4

Алекса въехала в Рокдейл без четверти одиннадцать. Дождь к тому моменту усилился, заливая лобовое стекло сплошной стеной. Дворники не справлялись. Она сбросила скорость до тридцати, вглядываясь в серую пелену. Городок оказался именно таким, как она себе представляла — одна главная улица с заколоченными витринами, аптека, бар, церковь. Фонари горели через один. На перекрёстках — ни души. Где-то лаяла собака, и этот звук казался единственным живым во всём Рокдейле. Мотель она нашла по мигающему неону. Припарковалась рядом с машиной Леона, посидела минуту, собираясь с мыслями. Плечо ныло — от сырости, от долгой дороги, от того, что она забыла принять таблетки четыре часа назад. Боль тянулась от плеча до шеи, как раскалённая проволока под кожей, а в самой глубине сустава что-то скрежетало при каждом движении — мелко, сухо, будто кости перетирали друг друга в пыль. Она достала из сумки блистер, выдавила две капсулы, проглотила не запивая. Горько. Она привыкла. Перед выходом из машины посмотрела на себя в зеркало заднего вида. Выглядела нормально — не свежо, но и не ужасно. Даже как будто накрасилась машинально перед выездом, по привычке: тушь не размазалась, тональный крем скрыл синяки под глазами. Только бледность выдавала усталость — и ещё губы, чуть припухшие от того, что она их покусывала в дороге. Она улыбнулась своему отражению — невесело, одними губами. — Ну, вперёд, — сказала она вслух. Комната встретила её запахом сигарет — свежим, едким, ещё не выветрившимся. И под ним — запах Леона. Тот самый, который она помнила по ночам в Сан-Франциско: табак, кофе, чистое мужское тело, чуть присыпанное потом. От этого запаха у неё что-то сжалось внизу живота — коротко, предательски. На столе, среди распечаток и ноутбука, стояла закопчённая пепельница с двумя окурками. Леон, видимо, курил прямо здесь, у открытого окна — на подоконнике лежала пачка и зажигалка. Когда Алекса вошла, он как раз затушил очередную сигарету в пепельнице, даже не обернувшись. — Проходи, — сказал он глухо. Она сняла куртку, повесила на спинку стула, села в кресло — продавленное, оббитое дешёвым велюром, который неприятно липнул к голым ногам. Леон опустился на край кровати напротив. Босиком, волосы спутаны, футболка мятая, под глазами тени. Он выглядел таким уставшим, таким... домашним, что ли. Ворот футболки был растянут, и Алекса увидела ключицы — резкие, с ямкой между ними. Когда-то она целовала эту ямку. Вспомнила, как он тогда выгнулся, как его дыхание сбилось. Она отбросила это, как окурок в пепельницу. — Рассказывай, — сказала она ровно. Он начал — спокойно, без лишних эмоций. Река, трупы, Саймон, Уолш. Завод, лаборатория, пробирки, кровь на полу. Приказ закрыть дело. Имя Крейна в переписке. Фраза «вода — основной носитель». Пока он говорил, она рассматривала его руки. Длинные пальцы, обкусанные ногти, тонкая сетка старых шрамов. Эти руки помнили её тело — каждую ложбинку, каждый позвонок. Она поёжилась. — Значит, Крейн не один, — сказала Алекса, заставляя себя сосредоточиться. — У него есть люди наверху. В Вашингтоне, может быть. — Поэтому и закрыли. Она открыла планшет, начала скачивать его файлы. — Я должна тебе кое-что сказать, — она подняла голову. — Я здесь неофициально. У меня нет приказа, нет ордера, нет разрешения на это расследование. Если меня поймают — уволят. Или посадят. — А меня? — спросил Леон. — Тебе приказали закрыть дело. Ты его не закрыл. Это неповиновение. Тоже статья. Он молчал. — Ты понимаешь, что мы занимаемся этим незаконно? — спросила она. — Понимаю. — И тебя это не останавливает? Он посмотрел на неё в упор. В серых глазах — усталость, злость и что-то ещё, что она боялась назвать. — А тебя? Она выдержала взгляд. Почувствовала, как по позвоночнику побежали мурашки — не от страха. От близости. От того, что он сидит в двух метрах, и она помнит, как пахнет его шея, когда он потеет во сне. — Нет, — сказала она. — Не останавливает. Но я хотела, чтобы ты знал. Она работала молча — листала базы, отправляла запросы, копировала файлы. Леон сидел в кресле, смотрел на неё. Как хмурится, как поправляет волосы, как трогает левое плечо, когда думает, что он не видит. Он видел, как под футболкой напрягаются мышцы, когда она заносит руку, — и знал, что это боль. — Ты пьёшь обезболивающее, — сказал он не вопросом. Она не оторвалась от экрана. — Пью. — Сколько? — По необходимости. — Алекса. Она отложила планшет. Посмотрела на него устало, с вызовом. — Две-три таблетки в день. Иногда четыре. Когда боль сильная. — Это почти зависимость. — Это не зависимость. Это способ работать, не отвлекаясь на то, что у тебя внутри что-то горит. Ты бы понял, если бы… Она осеклась. — Если бы что? — спросил он. — Ничего. Он встал, прошёлся по комнате. Босиком по синему ковролину, который вбирал шаги. Она смотрела на его ступни — широкие, с выступающими косточками. На пятнах от подошв. На том, как напрягаются икры при каждом шаге. — Ты не забиваешь это алкоголем хотя бы? — спросил он, не глядя на неё. Она усмехнулась — горько, резко. От смеха заболело плечо, и она закусила губу. — Ты серьёзно? Ты, будешь меня отчитывать за таблетки? Человек, у которого в бардачке всегда есть фляжка? Человек, который может выпить пол-литра виски и встать на задание, как ни в чём не бывало? Он остановился. Повернулся к ней. — Я не отчитываю. Я спрашиваю. — Спрашивай у себя. Повисла тишина. Тяжёлая, колючая. Они смотрели друг на друга. В их взглядах было всё — усталость, злость, боль. И понимание того, что они оба калечат себя по-своему, и ни один не имеет права судить другого. И ещё — голод. Старый, неутолённый голод по коже, по дыханию, по тому, чтобы просто коснуться и забыть на минуту, где они и кто они. — Прости, — сказал Леон первым. — За что? — За то, что начал этот разговор. Она покачала головой. Волосы скользнули по плечам, и он проводил их взглядом. — Не надо. Ты прав. Я пью слишком много обезбола. Но я не смешиваю с алкоголем. Это единственное, что я могу обещать. Он кивнул. Сел обратно в кресло. На этот раз ближе — она почувствовала тепло его колена в нескольких сантиметрах от своего. В комнате стало тесно. Даже воздух, казалось, стал плотнее, липче. Через час она встала, потянулась, поморщилась от боли в плече. Потянулась так, что футболка задралась, открыв полоску живота — бледную, с едва заметными растяжками. Леон не удержал взгляда. Она поймала его, и что-то дрогнуло в ней. — Я в машине посплю, — сказала она. — Оставайся здесь. Кровать нормальная. Она посмотрела на кровать — широкую, с продавленным матрасом и бежевым покрывалом в цветочек. Потом на него. Потом на свои руки, которые вдруг задрожали — не от холода. — Ты спишь на левом боку. — Я лягу на правый. — А если я тоже на правом? — Тогда мы будем спать спиной к спине. Это не страшно. Она вздохнула. Стянула куртку, повесила на спинку стула. Осталась в футболке и джинсах. Легла поверх одеяла, подложив под голову свёрнутую толстовку. Кровать заскрипела под её весом, и пружины ответили стоном — тем самым, который он слышал ночью. Она замерла. Потом усмехнулась. — Тут кто-то умер в этой кровати? Или просто хорошо проводил время? — Или то и другое, — ответил он, выключая свет. Он лёг на свою половину — на правый бок, лицом к стене. Между ними оставалось сантиметров двадцать пустого матраса и целая пропасть того, что они не договаривали. Они не касались друг друга. Не говорили ни слова. Но в темноте, когда дождь застучал по крыше сильнее, Алекса услышала его дыхание — ровное, спокойное. И почувствовала, как он пахнет. Табак, кофе, и под этим — тёплый, животный запах мужчины, который не спал сутки. Её собственное тело отозвалось — глухим, тянущим жаром в паху, набуханием сосков, влажностью между ног. Она сжала бёдра, пытаясь унять это. Не помогло. Она закрыла глаза. Вспомнила, как он входил в неё — медленно, до самого основания, и замирал, давая привыкнуть. Как её пальцы сжимали его спину, оставляя белые следы. Как он шептал её имя в плечо, когда больше не мог терпеть. — Леон, — сказала она тихо, почти беззвучно. Он не ответил. Но его дыхание изменилось — стало чаще, поверхностнее. Он не спал. Она повернулась на спину. В темноте, сквозь шум дождя, она видела его силуэт — напряжённый, как струна. Его рука, лежащая на подушке, была сжата в кулак. Она протянула свою — и остановилась в сантиметре от его пальцев. Не коснулась. — Ты тоже не спишь, — сказала она шёпотом. — Нет. — Думаешь о том же? Пауза. Долгая. В комнате было слышно, как капли стекают по подоконнику. — Да, — ответил он. — Но не сейчас. Не здесь. Она убрала руку. Повернулась к нему спиной — так, что между их позвоночниками оставалась ладонь. Или меньше. Она чувствовала его тепло через ткань футболки. Чувствовала, как он дышит — каждое движение грудной клетки отдавалось в матрасе вибрацией. — Ладно, — сказала она. — Не сейчас. Через час дыхание Леона стало ровнее — он всё-таки заснул. Алекса не спала. Она лежала на спине, глядя в потолок, где от уличного света проступали разводы — похожие на карту рек, на сплетения капилляров. Дождь стихал, но где-то в трубах всё ещё булькало — глухо, натужно. Она осторожно, чтобы не скрипнула кровать, перевернулась на живот. Лицом в подушку. Ту самую. Которую он отбросил на пол ночью, а потом, видимо, поднял и положил обратно. Подушка пахла им — табаком, кофе, и чем-то ещё, тёплым, глубоким, отчего у неё перехватывало дыхание. Она не специально. Просто так получилось — нос уткнулся в наволочку, и запах заполнил лёгкие, пришёл вместе с каждым вдохом. Она замерла. Потом закрыла глаза и попыталась думать о другом. О лаборатории. О пробирках с мутной жидкостью. О словах «вода — основной носитель». О завтрашнем дне, когда они поедут в трейлерный парк к Винсу Паркеру. Она представляла, как будет его допрашивать, как нажмёт, как вытянет имя Крейна и тех, кто за ним. Но запах мешал. Не отвлекал — нет. Просто оставался фоном, как шум дождя, как стук сердца в ушах. Она вдруг подумала: а ведь если они оба заразятся — если вирус уже в воде, если она помыла руки в мотеле, если он дышал над раковиной, — то через несколько часов они превратятся в то, что течёт по полу. И тогда ни расследования, ни Крейна, ничего не будет. Эта мысль отрезвила. Она перевернула подушку на прохладную сторону. Запах стал слабее. Она выдохнула — медленно, как перед выстрелом. — Завтра мы найдём Винса, — прошептала она в темноту. — И тогда либо всё кончится, либо только начнётся. Леон не ответил — спал. Алекса закрыла глаза. В голове крутились лица трупов из реки, ровные ряды пробирок, жёлтые стебли кукурузы. И его профиль на фоне окна, когда он курил. И его голос: «Я не отчитываю. Я спрашиваю». Она уснула под утро. Без снов. Или просто не запомнила их.