Глава 4. Разбуди в себе себя

За всю жизнь у Бонта дважды случались панические атаки. “Всего дважды”, резонно было бы добавить, учитывая многочисленные шоковые моменты в процессе его социализации. Первая — что вполне ожидаемо — охватила его в первый учебный день в школе. Настоящей школе с коридорами, классами, учителями и учениками. Кучей, кучей учеников. Именно их количество, бесконечный поток новых лиц и непрекращающийся шум от слияния сотен голосов и запустили противоречивые чувства внутри шестнадцатилетнего парня, остолбенело замершего на пороге главного холла. Радость и щемящее предвкушение исторического дня, когда он наконец станет таким, как все, перекрывались растерянностью и непониманием, куда нужно идти, кого искать, с кем говорить и как говорить. Сидя дома, Бонт неоднократно прокручивал в своей голове эти сцены в идеализированном варианте: как он заходит в класс, как раскладывает перед собой учебные принадлежности, как вливается в поток школьной жизни и находит первых друзей. Но ни в одном из процессов продумывания не значились алгоритмы, а как же, собственно, перейти от молчания к разговору. Не имея опыта живого общения с одногодками, Бонт осознал, что понятия не имеет даже о стандартных фразах, которыми приветствуют друг друга старшеклассники — не о вычурных книжных, а о простых земных. И вот тут-то, конкурируя друг с другом на полной мощности, позитивные и тревожные эмоции пробили плотину психологической стойкости, сковали дыхание, ускорили сердцебиение до галопа, повесили темнеющую завесу на глаза и практически парализовали конечности. Упасть в обморок перед всей старшей школой, ученикам которой только дай повод развесить ярлыки и не снимать их аж до выпускного, было бы худшим из возможных вариантов завершения потенциально лучшего дня его жизни. Хвала небесам, до этого не дошло, и до последнего урока Бонт всего-то отмалчивался и крайне нелепо отвечал на любые попытки заговорить с ним. Всего-то. Избежать участи получить свой ярлык у него всё же не получилось. А вторая паническая атака тёмным клубком разворачивалась в груди и подступала к горлу в этот самый момент. Бонт сидел на полу в подсобке, таращась на своё отражение в зеркале, а за спиной трепыхались белые крылья высотой в полтора собственного роста. Или даже больше. Сложно оценить, когда ты сам не стоишь, а новизна происходящего автоматически умножает масштабность всего обозримого в несколько раз. К тому же, кроме крыльев, перед глазами неслись удивительно фантасмагорические сцены, которые теперь воспринимались как кровно родные. С ума вот так и сходят, да? Зрительные галлюцинации, ложные воспоминания. Не хватало только голосов в голове для полного комплекта. Хотя, возможно, они просто опоздали на рейс и прилетят только завтра. Проснётся с утра — если вообще переживёт эту ночь — а ему тут же и порекомендуют не использовать зелёную зубную щётку, а купить красную, потому что зелёная проклята. Но колоссальный поток информации, разрывающий голову изнутри, понемногу укладывался неровными слоями фактов, и Бонт, изо всех сил стараясь нормализовать частоту вдохов и выдохов, начал с осторожностью их сопоставлять. Тот огромный зал, который только что всплыл в его воспоминаниях — или же в том, что пыталось мимикрировать под них — вызывал неуютные чувства, но не от новизны, а напротив, от слишком близкого знакомства. Как будто он бывал там не раз, и все эти разы были связаны с чем-то глубоко неприятным, даже болезненным, вот только с чем именно, память ответов пока не давала. Люди, которых он там видел, никогда не встречались ему в Лондоне, но он знал их всех до единого. И того, в центре стола с бархатным настилом. И тех, что обсуждали с ним дальнейшую судьбу Бонта. И тех, что… Двое с белыми крыльями. Его родители. Нет, совершенно точно не родители. Настоящие родители выглядели иначе. Их покарали и низвергли. Суд. Отчаяние. Свет. Босиком по коридору из белоснежных колонн. “Ты особенный, Мальбонте”. Огромный сад с зелёным лабиринтом. Боль. Страх. Ощущение разрыва на две части. Пламя, полыхающее перед ним человеческими очертаниями. Башня. Замок. Провал в темноту. Открываются глаза — невероятно красочный рассвет. Белые крылья. Чёрные крылья. Кожистые крылья. Радужный шар. Тепло, разливающееся по телу из точки, куда он просочился — ровно оттуда, где Бонт каждое утро своей жизни, переодеваясь, видел багровый след от ожога. Что совершенно точно не могло быть галлюцинацией, след видел не только он. Ему говорили, что в очень раннем детстве он опрокинул на себя тарелку с только что изъятой из духовки картошкой в фольге, а не помнит потому, что было больно и сознание заблокировало травмирующее событие, но кожу-то не заблокируешь. Вот только ожог был слишком идеально круглым. И как бы настолько маленький ребёнок дотянулся до тарелки, явно находящейся выше его роста? Бонт никогда не задавал вопросов, потому что верил безусловно. А теперь практически всё вспомнил. Вспомнил и то, кем был до того, как стал просто Бонтом, и то, кем был до Бонта Ле Блана. Вспомнил родителей — Симона и Анабель. Вспомнил, кто вёл его за руку в комнату за каменными дверями и тяжёлыми замками, что на семь сотен лет стала его приютом и тюрьмой. Не до конца осознаваемой тюрьмой, ведь почти всё это время он провёл во сне. А потом — Лондонская квартира, так похожая на ту комнату в башне. Не внешне. Не по обстановке. А по глубинной своей сути. Снова затворник от всего мира, и снова во благо. Во благо для кого угодно, но не для него. Если эти мысли, сцены и видения — лишь воспалённый бред, почему они вызывают такую бурю внутри, какую могут поднять только пережитые и затронувшие до глубины души события? Кирпичики из непонятных ситуаций, обрывков фраз и странных эмоций медленно выстраивались в линию, а затем сверху над ней, и снова, и снова, реконструируя Дворец памяти. Появилось логическое объяснение и его уверенности в пропаже Триди, и картинам из больничной палаты, и странному ощущению, что выставку, которая в этот самый момент должна начаться по ту сторону стен подсобки, он организовывал довольно давно, а не на прошлой неделе. Всё, что не укладывалось в обычную хронологию, стало более чем понятным в альтернативной. Но, получалось, если он снова проживает определённый отрезок своей жизни, Маль нашёл его? Маль. Часть имени, когда-то принадлежавшего разделённому надвое мальчику. Выходит, он тоже существовал всё это время по отдельности, как Бонт? Как он жил? Что он помнил? Наверняка побольше Бонта, раз задался целью его разыскать. И разыскал. Он был соткан из огня, когда они впервые увиделись, и огнём же распирало изнутри истощённое тело в последние секунды жизни Бонта Ле Блана — земной личины? Настоящей личности? Утерянной половины, обретшей свою собственную историю с полным набором липовых паспортных данных? Маль говорил с ним, он очень чётко это помнил. Одна из немногих сцен из “полгода до”, которые Бонт смог восстановить. Пальму первенства во флэшбеках гордо держала небесная жизнь, угнетая проявку других воспоминаний — по всей видимости, больше неподготовленная психика могла попросту не выдержать. Она и так держалась на последнем волоске, ведь помимо шокирующих деталей своего происхождения, неоспоримой истиной стал ещё один факт: выходит, всё это время люди, которых Бонт считал самыми близкими в мире, ему врали. Ежедневно. В лицо. При этом улыбаясь и изображая заботу. Антуан и Элинор Ле Блан. Родители? Хранители? Тюремщики? Бонт видел именно их в зале Совета. Пока он находился в летаргии, именно они присматривали за ним. И именно они должны были оберегать его от Маля на Земле, но перестарались. Бонт не умел злиться, ненавидеть или таить агрессивную обиду, эти чувства были ему неведомы даже в минуты полнейшего отчаяния, но осознание, что вынужденное уединение на долгие годы в четырёх стенах не было на самом деле связано ни с какой болезнью, и всё это время он мог бы проводить со сверстниками, знакомиться с миром, проживать жизнь обычного ребёнка, сжало сердце стальными тисками. То, что на глазах выступили слёзы, Бонт заметил лишь тогда, когда зрение заволокло искажающей пеленой, а по щекам побежали горячие дорожки. Так вот откуда утром взялось чувство тревоги и недоверия. Вот почему что-то удержало его от того, чтобы поделиться с родителями странными видениями, как он всегда до этого делал в непонятных ситуациях. Вот почему их лица всколыхнули в нём сомнения. Его жизнь была фикцией, и они участвовали в создании этой симуляции. А ещё и он сам, вероятно, был фикцией — половиной чего-то комплексного, что сотни лет тому назад насильно растащили по разным углам. Всего этого было слишком, критически, неизмеримо много для одного дня. Бонт вытер глаза рукавом пиджака в надежде, что вместе с водяной завесой уйдёт и странное отражение в зеркале, а всё происходящее окажется приступом какой-нибудь психиатрии. Но этого не произошло. Крылья всё ещё возвышались над ним, практически упираясь в потолок. Юноша попытался пошевелить ими, и они отозвались — правда, как очень затёкшие конечности. Туго, скованно и с неприятным покалыванием кожи и мышц, приводящих их в движение. Из-за этого подёргивания получились очень неуклюжими. “Вот так, наверное, и чувствуют себя люди, которые заново учатся ходить после травм”, — промелькнуло в мыслях необычное сравнение. Не с ребёнком, нет — дети не осознают своих достижений, а просто пытаются сделать что-то ранее недоступное и с какой-то попытки это получается. Здесь же — налаживание контакта с той своей частью, которая когда-то давно полноценно управлялась телом, но за годы запечатанности практически утратила связь с нервно-мышечными импульсами. Вглядываясь в то, как крылья живут своей жизнью и очень неохотно отзываются на попытки ими управлять, Бонт вдруг осознал, что всё ещё полностью одет и никаких признаков повреждения пиджака и рубашки нету — во всяком случае, спереди. Но крылья же каким-то образом раскрылись из спины? По логике, сзади должно быть всё в клочья. Осторожно повернувшись Бонт максимально скосил глаза и к своему удивлению обнаружил, что одежда так же цела, а крылья прошли сквозь неё, как призрак через стену. Юноша завёл руку назад и ощупал пернатое основание. Пальцы не провалились и не ухватили воздух — выходит, метафизические? В ответ на прикосновение мышцы спины внезапно сократились, крыло дёрнулось и задело стоящую рядом этажерку. А дальше как в замедленной съёмке: косится каркас, съезжают с полок коробки и пустые банки, летят вниз и соприкасаются с полом. Шум, грохот, маленький хаос. И моментальный вывод из оцепенения, в котором Бонт пребывал… Последних минут пять? Десять? Двадцать? Сколько он вообще уже просидел в этой комнатушке? Вдруг процесс открытия воспоминаний приостановил ощущение времени настолько, что и выставка давно закончилась и все разошлись по домам? А его и искать не стали? Хотя это не очень похоже на Мишель. Она бы скорее перевернула вверх ногами каждый экспонат. А значит… — Бон, ты там? Всё в порядке? — стоило только вспомнить. Из-за двери донёсся взволнованный голос подруги. — Я слышала грохот. “Она тоже это слышала”, — моментально промелькнуло в голове Бонта вместе с выводом, что это косвенно доказывает реальность происходящего. — Э-э-э… Да. Относительно, — глаза забегали по сторонам, прыгая взглядом от бардака на полу к зеркалу, в котором по-прежнему отражались крылья. — Я бы пошутила, с кем ты там закрылся и что вы делаете, но Рэй сказала, что ты слишком странно и резко сбежал. Я волнуюсь, — не унималась Мишель. — Зачем ты вообще спрятался? — Мне сегодня весь день нехорошо после вчерашнего вечера, — Бонт принялся сочинять на ходу, а учитывая, что делал это крайне редко, решил не отступать от уже существующей с утра легенды. — Закружилась голова, облокотился на этажерку. Наверное, меня повело. И я её… Завалил. — Боже! Тебя не придавило, надеюсь? — Раз с тобой говорю, то не насмерть, — попытка разрядить обстановку вышла весьма натянутой. — Я могу зайти и помочь чем-нибудь? — У тебя же открытие. Журналисты приедут, — адреналин помог вытащить из памяти детали, которые ранее плавали в тумане. — Уже приехали. Настраивают аппаратуру, я там сейчас не нужна. Так как, ты открываешь или мне ломать при всех дверь? Мишель определённо храбрилась, поскольку в голосе буквально звенела тревога. Зная, что она с него не слезет, пока не убедится в отсутствии жизнеугрожающих состояний, Бонт лихорадочно проматывал в голове варианты, куда деть две пернатые громадины за спиной, которые, как назло, ещё и отказывались слушаться. — Дай мне пару минут. Когда в теле появляется с десяток дополнительных мышц, на их освоение требуется куда больше времени, чем в озвученной для Мишель версии. Тем не менее, отступать было некуда, и Бонт постарался прощупать в себе те ниточки, за которые можно было бы подёргать для воздействия на новые части себя. И когда надежда уже практически угасла, а сам Бонт смирился, что придётся открывать в таком виде (и тогда непонятно, что окажется лучше: слишком многое объяснять или выяснить, что это всё-таки галлюцинация), крылья внезапно выгнулись под углом и в момент схлопнулись между лопаток, не оставив за собой и следа. За исключением упавшей этажерки. Всё ещё дрожащими пальцами Бонт повернул внутренний замок. Мишель влетела внутрь, уже даже не скрывая волнения. — Ого-о-о, — её брови поползли вверх при виде валяющейся на полу утвари. — Хорошо же тебя повело. “Итак, она не только слышала шум, но и видит последствия”, — в мыслях Бонта подвелась верификационная черта. — Долго я тут просидел? — он озвучил вопрос, который волновал его больше всего из графы земного-мирского. — Не думаю. Как только Рэй выдернула меня из организационной суеты, так сразу и пошла тебя искать, — параллельно болтая максимально беззаботным голосом, Мишель тут же принялась разгребать мини-завалы. При любых попытках Бонта протянуть руку помощи она невозмутимо шлёпала его по пальцам и ворчала, что не хватало ей тут второго обморока. — У меня не было обморока, — попытался заверить Бонт. — Я этого не проверю, а ты всё равно не признаешься, — хмыкнула Мишель и оперативно перевела тему. — Кстати, вещатели тоже уже на месте. Ну, микробиологи. Вот-вот начнут. — А эта Рэй тоже выступает? — Нет, они считают её слишком молодым специалистом, чтобы быть лицом мероприятия. А по факту, знаешь… — Мишель обернулась и продемонстрировала улыбку с очень говорящей ноткой сожаления. — В жизни много несправедливости. Кто делает больше всех, обычно остаётся в тени. Перед глазами Бонта снова всплыло лицо Рэйчел Нортон, таща за собой весь багаж странных эмоций и ассоциаций, возникших у него при их знакомстве. Вопрос слетел с губ раньше, чем он успел остановить этот процесс. — Мы с ней могли видеться раньше? — Не думаю. Иначе с чего бы я вас друг другу представляла? — передёрнула плечами Мишель. — Во всяком случае, тебя она точно не знает. Подстрахуешь? Совместными усилиями они поставили на место упавшую этажерку. — Если это какой-то приём в стиле “Мы встречались в прошлой жизни”, то это слишком даже для тебя, Бон, — подруга смерила его укоризненным взглядом. По спине Бонта пробежали мурашки. Взвесив и без того неоднозначную ситуацию, он решил не продолжать эту тему. — Тебе правда не стоит копошиться тут со мной, — снова принялся продавливать он. — Я выйду, как смогу. Ты нужнее в зале. — Может, тебе такси до дома вызвать? — Мишель окинула друга взглядом диагноста. — Не надо, — и это прозвучало намного резче, чем девяносто девять процентов фраз Бонта за всю его жизнь. “Только не домой”, — всё его естество противилось перспективе оказаться лицом к лицу с людьми, в отношении к которым он ещё не успел разобраться. — Знаешь, мне уже лучше. Честно-честно. Идём, а то пропустим всё самое интересное, — подхватив подругу под локоть, он буквально выпихнул её из подсобки. — Столько рвения? Не знала бы тебя, подумала бы, что ты прячешь там мёртвую проститутку, — Мишель с трудом вывернулась, чтобы закрыть дверь на ключ. — А ты так уверена, что знаешь меня? На секунду между ними повисла неловкая пауза, в которых обычно шутят про рождение полицейских или полёт ангелов. Второй вариант определённо сделал бы ситуацию неловкой вдвойне. Но внезапный смех Мишель снизил градус накала. — Это здорово, что ты учишься иронизировать. Но сделай лицо попроще, а то на маньяка похож. Мишель была такой реальной, такой земной. Больше всего Бонту сейчас хотелось ухватиться кончиками пальцев за этот практически осязаемый смех, а потом и вовсе обеими ладонями мёртвой хваткой, после чего раствориться в сегодняшнем вечере, не думая ни о происшедшем в той тесной комнатушке, ни о куче нереальных образов в голове, которые распирали её изнутри и устраивали гормонам стресса американские горки. Только вечер, который они слепили сами. Смогли организовать такое мероприятие на достойном уровне. Оно ведь действительно выйдет отличным, завтра даже по новостям покажут. И вырежут из сюжета момент со слетевшим микрофоном: Мишель переволнуется, слишком экспрессивно взмахнёт рукой посередине интервью и сорвёт крепление. Минутку, с чего бы ему это знать? Бонт тяжело вздохнул и окинул зал, уже наполнившийся людьми, не менее тяжёлым взглядом. На постамент в специально отведённой для выступления зоне уже поднимались двое мужчин — члены Британского общества по антимикробной химиотерапии — чтобы торжественно открыть выставку и произнести небольшую речь об актуальности проблемы. Вдали от постамента, но и отдельно от посетителей, стояла Рэй. Бонт задержал своё внимание на ней. Была ли связь между тем, что он видел в подсобке, и странными ощущениями при их первой встрече? Мог ли он знать её? В том самом прошлом, которое ещё только впереди? Голову мгновенно сжало тисками — ничего более, кроме сцен из другой реальности, память не пропускала, словно подстраховывая своего хозяина от перегрузки. Или попросту больной разум ещё не нарисовал новых сумасшедших картин? Глаза Рэй тоже взволнованно блуждали по залу и в какой-то момент пересеклись с глазами Бонта. Он тут же отвёл их, почувствовав себя пойманным с поличным за чем-то непристойным. Впрочем, когда он украдкой глянул на неё снова, то увидел, что она улыбается. Весь оставшийся вечер Бонт пытался делать противоположное тому, к чему тянулась рука. Поворачивал не к тем экспонатам, выбирал не те канапе на мини-фуршете, петлял среди посетителей, будто пытался сбить с толку призрачных преследователей. Иными словами, максимально отдалял своё поведение от рутинного, чтобы отбиться от навязчивого ощущения, что он уже мог совершать эти шаги раньше. Совершать эти поступки раньше. Говорить эти слова раньше. Или наоборот, молчать. Тоже раньше. Даже во время наблюдения за интервью Мишель встал не справа от оператора, где обзор был куда лучше, а слева, ещё и за пару метров от них, позволяя посетителям беспрестанно сновать туда-сюда между ним и группой репортёров. Но даже это не помешало ему заметить, как взлетает в порыве рука Мишель, и как пикирует вниз миниатюрный микрофон на чёрном проводе. На групповой фотографии, стоя позади всех — фотограф настоял на правилах композиции, ведь Бонт был не из низких — юноша прятал руки за спину и старался ни к кому не прикасаться. Нервно потирая при этом левое запястье. И точно знал, что когда Рэй будет прощаться с Мишель, он должен находиться как можно дальше. Он покинул галерею последним. Зрители, персонал и даже организаторы разбрелись около девяти вечера, и ему чудом удалось убедить Мишель, что должен проверить пару технических вопросов. С трудом отбился от её настойчивых предложений подвезти или остаться с ним. Дар убеждения не значился в списке его сильных качеств, но в данной ситуации выручил приём циклического повторения. Мишель уехала отмечать успех с Рэй и ещё парой ребят из операторской группы, павших перед её очарованием — у них просто не было шансов. Погасли лампы, мигнула красным система внутренней безопасности, трижды пропищала внешняя сигнализация, щёлкнул замок: верхний ключ, нижний ключ. Экран мобильника выводил 22:15. Бонта по-прежнему не тянуло домой. Родители станут беспокоиться. Этого ему точно не нужно. Быстрый пассаж пальцев по клавиатуре вывел успокаивающее сообщение о том, что он задержится. Отмечает открытие. Да-да, вот в том самом баре, где Мишель уже наверняка разбила сердце темноволосого из операторов. Бонту двадцать пять, он уже достаточно взрослый, чтобы начать ходить по барам после работы. Галерея располагалась в квартале от альма-матер, а оттуда до дома можно было добраться за полтора часа неспешным шагом. Обычно Бонт садился в метро на станции Годж-стрит прямо напротив университета и доезжал до Хай-стрит Кенсингтон, откуда уже держал путь пешком, но сегодня дорогу хотелось растянуть как можно дольше, потому ноги сами понесли его в странствие полупустыми лондонскими улицами. Шагая, Бонт практически не замечал, как меняется архитектура домов, как проезжают мимо весёлые от потепления и возможности открыть сезон байкеры, как друг за другом гаснут огни магазинов и поворачиваются таблички на дверях кафе, гласящие о закрытии. Парень был полностью погружён в себя, а в голове роились тысячи вопросов, которые только множились при попытке найти рациональный ответ хотя бы на один из них. Вдобавок ко всему ныли и тянули мышцы между лопатками, напоминая крепатуру, и единственным, на что отвлекался Бонт, было его отражение в окнах и витринах — не вырвались ли снова крылья? Он чувствовал их под кожей, рядом с позвоночником, на самой поверхности и одновременно глубоко внутри себя, но что самое пугающее, совершенно не понимал, как их контролировать. А то, что не поддаётся контролю, становится угрозой. В первую очередь для владельца. Что, если второй такой эпизод произойдёт дома? На глазах у родителей? Они сразу всё поймут, но хотел ли Бонт, чтобы они понимали? Он ведь не должен был ничего помнить в принципе. Ни памяти, ни догадок, ни крыльев, конечно же. Всё это запечатывалось одновременно ввиду своей взаимосвязанности. Странные сны, удачные догадки, обострённая интуиция — вот и всё, что полагалось ему после отката на полгода назад. И тем не менее, Бонт помнил. И витражные стёкла, и мраморный пол, и Совет, и всё то, что они так спокойно обсуждали между собой, уповая на грядущий ритуал стирания памяти. Люди всегда самые разговорчивые на чьём-то смертном одре. А в тот момент уже расставлялись последние точки в некрологе Бонта — прежнего Бонта. Бонта-ангела. Бонта-пленника башни. Бонта-стерильной половины Мальбонте. Похоже, не только люди грешат потерей бдительности, когда ликвидация свидетеля так очевидна. В одной сотой процента это стоит им больших хлопот, когда свидетель отказывается ликвидироваться, умирать или забывать. Пожалуй, Бонту стоило поблагодарить их за такую беспечность, ведь их откровенность многое прояснила: и жизнь затворника, что продолжалась даже здесь, и порою странное поведение родителей, и стойкое ощущение дежавю последние сутки. Пазл предыстории сложился в худо-бедные очертания, и пусть некоторые вещи по-прежнему отдавали иллюзорностью и заставляли сомневаться в новой открывшейся реальности, куда больше волновал другой вопрос: если всё так и было, то не могли же они там, на Небесах, настолько оплошать? Некачественно провести ритуал? Не завершить нужную последовательность для полной амнезии? Или никакая это не оплошность, а спланированный шаг? Ушедший с головой в собственные мысли Бонт совершенно не заметил выходящую из-за угла девушку и врезался в неё в лучших традициях ромкомовских клише. — Простите, я не видел, тут почти не освещено, — оправдания посыпались градом, возвращая Бонта на землю. Девушка отошла на пару шагов назад, чтобы фонарь лучше осветил её, и окинула своего тарана заигрывающим взглядом. Похоже, возмущаться или осыпать его характеристиками она не собиралась. — Может, это судьба, а, сладкий? — на красивом, но заметно уставшем лице изогнулась коварная ухмылка, и Бонт только сейчас заметил, что одета она до неприличия открыто. — Может, меня к тебе сами небеса послали? Её глаза, раскосые и неестественно зелёные, хитро прищурились, беззастенчиво заявляя: небеса здесь совершенно не при чём. Пухлые губы приоткрылись и Бонт готов был поклясться, что зубы заострённые — и вовсе не так, как рукотворничают стоматологи для любителей пикантности. Воздух вокруг девушки зарябил, как от раскалённого асфальта, и на какой-то миг эта рябь сложилась в нечто фигурное за её спиной. Нечто до боли напоминающее то, что несколько часов назад обнаружилось как новая часть себя. Бонт попятился, отгоняя марево быстрыми движениями головы, но ни изумрудные глаза, ни острые клыки не стали выглядеть более естественно. Его гипнотизировали, магнетически притягивали к себе, и он понимал это столь же чётко, как и то, что настоящий гипноз раскусить не так легко, если только это не плохой гипноз. Девушка под фонарём же отлично знала, что делает. Причина была не в ней, а в нём. Внутри головы Бонта уже приготовились бороться инстинкт самосохранения и желание расспросить случайную встречную о том, о чём не стали бы спрашивать обычные люди, но бой оказался аннулирован ускорением ног. Когда фонарь остался на несколько десятков метров позади, Бонт наконец осмелился притормозить и обернуться, но там уже никого не было. Только сейчас он ощутил, как бешено колотится сердце и разносит свой барабанный ритм по стенкам даже самых мелких сосудов. Он видел то, что не должен был, и ни на каплю в этом не сомневался. То, что не должен был, но тем не менее, теперь мог видеть. Мелкими иголочками закололо между лопатками, будто отзываясь на ситуацию и домыслы. Остаток пути пролегал через Гайд-парк. Бонт прекрасно ориентировался в нём даже в тёмное время, поскольку часто нарезал круги вокруг озёр с Мишель — обсуждение рабочих планов на свежем воздухе со стаканчиком чего-нибудь горячего на вынос уже стало доброй традицией — но сейчас такие знакомые аллеи нагнетали атмосферу куда тяжелее невинных прогулок. Чисто лондонские шутки о том, что местные утки знают все тайны британской разведки благодаря популярности этого места среди тайных агентов, уже не казались такими уж шутками под убывающей луной. Пару раз Бонт даже замечал вдалеке тропинок тусклое мерцание, напоминающее светлячков. За исключением того, что они здесь не водились. Да и этномологом не надо было быть, чтобы понимать — эти насекомые излучают желтоватый свет, а не лазурно-лиловый. Подходить ближе юноша не стал. Хватит с него приключений на сегодня. Стрелки часов близились к полуночи, когда Бонт переступил порог квартиры — бесшумно и осторожно, стараясь не разбудить домашних, так как заметил ещё с улицы, что свет не горел ни в одном окне. Втрое медленнее обычного повернул ключ в замке, снял обувь. На цыпочках, практически наощупь, поднялся на второй этаж в свою комнату, тихо закрыл за собой дверь и только после этого включил свет — и то не центральный, а небольшой настольный торшер. Телефон в кармане завибрировал. Бонт отметил про себя, каким же дальновидным решением было перевести его на беззвучный режим ещё на крыльце. После разблокировки на весь экран высветилась фотография, сделанная при отвратительном освещении, но сияние улыбки центрального персонажа с лихвой компенсировала недостатки барной иллюминации. “Жаль, что ты сейчас не с нами! Но этот день был бы невозможным без тебя!” — гласила подпись к фотографии. Снимок немного смазано заморозил отведённую в сторону руку Мишель, чтобы в кадр поместились все герои вечера. Справа застыли операторы, один из которых занёс ладонь в сантиметре от её талии, а слева, практически прячась за спинами остальных, выглядывала Рэй. Бонт задержал своё внимание на ней и продолжил смотреть даже тогда, когда мимолётная акцентуация перетекла в откровенное сверление экрана глазами. Хоть она улыбалась вместе со всеми, да во время случайных встреч взглядами на выставке казалась вполне воодушевлённой, что-то намного более глубокое скрывалось за этим фасадом. И на этой глубине не было ни счастья, ни радости, ни спокойствия. Кажется, у неё что-то капитально не ладилось в личной жизни… Кажется, Мишель ему это говорила. Кажется, упоминала вскользь. Бонт смотрел на фотографию и с каждой секундой всё чётче осознавал, что ему следует сделать. Основная прелесть диджитализации двадцать первого века заключалась в том, что при посещении даже самых безумных идей в самое неподходящее время их всегда можно оформить онлайн и не сомневаться, что запрос дойдёт по назначению, как только нужный человек откроет почту в начале своего рабочего дня. Благодаря специфике своей работы Бонт часто сталкивался со всевозможного рода доставками и к годовщине функционирования галереи оброс внушительным послужным списком представителей всевозможных услуг. Пальцы практически по памяти набрали в командной строке браузера сайт салона флористики. Внимание не рассеивалось на неактуальные для него помпезные композиции из экзотических цветов или китчевые охапки красных роз в трёхзначном количестве — точно зная, что он ищет, парень сразу перешёл на вкладку индивидуального конструирования и собрал монобукет из пятнадцати белых анемонов с тёмно-синими сердцевинами. Сомнений насчёт выбора цветов не возникало — решение всплыло в голове, как идеально выученный ответ на экзаменационный билет. Добавил пару веточек эвкалипта, выбрал в качестве упаковки крафтовую бумагу оливкового оттенка и поставил галочку напротив сопроводительной карточки. Ввёл в текстовое поле то, что считал в данный момент самым уместным. Оплата не заняла много времени — автозаполнение безошибочно подбросило все данные, как происходило уже множество раз при организации тех или иных мероприятий, вот только в личных целях Бонт задействовал полезные контакты впервые. Адрес отправки набрался тоже практически на автомате — за сегодняшний вечер парень сталкивался с его упоминанием добрую дюжину раз. Микробиологическая лаборатория Aspire, Дагенхэм, Большой Лондон. Получатель: Рэйчел Нортон.