Тучи сгущаются

Когда Ханджи поняла, что любит? Когда общая тайна перестала быть страшным предзнаменованием, сменяя свою суть на чувство хрупкой близости. Тучи сгущались с каждой новой буквой, переведенной Сотой, и Ханджи казалось, что вот-вот грянет гром, но крупные капли дождя сменят свой безликий цвет на алый красный. И алым станет покров под подошвой армейских ботинок, хлюпая вязко, причмокивая, оседая хлёстким металлическим на кончике языка. И Ханджи пойдет, пойдет по красной грязи, оставляя следы на памяти павших товарищей, пойдет вперёд, туда, где сладкая свобода захлопнет за ней ловушку, отрезая путь к привычному укладу жизни.  Когда Ханджи поняла, что любит? Когда в нескончаемый поток багровой реки стало страшно не прыгнуть самой, а позволить другому.  День сменялся ночью раз за разом, и букв становилось больше, и небо становилось темнее, и тучи над ней уже вот-вот грозились рассечься, отрезая доступ к прошлому, не позволяя оглянуться, не разрешая отступить.  Солдаты ждут своих приказов. Солдаты ждут, когда их жизням будет названа цена. Цена, соизмеримая куску мяса на рынке, что покупает себе влиятельная семья, не глядя на количество монет.  И Ханджи будет вынуждена встать за прилавок, протянуть свёрток богатому господину, вместо денег принимая лишь призрачный шанс на благополучный исход. На веру, что сотня жизней спасет две другие. В этом был смысл?  Или смысл в том, что его быть не должно?  Грянул гром, и кровь полилась, пачкая белоснежные крылья свободы на спинах рядовых солдат. Подошва хлюпала, ботинки тонули, и Ханджи посмотрела вперёд на ловушку, в которой ей было уготовано отдельное место.  «Они умерли, чтобы вы жили». Умереть, чтобы было кому вспомнить или умереть, чтобы никогда не вспоминать? *** За три недели бок о бок с Сотой Ханджи начала ловить себя на мысли, что начинает замечать ненужные для себя привычки своего временного соратника. Сота была разговорчива по утрам и бормотала под вечер, любила чай разбавленным и несладким, жевала внутреннюю сторону щёк, когда перевод какого-то абзаца занимал больше времени, чем она на то рассчитывала.  Если Сота говорила, то произнесенные ею слова почти всегда имели низкую рациональную окраску. Чаще всего Сота болтала о мелочах, которыми наполнена её рутина, о впечатлениях и мнении, почти никогда не затрагивая поистине важные вопросы. Сота была восхищена Леви, и будь эта информация в руках Ханджи тремя неделями ранее она, вероятно, полезла бы на стену и прыгнула, намеренно сворачивая себе шею. Но внезапное и до обнажившейся души искреннее признание в любви помутило разум настолько, насколько было непростительно, и Ханджи совсем не сопротивлялась. Тремя неделями ранее, узнай она об эгоистичных планах Соты на Леви, Ханджи бы уже обивала пороги дешевого бара, наплевав на долг и клятву, окончательно сдаваясь и принимая, что сердце свое она отдала не всему человечеству, а вообще-то кому-то очень конкретному и одному.  Но сейчас Ханджи лишь тихо хмыкнула, бережно храня в себе это теплом разливающееся чувство. Чувство победы.  Таковой она себя и ощущала — победителем, хоть не было и схватки, не было и игры. Но был выигрыш, и этот выигрыш она бесцеремонно присвоила, жадно и нагло, глядя прямо в незнающие глаза своего оппонента. Сердце Леви было поистине вкусной наградой, и Ханджи желала упиться ею до дна. — И я обратила внимание, что ребята из отряда Леви совсем ещё мальчишки. — Тонкий голос Соты прорезал душное пространство, эхом отдаваясь в закипающей голове Ханджи. — Так жаль… Неужели они настолько отчаялись? Ханджи моментально вскинула голову, прожигая взглядом мисс Фогель. Сота растерялась под горящими злобой глазами, захлопывая свой болтливый рот.  Ханджи поднялась, обходя стол и стул, и подойдя ближе, навалилась над Сотой. Обеими руками заключила девушку в тюрьму, не позволяя шелохнуться, отойти в сторону. Сзади — стена, по бокам — руки Ханджи, перед лицом Соты — строгий взгляд майора исследовательского отряда Разведкорпуса. Золотая жилка среди отчаянных людей. Приблизившись к её лицу, Ханджи резким, командным тоном отчеканила:  — Они солдаты. Их долг — отдать свои жизни во благо человечества. Их выбор — не отчаяние. Их выбор — сила храброго сердца вопреки несвободе. Их выбор — сознательный и непреклонный. Этим, как ты выразилась, мальчишкам приходилось сжигать тела своих павших товарищей и смотреть, как языки пламени растворяют холодную кровь в пепел. Что ты знаешь, Сота, о жалости и выборе? Что ты знаешь, Сота, о цене? Чем ты заплатила и что ты отдала? — Ханджи склонилась ещё ближе, придавливая Соту взглядом, отрезая доступ к кислороду, и продолжила шёпотом, сквозящим командирской хлёсткостью. — Посмотри в глаза этим детям и покажи свою жалость.  Сота сглотнула, и Ханджи была готова поспорить, что девчонка её боится. Пусть боится. Ханджи тоже была там, тоже смотрела на пламя, и ветер, развеивающий пепел, играл с её волосами.  Ханджи ничего не могло напугать. Она не видела вещи страшнее судьбы. Выпрямившись, она отточенным движением поправила форму разведки и, развернувшись на пятках, молча удалилась в свой угол библиотеки. До следующего дня работали молча. Был ли у неё когда-то оппонент?  Исход был предрешен. *** Странный сон посетил Ханджи этой безлунной ночью. То ли дело было в открытой настежь форточке и холодном сквозняке, лизавшим поясницу, то ли в том, что Леви прямо сейчас был занят в своем кабинете. Но сон был настолько реальным и настолько пугающим, что Ханджи металась по постели, хотя в своём сознании она стояла каменным изваянием, не моргая и не шевелясь. Перед ней был Эрен. Но совсем не тот Эрен, который улыбался ей прошлым утром.  Этот Эрен был старше, был изможденным и побитым. У него был безумный взгляд и длинные, сальные волосы. Он сидел в темнице, глядя на Ханджи сумасшедшими глазами, и сама Ханджи, казалось, была в шаге от того, чтобы отчаянно завыть. — Я просто хотел, чтобы мы все были свободны. — Его голос был ниже, сухим и безэмоциональным. Так говорят, когда выбирают смерть. Она смотрела на него широко распахнутыми глазами, не находя в себе сил пошевелиться, проморгаться. Все силы ушли на то, чтобы только открыть рот.  — Это… свобода? — Прошептала она, чувствуя, как отчаяние вперемешку с болью затапливает грудную клетку. — А Саша была свободна, Эрен? Саша успела почувствовать вкус свободы? А дети, чьи трупы раздавлены камнями по сухой земле, свободны? А беременные женщины успели насладиться свободой, Эрен? А матери, оплакивающие своих мёртвых сыновей, свободны?  — Это их вина. Это их действия привели к этому.  — И там, и там люди. Что те, что другие. Ты… Ты, почувствовавший боль от потерь и кровь своих товарищей на своих губах, позволил невинным людям пройти через это? Это, по-твоему, справедливость, Эрен? Не в твоих силах вести Страшный суд.  Она покинула клетку, покачиваясь на слабых ногах. Слёзы давно обсохли на щеках, оставаясь солёным следом на тёплой коже.  Она проснулась, глотая воздух.  Если ей и нужен был знак, чтобы ускорить свою работу, то он был подан. Тучи сгущались. *** — Ханджи. Голос Леви прозвучал где-то совсем близко, и подняв голову, Ханджи увидела серые глаза, пристально смотрящие на неё. — Леви. — Выдохнула она, расслабляясь. Напряжённая поза в течение длительного времени дала о себе знать: плечи заныли, а боль волной накатила к затылку. — Ты ела? Чёрт, ты вообще вылезала отсюда, очкастая? — Его тон был сухим, но Ханджи отчетливо различила нотки беспокойства. — Не припомню…  — Тц. Вставай. Пойдем есть. — Леви схватил её за предплечье, рывком поднимая со стула. — Ужин уже закончился… — Вялое сопротивление не возымело эффекта. — Я найду. — Простой ответ отрезал возможность возвращения к книге. Так продолжилось и на следующий день, за разницей в том, что во второй раз Леви уже не разговаривал. Леви просто приходил, брал и уносил с собой, и Ханджи была до страшного ужаса ему благодарна.  Она начала переводить эту старинную летопись, найденную в том злополучном сундуке, всего лишь этой ночью. Ночью, пока все спят, пока нет Соты и пока ничей зоркий глаз не сможет этого приметить. Работа шла медленно по меркам Ханджи, но весьма стремительно по меркам будущего для Парадиза.  Майор даже не рассматривала возможность того, что это ловушка или, хуже того, очередная чушь, написанная для смеху. Нет, она была уверена, что информация из пергамента изменит их жизни. Она перевела одно слово, и словом этим было: «Гул». Ханджи с непониманием нахмурилась и перепроверила себя ещё трижды, но ошибки быть не могло.  Какой-то Гул.  Она вздохнула и откинулась на спинку стула, стеклянными глазами уставившись в старинный кусок бумаги.  Едва ли это слово могло что-то дать и объяснить, но Ханджи не прекратит своей работы. Она только начала.  Склонившись над пергаментом, она снова взялась за чернильное перо и принялась сводить буквы. Сота перевела целую половину книги за этот месяц, и это было поистине быстрым темпом работы. Неясно, она строила из себя глупую или работы это не касалось, но Ханджи было плевать. В целом, останавливать Соту можно было уже сейчас, в этих двухсот пятидесяти семи переведенных страницах есть весь нужный алфавит, но детское чувство откровенного желания узнать, что же в этих книгах творится, было выше всего остального. А потому мисс Фогель будет отчаянно и долго переводить оставшийся объем.  Спустя ещё час Ханджи нахмуренно смотрела на готовое словосочетание перед собой. «Гул Земли». — Какой к чёрту… — Прошептала она одними губами, выискивая в недрах памяти хоть какой-то кусок информации, но пустота оставила неприятное послевкусие и чувство неудовлетворенности.  Скрип петель заставил обернуться, и уголки губ Ханджи приподнялись. — Я думала, ты как обычно до рассвета просидишь. — Так и знал, что ты не спишь. — Леви подошёл ближе и строго посмотрел на неё. — Смотри, Леви. Он перевёл взгляд с лица Ханджи на пергамент и нахмурился ещё пуще прежнего. — Гул Земли? И что это, чёрт возьми, должно значить? — Я не знаю… — Выдохнула она, с досадой поджимая губы. — Ясно. — Леви взял её за локоть, помогая встать, после помог избавиться от ремней УПМ, бежевых брюк и оставил на ней исключительно нижнее белье вдобавок к белой рубашке. — Спать, Ханджи.  Она кивнула и, распустив хвост и сняв очки, мешком завалилась на постель. Леви пристроился рядом, одной рукой обнимая её и прижимая к себе. — Леви… А что будет дальше? — Голос Ханджи звучал глухо. Правым ухом она слышала его сердцебиение, рука гладила по сильным мышцам пресса, а его выдохи щекотали волосы на макушке. — М… Когда? — Он, казалось, сам не может сомкнуть глаз. Леви привык спать мало, сидя, и только после появления Ханджи в его жизни начал принимать подушку и кровать.  — Когда-нибудь… всё закончится. И если мы выживем… Какой бы ты жизни хотел?  Его палец начал выводить круги на её плече и он глубоко задумался. — Если выживем. Не хочу мечтать. — Она подняла голову и посмотрела на его лицо, и без очков её глаза казались ещё больше и наивнее. — Давай немного помечтаем, Леви. — Просящий шёпот Ханджи заставил его досадливо поджать губы, глаза устремились на чёрное ночное небо, выглядывающее из-под стёкол окна. — Если бы мир был нормальным, а мы были бы живы… хотел бы жить спокойно. Без всей этой шумихи. Дом, дети и все дела… — Дети? — Её рот удивлённо округлился, она не спускала глаз с его лица, любуясь красивыми, строгими чертами. — Дети. — Он сухо кивнул. — Полагаю, я бы их хотел. Если бы их жизням ничего не угрожало. — Много? — Она почувствовала, как губы едва-едва растягиваются в улыбке, и уложила голову обратно на его грудь, позволяя себе прикрыть глаза и представить картину. Картину нормальной жизни, которой каждый из них был лишен по праву рождения. — Не знаю. Двое, трое? Больше не надо, кормить будет тяжело. — Она усмехнулась. — Трое тоже много. — Поддразнивающим тоном подначила она. — Во время родов у женщины происходит сокращение матки для раскрытия шейки, растяжение родовых путей, а также… — Я понял. Сойдемся на двух. — Леви поморщился, представляя себе кровавую баню и цену человеческой жизни. Жизни, что так легко обрывается. — Сойдёмся? — Она снова удивлённо посмотрела на него, и на этот раз он встретился с ней взглядом. — А ты думала, я детей с ветки сорву? — Он приподнял бровь, с удовольствием наблюдая, как Ханджи пытается найтись с ответом. — Ты хотел бы… детей от… меня? — Выдавила она, и рука на его торсе сжалась в кулак. Леви смутился и отвел взгляд. — Забей, очкастая. Этому все равно не бывать. Огромным людоедам плевать, чего мы хотим. — Стой, я… Я просто… — Она выдохнула, собираясь с мыслями, и снова уронила голову на него. — Я бы тоже хотела. Детей, имею ввиду. Мне нравятся дети. Хотя я раньше и не думала совсем, но… Чисто гипотетически, если бы мир не сходил с ума, стены бы не состояли из титанов и завтрашний день был бы простым солнечным понедельником, а не очередной борьбой, я бы тоже хотела… Хотела бы семью. Дом. — Её голос звучал глухо и натянуто, и нотки печали прорезались сквозь грустную улыбку. — С тобой. Она почувствовала, как при мысли о большом, уютном доме с камином и диванными подушками, у неё скапливается непрошеная слеза в уголке правого глаза.  И там будут они. Леви будет с ней, такой же красивый, здоровый и сильный. Будет ворчать с утра до вечера, пить чай на кухне и любить её в спальне по ночам. И у них будут дети. Обязательно дети. Один будет точной копией её, другой точной копией его. Интересно, а характеры они чьи унаследуют?  Теплая рука дотронулась до ее подбородка, вынуждая разлепить веки и окунуться в мрачную реальность, но Ханджи снова встретилась с родными серыми глазами, внимательно рассматривающими её покрасневшие белки. Леви потянулся к ней, и они скрепили эту одну мечту на двоих отчаянным поцелуем, что в их мире уже кажется большим и неправильным.  — А если бы… Если бы мы жили в другом мире, Леви? — Произнесла она ему в губы, чувствуя, как трепещет его сердце под её ладонью. Он закатил глаза и облокотился затылком об изголовье узкой кровати. — Очкастая… Ложись спать. Ты снова херню несешь. — Она улыбнулась и легла, уткнувшись носом в его шею. — Нет, правда. Представь, что титанов никогда и не было. Не было стен, потерь… Обычный мир. Нормальный мир. Кем бы мы были в нём? Он вздохнул, поднимая руку и перебирая пряди её волос. Какое-то время молчал, размышляя, а после выдавил: — Ты была бы врачом.  — Правда? Каким? — Ханджи улыбнулась. — Таким, который людей кромсает. — Она тихо рассмеялась, прикрывая уставшие веки. — Ты бы тоже был врачом… Но вредным и ворчливым. Сидел бы где-нибудь за столом и перебирал бы бумаги постоянно… — Тц. Ненавижу макулатуру. — Твоя ненависть к ней не спасает тебя от нее. — Она мягко напомнила ему о существовании ещё пары-тройки куч отчетов и документации на его столе.  Леви вновь закатил глаза и перехватил ее руку, лежащую у него на груди. Переплел их пальцы, поднес ко рту и оставил едва-уловимый поцелуй на кончике её указательного пальца. Кожу обдало его горячим дыханием. — В какой-нибудь другой реальности, мы обязательно встретились бы снова. Правда, Леви? — Прошептала Ханджи, смотря на то, как от глубокого дыхание вздымается его грудная клетка. — В каждой. — Ответил он в тон ей. — Мне от тебя нигде покоя не будет, четырёхглазая. — А в каждой ли реальности… Мы бы друг друга любили? — Она облизала пересохшие губы и почувствовала, как ожидание ответа украло у неё вздох. — Да. Необязательно как любовники, наверное, но мне кажется, мы были бы близки в каждой.  Её грудь наконец наполнилась тихим вздохом, и она удовлетворенно улыбнулась. — Да… Думаю, в любой Вселенной ты был бы мне дорог. Тихий шёпот двух обласканных сердец наполнил ночь хрупкой надеждой, что вопреки всем ноющим преградам и бессмысленным смертям, они всегда найдут пути, ведущие друг к другу.