесили хлесткую, сильную пощечину. Боль отрезвила его. Брандон пришел в себя как раз вовремя, чтобы услышать: — Нам нужно уходить! — Чт… что происходит? — спросил он, запинаясь и путая слова. — Гвардия Таргариенов здесь! Нам нужно убираться, немедленно! — прокричал один из «Волчьих зубов», выставленный в дозор. Брандон вскочил на ноги так быстро, как только мог, едва удерживая равновесие — его разум все еще был затуманен и пьян от пережитого шока. Они изо всех сил старались поднять на ноги своих покалеченных, кричащих собратьев, но когда на лестнице раздался тяжелый, грохочущий топот приближающейся стражи, Брандон понял, что времени больше нет. He обнажил меч и бросился наружу вместе с теми из своих людей, кто еще был в состоянии сражаться. К его облегчению, большая часть «Волчьих зубов» из других комнат уже ждала его в коридоре второго этажа. Однако навстречу им уже приближались таргариенские гвардейцы: одни в простых черных сюрко с красным трехглавым драконом, другие — в характерных темных чешуйчатых доспехах и золотых плащах самой Драконьей гвардии. Пока одни «Волчьи зубы» сдерживали натиск Драконьей гвардии и за свои труды были изрублены с жестокой эффективностью в считанные мгновения, Брандон отчаянно искал выход. Он распахнул ставни в конце коридора и понял, что прыжок отсюда… не самый лучший вариант, но выбирать не приходилось. Быстрыми ударами меча он подрубил ставни, чтобы ослабить их, после чего убрал клинок в ножны, кликнул своих людей и прыгнул вниз. Приземлившись на твердую каменную мостовую, он перекатился, чтобы смягчить удар, но у него все равно перехватило дыхание, и он с трудом поднялся на ноги. Некоторые из «Волчьих зубов» при падении сломали ноги или получили другие увечья, и у Брандона не осталось выбора, кроме как приказать бросить их — из темных переулков и с крыш домов по улице уже со свистом полетели стрелы. Призрачные фигуры в капюшонах осыпали их градом стрел в ночи с такой ужасающей точностью, какую Брандон считал невозможной за пределами своего собственного отряда. Это наверняка были Стражи Таргариенов, иного объяснения не было. He отчаянно пригибался, пока его люди один за другим падали замертво, сраженные летящими из темноты стрелами. Брандон повел уцелевших к конюшням, где они перебили стражников, приставленных охранять лошадей, и повскакали в седла. Они сорвались в яростный галоп по улицам, а преследователи висели у них на хвосте, пока стрелы продолжали лететь им в спину. Брандон не смел даже считать, сколько людей у него осталось. У него попросту не было на это времени. В своем расколотом разуме он потянулся к последней оставшейся у него связи и призвал на помощь. Где-то в полях и лесах за чертой города бежали на волю Тень и все остальные волки и псы, связанные узами с его отрядом. Он ощутил слабую вспышку надежды, когда Тень отозвался на его зов. Череда волчьих завываний огласила ночную тишь. Им повезло, что городские стены Летнего Замка еще даже не начали строить, ведь будь они завершены, а ворота заперты — их шансы на спасение были бы равны нулю. Как только они миновали последние недостроенные здания города, град стрел возобновился с новой силой: преследующие их Стражи сократили дистанцию, и им больше не нужно было беспокоиться о том, что они могут зацепить кого-то из простолюдинов. Всадники гвардии мчались за ними во весь опор, явно намереваясь растоптать их. Все больше и больше «Волчьи зубы» гибло от рук Стражей — их изнуренный, расколотый разум был не способен одновременно управлять конем и отстреливаться из луков. Положение казалось безнадежным, когда наконец, в самый последний момент, явился Тень. Он и его стая с разбегу врезались в преследователей, стаскивая их с лошадей и разрывая в клочья. Залпы стрел мгновенно прекратились, и погоня захлебнулась. Но Брандон так и не смог заставить себя порадоваться. Потому что весь Летний Замок был поднят на ноги. И видя, как все новые и новые солдаты врага лавиной изливаются из города, чтобы зажать в кольцо стаю его лютоволка и окружить их самих, Брандон понимал: звери отдают свои жизни лишь ради того, чтобы он и его люди успели уйти. Многие из его товарищей-оборотней впали в уныние, продолжая скакать вперед, поскольку чувствовали, как их псы и волки гибли под оружием прихвостней Таргариенов. Сам Брандон ощутил это, когда его лютоволк, его последняя оставшаяся привязанность, был сражен. Он почувствовал, как клинок пронзает сердце зверя, словно его всадили в его собственную грудь. Часть его умерла вместе с волком. Точно так же, как одна часть погибла вместе с Чернышом, а другая — вместе с кошкой, уничтоженной в башне. Чем больше раз он умирал в чужой шкуре, чем больше его связанных узами животных погибало, тем больше частей самого себя Брандон терял навсегда. Но больнее всего было сознавать, что все это оказалось напрасно. Они потерпели неу can неудачу. Проклятый дом дракона все еще жив, и Брандон содрогался при мысли о том, каков будет теперь их гнев.