Глава 3. На восток от Эдема

В детстве трава всегда высокая, деревья — великаны, а под стол можно ходить пешком. Всё стремится ввысь, к необычайно яркому небу, выглядит таким могучим и заставляет чувствовать себя букашкой в огромном внешнем мире. Можно было только догадываться, как и без того огромные витражные окна высотой в семь человеческих ростов, стеклянный купол под лиловыми облаками и окинутая красным шёлком трибуна, для подъёма к которой необходимо преодолеть два лестничных пролёта, воспринималась глазами маленького мальчика на вид не старше пяти. Вполне обычного, если не считать белых крыльев за спиной. Ребёнок стоял в центре зала под пристальными взглядами пятерых фигур, также крылатых и в белых мантиях, восседающих за трибуной. Под такую махину в любом возрасте пешком сходить получится, это уж точно. Величественность и масштабность буквально каждого элемента, наполняющего зал, заставила бы поёжиться от собственной мизерности даже взрослого. Да и эта повисшая тишина, заполнявшая каждый кубический миллиметр пространства тяжким грузом, расслабленности не добавляла. Мальчик непонимающе вертел головой, цепляясь глазами то за стены, то за висящие в воздухе бирюзовые кристаллы, то за возвышавшихся над ним наблюдателей, и периодически тёр кулачками глаза, словно не до конца ещё проснулся после дневной дрёмы. Весь его вид выражал потерянность. — Бонт, ты с нами? Ты слышишь нас? — один из пятерых мужчин обратился к мальчику, и его голос отразился от стен, создавая эффект рупора. — Он слышит, Торендо, — другой, на вид моложе, опередил ответ. — Совершенно точно слышит и понимает нас. Возможно, даже запоминает. Но его сознание ещё не оформилось в полной мере. Бонт поднял голову настолько выше, насколько могла изогнуться детская шейка. Стоящий в окружении гигантских сооружений, под надзором древних ангелов, в самом центре мироздания, он и вправду не до конца понимал серьёзность происходящего. Чистая невинность и непосредственность. Бонт не знал, что его привели на некое подобие суда, по истечению которого должна была решиться его дальнейшая судьба. Не знал также и то, что проспал семь сотен лет, запертый в башне — все годы пролетели для него как один день до вчерашнего рассвета. Его глаза распахнулись, когда ресниц коснулся первый солнечный луч. И, что наиболее важно, Бонт не знал, почему провёл столько времени в заточении и кем был до того, как за ним захлопнулись тяжёлые каменные двери с узором из древних рун. Когда-то давно он уже стоял на этом самом месте, перед этой самой трибуной, и на него точно так же смотрели свысока серафимы, советники Небесной Цитадели, во главе с Верховным, Эрагоном. Вот только выглядел он тогда иначе и звался вовсе не Бонтом. Да и не был им. Но одновременно был — точнее, определённая его часть, ещё не отделённая от другой. Семьсот лет назад судили Мальбонте, сына демона Симона и ангела Анабель. Судили за убийство шестерых ангелов, за грехи родителей и за то, кем он являлся. Мальбонте не был плохим или хорошим — не успел за свою короткую детскую жизнь — но вокруг него уже успело развернуться достаточно, что могло бы повергнуть Небеса и Ад в хаос. Союзы ангелов и демонов были запрещены испокон веков, но запретное влечёт не только смертных созданий, а и высших существ. То, что происходило за закрытыми дверьми, завешенными шторами и под покровом темнейших ночных часов, не могли остановить никакие запреты. Об этом знали все. И все молчали, закрывая глаза на тонкие ниточки, пока каким-нибудь неосторожным бедолагам не хватало неудачливости попасться на горячем. Пойманных за руку не щадили. Отсекались крылья, изымались регалии, ангелы нарекались Падшими, демоны — Отверженными, и оба участника преступления изгонялись на Землю доживать свой век в позоре. Непойманные же театрально охали, стоя в первых рядах, и изо всех сил старались не коситься друг на друга, дабы их не постигла та же участь. Благо, доказательства таких связей практически не всплывали — зачать ребёнка в союзе ангела и демона было сложно, а если и удавалось, то такие дети не выживали. Погибали ещё в утробе или через несколько часов после рождения. А на короткое время всегда можно было уйти в тень, спрятаться, затаиться. Но Мальбонте выжил. Когда факт его существования всплыл на поверхность, мальчику было около двух — по земным меркам, разумеется, ведь в высших измерениях время течёт совершенно иначе. То, что ему удалось дорасти до такого возраста, настолько удивило Совет, что создало прецедент: не наказывать, не свергать и тем более не убивать, а наблюдать. Поначалу. Пока не выяснилось, что уникальное сочетание характеристик, сошедшихся по принципам метафизической аналогии генетики, не только предотвратило смерть Мальбонте в ближайшие после рождения часы, но и наделило его огромной силой. Эрагон загорелся идеей выяснить полный потенциал мальчика как единственного в своём роде. Безобидные тесты и упражнения наращивали обороты, испытания усложнялись, ребёнка всё дольше и дольше удерживали в закрытых залах Цитадели. В какой-то момент его вовсе перестали выпускать и перешли к испытаниям крови. Родители узнали о том, что на самом деле делают с Мальбонте за замками и печатями, от анонимного доброжелателя. Воспользовавшись его же указаниями о смене караула, выкрали мальчика в надежде спрятать его в самом отдалённом уголке Райского сада, куда не ступала нога бессмертного. Путь должен был быть чистым. Старые караульные отошли вовремя, новые задерживались. Никаких лишних глаз, никаких посторонних ушей. Кроме таких же любопытных детских. Чего никто не смог предвидеть. Невинное создание, сестра Верховного советника, которая так любила исследовать коридоры Цитадели, пока все спят. Отчаяние отца-демона и матери-ангела в попытках защищать своё дитя до последнего переступило грань и окрасило багрянцем белый мрамор. На предсмертный крик бросились солдаты. Побег сорвался и стал лишь первым звеном в цепи непредвиденных событий, тянущих за собой кровавый след. Следующим её элементом стали вырванные крылья зачинщиков перед низвержением их на землю. А ещё следующим — бездыханные тела шестерых ангелов, которых убил вопль отчаяния осиротевшего ребёнка. Ещё с древних мифов и легенд народов мира был хорошо известен факт: сильнейшими героями, убийцами царей и богов, вершителями истории становились именно потомки смешанных кровей. Вобравшие в себя лучшее от обоих родителей и превосходящие их. Мальбонте мог стать величайшим благом или страшнейшим проклятием, но никто и никогда уже не узнает, в кого бы по итогу он вырос. В тот день ему желали смерти Небеса и Ад. Но рука Создателя, Шепфа, не поднялась погасить тот первородный свет, что граничил с клубящейся тьмой. И мальчика разделили на две сущности. Светлая получила имя Бонт и осталась при физическом теле, тёмная была названа Малем и продолжила существование в виде огненного элементаля. Обоих заключили под замками. Маля — в темницу Ада, Бонта — в одинокую башню на Небесах, погрузив перед тем в летаргический сон, в котором он и пребывал семьсот лет. До вчерашнего рассвета. — Бонт, ты помнишь нас? — снова заговорил Торендо. Мальчик мотнул головой. — Ты хоть что-нибудь помнишь? Бонт помедлил и оглянулся по сторонам, пытаясь выхватить из окружения хоть какие-нибудь знакомые элементы, которые могли бы помочь ему ответить на вопрос. Но — нет. Снова лишь гнетущая неизвестность. — Расскажи нам о себе. Молчание. Маленькие пальчики сцепились в замок, выдавая мысленное напряжение. Эта просьба оказалась слишком сложной. — Не расскажет, — заключил Эрагон. — Самоидентификация Мальбонте отошла к Малю. У Бонта должна была сформироваться своя. Но ещё не успела. Его разуму меньше суток. Он — чистый лист. — Но листы не могут долго оставаться чистыми. Где полотно, там и история, которую очень скоро на нём напишут, — вмешалась третья из серафимов. — Ты права, Темперо, — кивнул Эрагон. — И сделаем это либо мы, либо тот, из-за кого Бонт проснулся. — Хочешь сказать, что… Одним жестом Верховный советник остановил Темперо и устремил свой взгляд ко входу в зал, где прямо за порогом ожидали ещё трое с крыльями: двое — с белыми, один — с багровыми. — Надзиратель Рондент, доложите о ситуации в темницах. Краснокрылый отбросил капюшон и выступил вперёд. — Спокойно. Без происшествий. — Пленник в последнее время не вёл себя странно? — Он все семь сотен лет ведёт себя странно, — пожал плечами Рондент. — Ничего такого, что вызвало бы особые подозрения. — Посетители? — Изоляция не нарушалась. — И всё же, что-то изменилось. Эрагон вздохнул и снова перевёл внимание на Бонта. — Мы полагали, что в Башне уединения ему будет безопасно. Но мы ошиблись. Проблема не исчезнет, если мы будем идти по стезе избегания. Бонт всегда будет взрывным механизмом замедленного действия. Пока он существует, Маль будет искать воссоединения с ним. И когда-нибудь ему это удастся. — Но Верховный советник, сам Шепфа не стал убивать его! Неужто вы… — ещё одна фигура рывком отделилась от общей группы у порога — светловолосая женщина-ангел. Мужчина, стоящий рядом с ней, успел вовремя схватить её за руку и не пустить к центру зала. — Нет, мы не станем убивать, — перебил её Эрагон. — Но мы позволим ему завершить свой жизненный путь естественным чередом. На Небесах и в Аду возраст не ведёт свой счёт, а вот на Земле — да, в том или ином темпе. Мы отправим Бонта на Землю, где он сможет повзрослеть, постареть и уйти из жизни, как человек. Он будет бесплоден и не сможет оставить после себя потомство, которое могло бы стать новым сосудом для Маля. Антуан, Элинор, — он обратился к выступившей женщине и её спутнику, — вы продолжите присматривать за Бонтом, как делали все эти сотни лет, но уже в роли его родителей. — На Земле наш возраст тоже начнёт меняться, — вмешался Антуан. — И мы наверняка умрём раньше него, — уточнил Антуан. — В назначенное время мы пришлём третьего хранителя. Она станет ему женой и закончит начатое вами, — спокойно вещал Эрагон. — Оберегайте его. Делайте всё необходимое. Совет одобрит любые методы. Любой ценой не допускайте его контакта с другими бессмертными — мы не можем знать, где окажется шпион. Держитесь подальше от Падших и Отверженных — среди них и так гуляют идеи о Мальбонте как о спасителе. Нечего давать им ключи от оружейного склада. Надзиратель Рондент, отныне вы повышены до советника Цитадели в Аду. Жду от вас усиления охраны пленника и полного содействия нашему плану. Третьи лица посвящать, только если ситуация критичная. — Оба хранителя — от Рая? Не очень-то тянет на равновесие, — хмыкнул Рондент. Лицо Эрагона моментально исказилось в оскале. — Это не вопрос равновесия, — голос всего на пару фраз стал жёстким и режущим, как сталь. — Он — чистейший ангел. Хотите предать его искушению и облегчить Малю работу? В данной ситуации свет должен следить за светом, а тьма — за тьмой. Вам понятно? В нескольких репликах отразилось то, насколько на пределе держался Верховный советник, несмотря на внешнюю холодность. Рондент отступил. Эрагон взял себя в руки и снова вернулся в ипостась нерушимой скалы. — Мы так свободно обсуждаем эти вещи при нём. Не станет ли это проблемой? — подал хриплый голос четвёртый серафим. Он выглядел старше всех остальных, но внешность божественных сущностей была обманчива и могла судить лишь о том, как часто они спускались к людям и успевали видоизмениться по земному летоисчислению. — Не переживай, Кроули. Он не запомнит этого разговора, — заверил Эрагон. — Его память будет стёрта по прибытии на Землю. А беря во внимание, что его разум и так кристально чист, новые воспоминания и эмоции очень быстро заполонят пробелы. — Он внушаемый? — сощурился Торендо. — Ты хотел сказать — обучаемый? — поправил Эрагон. — Да, он обучаем. И в наших интересах сделать всё, чтобы из него вырос достойный человек. Такой, что не имеет ничего общего со своим прошлым до разделения. — Его крылья, — последний, пятый серафим, приподнялся с места. — Я лично вырвал крылья его родителям-предателям. Если позволите… — Нет, Гезария, — отрезал Верховный советник. — Это слишком яркое событие для него. Даже в таком редуцированном состоянии сознания, как сейчас. Он запомнит. Для его родителей у нас была иная цель, они должны были пронести это наказание сквозь годы. Бонт не должен. Мы их запечатаем, и они никогда не дадут о себе знать. Помимо того, никто не сможет заподозрить Бонта в его неземном происхождении, увидеть какие угодно зацепки или уловить необычные изменения, пока он сам не откроет их. Антуан, Элинор — эта задача на вас. Он должен полностью открываться вам, делиться любыми подробностями своей жизни. Мы не имеем права пропустить угрозу. И вот ещё что. Нам нужна подстраховка. На случай, если Маль всё же доберётся до него. Темперо улыбнулась и вытянула руку вперёд, раскрывая ладонь. Между её пальцами заискрились разноцветные огоньки, которые в следующую секунду слились в маленький светящийся шар. Он оторвался от поверхности ладони и поплыл по воздуху вниз, к Бонту. — Это я могу устроить. Решение не исчерпывающее, но даст некоторую фору, — певуче произнесла Темперо. — Если Маль вырвется и попытается слиться с Бонтом, время вернёт его на полгода назад. Ему начнут сниться вещие сны о событиях, которые он уже проживал, но в условиях временной петли они ещё не происходили. Если он будет доверять вам, — она кивнула в сторону хранителей, — то расскажет об этих странностях. И вы поймёте, что нужно срочно что-то предпринимать. — А если не расскажет? Мы можем сами определить обратный отсчёт? — обеспокоилась Элинор. Эрагон покачал головой. — Защитная завеса работает без исключений. Поэтому близкий контакт с ним — ваша задача и ответственность. — Мы позаботимся, — пообещал Антуан. Переливающаяся всеми оттенками радуги сфера осела на кромке воротника, юркнула под тунику Бонта и разлилась ярким светом в области сердца. — Уведите его в Комнату преобразования для запечатывания крыльев и очистки памяти, — скомандовал Эрагон. — И после этого — сразу на Землю. *** Переступив порог двухуровневой квартиры в Кенсингтоне, Лондон, Антуан и Элинор окончательно осознали, что это — их последняя остановка. Бонт продемонстрировал удивительное спокойствие и не стал носиться по комнатам, как угорелый — то ли не до конца пришёл в себя, то ли излишняя осмотрительность каким-то образом передалась ему со времён сокрытия в небесных садах. Вместо этого он только медленно поворачивал голову, не решаясь выпустить из ладошки пальцы Элинор. — Познакомься с нашим домом, милый, — она присела рядом с мальчиком и ласково погладила по голове. — Ну же, не бойся. Это теперь твоя крепость. Давай. Бонт нерешительно опустил её руку и потопал куда-то в сторону кухни, то и дело оглядываясь назад и проверяя, никуда ли не делись его “родители”. — Добро пожаловать в последнюю гавань, миссис Ле Блан, — с толикой грусти в голосе произнёс Антуан. — И пусть она будет тихой, мистер Ле Блан, — отозвалась Элинор. Они оба не сводили глаз с Бонта. В светлых брюках, простой белой футболке и джинсовой куртке его было не отличить от обычного земного ребёнка, если не считать пепельных волос. Хотя и это можно было списать на генетическую особенность, усиленную выгоранием на солнце после летних каникул. Пытливый взгляд небесно-голубых глаз, искренняя милая улыбка, желание исследовать всё вокруг себя, но без лишнего шума и жертв в виде перевёрнутых стульев или разбитых ваз. Выпусти такого в открытое плавание — и абсолютно органично слился бы с разношёрстной публикой Лондона эпохи глобализации. Тем более сейчас, в период адаптации к новой жизни и без каких-либо воспоминаний — чистый лист как он есть. Бонт был готов ко встрече с большим миром, и в большом мире наверняка нашлось бы для него местечко. Если бы не отголоски прошлого, отсутствие которого в памяти не означало снижение его значимости. — Тяжело будет оберегать его, — вздохнула Элинор, не сводя глаз с мальчика. — Но мы справимся, да? До этого же справлялись. Столько лет… — Выхода нет. Назад уже некуда, — Антуан констатировал факт. Размеренность и понятность предшествующих лет едва ли переносилась на новый виток их истории, хоть и значительно на неё повлияла. Бонт не помнил уединения в башне, но всё, что происходило после неё, уже не было ни сном, ни забвением. Все годы такого же уединения в Лондонской квартире. Мир опасен, вокруг враги, в каждом лице может скрываться шпион — по большому счёту, довольно весомые аргументы, чтобы закрыть последнего невинного ангела на самоизоляции на неопределённый срок. Страх за его жизнь, забота о его безопасности и беспокойство о судьбе Великого Равновесия выглядели как благие намерения. Этот подход неплохо показывал себя сотнями лет на Небесах. К чему рисковать? Всё ради него. Это лучшая защита из возможных. Соотношение польза-риск значительно перевешивает в сторону первого. За порогом сгущаются тучи и только в родных стенах ему совершенно точно ничто не станет угрожать. Антуан и Элинор повторяли это про себя, как мантру, каждое утро и каждый вечер перед сном. И доносили до Бонта — правда, в несколько интерпретированной манере. Бонт рос, зная, что болен особой редкой болезнью, от которой нет лекарств. Разновидность тимико-лимфатического статуса, дисфункция вилочковой железы, отвечающей за дифференцировку Т-лимфоцитов. Он редко и не очень подробно расспрашивал о своём заболевании, но на случай пробуждения особого любопытства у хранителей были наготове все подробности. Важный орган иммунной системы, тренирующий Т-лимфоциты отличать “своё” от “чужого”, “нужное” от “враждебного”. Работает не так, как положено. Допускает выход в широкий пул тех клеток, которые в норме должны уничтожаться, потому что не обладают слепотой против собственных белков организма. Лечение хирургическое, но не в этом случае. Альтернативная анатомия крупных сосудов шеи, встречающаяся у 3% населения Земли. Не повезло тебе, дружок. Большой риск повреждения и летального кровотечения. Неоперабельно. Возможно, активность тимуса снизится с возрастом, обычно это так и происходит: уменьшение размеров и функции после вхождения в пубертат, но это неточный прогноз. А сейчас — столкновение с любым антигеном может спровоцировать неадекватную реакцию и аутоиммунный взрыв. Удар организма по самому себе. Потому так важно находиться в одних и тех же привычных условиях и не контактировать ни с чем новым. Любые предметы одежды, гигиены, досуга и быта — после тщательного контроля, дезинфекции и пробного кратковременного контакта. Со шприцом дексаметазона в конских дозах под рукой — стероидного гормона с иммуносупрессивным эффектом. Анализы крови каждые полгода. Набираем самостоятельно. Снова картина без улучшений… Прости, милый. Всё ради тебя. Это лучшая защита из возможных. Бонт слушал и верил. Грустил, но верил. Взрослел, мечтая о товарищах-одногодках и путешествиях, и надеялся, что действительно перерастёт, а тем временем его мир всё прочнее укреплялся вокруг родителей и двух этажей чистого неоклассицизма. И вокруг того, что он мог найти в книгах. Библиотека Ле Бланов занимала целый отдельный зал, и Бонт мог часами пропадать там, обложившись фолиантами, подобно стенам фортеции. Читал в основном историческую документалистику, очерки об искусстве и труды эпохи ренессанса. С уклоном в антропоцентризм, где человек в центре всего — довольно иронично, если задуматься. Книги были для него порталом туда, куда невозможно было добраться физически. Тем временем хранители старались максимально вжиться в обычную жизнь, чтобы не привлекать к себе лишнее внимание. Жизнь на Земле бросала множество вызовов: покупка еды, ссоры с коммунальщиками, ремонт ломающейся бытовой техники. Если Бонта старались спрятать, то сами они максимально были на виду для поддержания иллюзии обыденности, нормальности и схожести с остальным населением Лондона. Потеряться в большом городе всегда проще, чем на необитаемом острове на отшибе мира. Для того, чтобы стать полноценными членами общества, Антуан и Элинор первым делом обзавелись работой. Ангелы обладали способностью исцелять и с первых рядов знали, как менялись события на протяжении веков. На этом и базировался выбор профессий: ветеринар и университетский преподаватель истории. Графики специально подстраивали так, чтобы дома постоянно кто-то находился и Бонт никогда не оставался совершенно один: Антуан работал в вечерние и ночные смены, Элинор — в первой половине дня. Отталкиваясь от своих профессиональных направленностей, они обеспечивали Бонту подобие домашнего обучения. Отец взял на себя природоведческие науки, мать — гуманитарные. Точные и технические разделили между собой, но на более базовом уровне. Само собой, никаких репетиторов: как с целью поддержки легенды о рискованности контактов с новыми людьми, так и из соображений куда более основательной безопасности. Бонт не возражал — он вообще минимально возражал чему-либо и рос неконфликтным, понимающим ребёнком. Буквально в рот заглядывал родителям, перенимая от них всю информацию до малейших крупинок, и никогда не капризничал по мелочам. Да и по значительным причинам тоже не капризничал. Только спрашивал с регулярностью раз в квартал, куда они смогут поехать всей семьёй, когда он выздоровеет. Особенно хотел попасть на Канадские озёра. Говорил, что они как порталы в другие миры. И глаза при этом становились печальные, словно вобрали в себя всю боль этой Вселенной. Всего на миг. Между вопросом и покорным кивком на очередной уклончивый отказ. Без единого слова. Но с тысячей слов в коротком взгляде. Вопросы и последующие за ними взгляды становились всё тяжелее, и в один из таких вечеров Антуан сдался. Бонту тогда едва исполнилось пятнадцать. — Мы доиграемся в благодетелей, Элинор, — как на духу выдал Антуан, не в силах больше тащить на себе груз. Этот разговор он вынашивал долгие месяцы. — Доиграемся до того, что в один прекрасный день он просто взбунтуется и сбежит. — Взбунтуется и сбежит? — Элинор уставилась на него с недоумением. — Мы точно оба говорим о Бонте? О светлейшем ангеле, в котором нет ни одного негативного качества? — Он страдает. Мы его мучаем. Ему плохо взаперти, — Антуан обхватил голову руками. Аргументы, которые уже стояли на пороге полностью одетыми, обутыми и в шапках, никак не осмеливались сделать шаг. Диалог обещал быть тяжёлым. — Это для его же блага! — встрепенулась Элинор. — Мы спасаем его! — Спасаем, конечно. Расскажи это ему, когда он будет спрашивать тебя про большой мир, — Антуан истерически хмыкнул. — Вот посмотрит на тебя и спросит в очередной раз: “Мама, а мы поедем на озёра, когда я выздоровею?” Давай, расскажи ему, что он никогда не выздоровеет. И никогда не увидит озёра. И вообще ничего, кроме этих стен, не увидит, аж до самой смерти. Ты сможешь? Потому что я больше не могу. — Мы уберегали его в башне… — Элинор попыталась повторить то, что звучало в их доме уже десять лет, но Антуан перебил её. — В башне он спал и не осознавал ход времени. А сейчас — осознаёт. И страдает. Это ничем не лучше темниц Ада. То, что мы делаем, негуманно! — И что же ты предлагаешь? Выпустить его? — Элинор криво усмехнулась, выделяя интонацией абсурдность вопроса, но, столкнувшись глазами с Антуаном и прочитав в его взгляде твёрдую решительность, оторопела. — Нет. Нет, нет… Ты же не всерьёз. — Всерьёз, как никогда, — Антуан сжал кулаки. — В те сотни лет сна и мы были другими. Охраняли его, как ценное сокровище, но даже ни разу не разговаривали с ним. А теперь всё иначе. Он взрослеет у нас на глазах, меняется, рассказывает нам про свои мечты, делится своими страхами. Он уже не мальчик в башне. Не просто кусочек паззла. Он — личность, живой, понимающий. И мы не имеем права так поступать с ним. Чем дальше, тем больше он будет рваться наружу. И вырвется. Либо сломается окончательно. Этого ты для него хочешь? Элинор помрачнела. — Но тогда Маль сможет найти его… — И найдёт. Обязательно найдёт, если мы промедлим ещё хотя бы пару лет, — сыграл на страхах Антуан. — Просто подумай: если древняя тьма вырвется из-под заточения и захочет найти свою светлую половину, кто станет самой очевидной кандидатурой? Кто первым бросится в глаза, как мишень? Потерянный, совершенно не социализированный мальчик без единого изъяна, правда? Это будет похоже на сигнальную ракету в открытом поле. Пока Маль под надёжным надзором, у нас ещё есть время выпустить Бонта в нормальную человеческую среду и слить его с толпой. — Это риск. Огромный риск, — вздохнула Элинор. — Эта авантюра может стоить слишком дорого. — О Шепфа, ты ведь тоже ангел! Где твоё милосердие?! — Антуан уже даже не пытался скрыть напряжение в голосе. — Честное слово, я не готов через пять лет войти в его комнату и обнаружить распахнутое окно. Или тело в петле под потолком. А мы доведём его, попомнишь мои слова. Не доживёт до третьего хранителя. Этот вечер был самым длинным за десять лет. А на следующее утро у Бонта внезапно улучшились анализы. После обследования на домашнем портативном УЗИ-аппарате было сделано заключение, что и по размерам вилочковая железа начала уменьшаться — такая долгожданная возрастная инволюция. В голубых глазах вспыхнула искорка надежды после уверенного отцовского: “Похоже, перерос”. И началась экспресс-подготовка к переходу на стационарное образование в старшей школе. После разговора с родителями о выборе будущего направления Бонт высказал желание сосредоточиться на гуманитарных и исторических науках. Элинор даже не скрывала, что у неё гора с плеч свалилась — ведь в таком случае можно было было надеяться на то, что высшее образование он будет получать в том самом университете и на том самом факультете, на котором она преподавала. Потому и подготовку большей мерой взяла на себя, попутно забрасывая ненавязчивые удочки о преимуществах Лондонского университета королевы Марии. Удочки воспринимались с невиданным энтузиазмом — Бонт так радовался, что наконец заживёт полноценной жизнью, что абсолютно не был настроен перебирать или подвергать что угодно излишним сомнениям. Сияние новых перспектив напрямую отражалось и в успехах: он схватывал всё на лету с нечеловеческой скоростью. Усваивал новую информацию в ритме галопа, будто и не сидел до этого долгие годы в четырёх стенах. Ему казалось, что пропасть по учебной программе — самое сложное, что ему предстоит одолеть, а всё остальное сложится само по себе, по наитию. Ох, как же он ошибался. Хоть родители и подобрали для него частную школу с минимальным риском попасть в один класс с отщепенцами и трудными детьми, переходной возраст есть переходной возраст, а одно из самых жестоких существ в дикой природе, как известно, подросток в зените пубертата. А одно из самых беззащитных — мальчик, не имевший ни единого контакта с себе подобными до сегодняшнего дня. Непонимание, что говорить, как говорить и кому говорить. Неловкость от полнейшего неразграничения сарказма и серьёзного тона. Растерянность при попытке понять жаргонные выражения с устойчивым переносным смыслом. Совершенно разные платформы интересов: пока одноклассники запоем обсуждали спортивные матчи, тусовки после школы и девушек, Бонта продолжало тянуть к истории и книгам. Ирония судьбы: просидев столько времени в полной изоляции и не мечтая ни о чём больше, чем о простом человеческом общении с такими же, как он, после фактического выхода в свет Бонт начал испытывать с этим самым общением огромные сложности. Так, как он это видел, казалось одногодкам чудачеством, а то, как видели они, удивляло Бонта значительным количеством жестокости и цинизма, который он так и не научился идентифицировать. Как новенький, он привлекал к себе слишком много внимания — не того внимания, которого можно было бы желать — и в в какой-то момент перестал его выдерживать. Начались посещения школьного психолога. Элинор поначалу была против, но Антуан переубедил её, аргументируя, что только социальных служб на пороге им не хватало. К тому же, это могло действительно помочь Бонту быстрее влиться в общество. В конце-концов, ангелы-хранители были не всесильными, и иногда их функции довольно успешно перебирали на себя простые люди. Сеансы дали свои плоды, и пусть раскованности Бонту не прибавилось, он стал меньше попадать в неловкие ситуации. Невероятно выручал его миротворческий подход и готовность прощать всех в следующую же секунду, хотя чего ещё следовало ожидать от светлейшего ангела. Не смотря ни на что, Бонт любил людей даже тогда, когда они не отвечали взаимностью. Два года старшей школы прошли со своими особенностями и сложностями. После финальных экзаменов его имя значилось первым в таблице успехов выпускников. Вопрос о зачислении на исторический факультет Лондонского университета королевы Марии не содержал ни одной неизвестной переменной. Жизнь заиграла новыми красками, несмотря на продолжающиеся проблемы с коммуникацией. Бонт просто убегал от них в свой собственный мир прошлого, казавшегося ему куда более совершенным, чем мятежное настоящее. На практике после третьего курса, работая с картинной галереей при Виндзорском замке, на него снизошло озарение, в каком именно направлении, связанном с историей, ему хочется двигаться дальше. И только на магистратуре по истории искусств и ведению коллекций ему удалось по-настоящему обрести себя и найти друзей. Точнее, подругу, и всего одну, но сделавшую для его социализации за несколько месяцев столько, сколько не смогли пять лет стрессовых ситуаций. Она даже пару раз смогла вытащить Бонта на студенческие вечеринки, что вызвало бурную реакцию со стороны Элинор, давно занявшей позицию гиперопекающей матери в противовес всеупрощающему отцу Антуану, который, напротив, полагал, что пара простых человеческих слабостей только послужат “камуфляжем” для слишком идеального Бонта. Градус напряжения в семье Ле Бланов начал потихоньку снижаться. Бонта уже с большим спокойствием отпускали на прогулки и мероприятия, а также куда меньше боялись покинуть дом одновременно и оставить его одного в квартире. Казалось, что буря угроз и опасностей унеслась куда-то далеко от Лондона, а впереди — только солнечные и спокойные дни. Вечером четырнадцатого мая, когда Бонт вернулся домой после отмечания последнего экзамена, родители смотрели на него и не могли нарадоваться, что страх и подвешенное состояние отступают, а их светлый мальчик смог найти своё место и стать счастливым. — Похоже, всё в кои-то веки действительно неотличимо от человеческой жизни, — улыбаясь, произнёс Антуан, когда дверь в комнату Бонта на втором этаже захлопнулась. Ведь все они заслужили этот покой, правда?