6

Трейлер Паркера стоял на окраине леса, у заброшенной заправки. Белый, с ржавыми колёсами и покосившимся крыльцом. Вокруг — пустые банки из-под пива, старая покрышка, ржавый велосипед без колеса. Дым из трубы — кто-то был внутри. Воздух пах мокрой листвой, прелым деревом и чем-то кислым — то ли прокисшим пивом, то ли мочой, то ли тем и другим вместе. – Один? — спросила Алекса, выглядывая из-за машины. Голос тихий, но напряжённый. – Судя по соцсетям — один. Жена ушла, детей нет. Они подошли к двери с двух сторон — Леон слева, Алекса справа. Оружие на изготовку. Под ногами хрустели осколки битого стекла, перемешанные с мокрой землёй. Леон постучал. – Федеральная служба. Откройте. Тишина. Потом шорох, шаги — тяжёлые, босые, шаркающие по линолеуму. – Винс Паркер? Откройте дверь. Ответом был выстрел. Звук ударил по ушам — громкий, сухой, в маленьком пространстве между трейлером и машиной он прозвучал как удар молота по стальной плите. Пуля пробила дверь в двух дюймах от головы Леона. Он почувствовал, как воздух свистнул у виска, как щепу от двери бросило в лицо — острая, горячая, впилась в скулу. Он отшатнулся, прижался к стене. Второй выстрел — уже из окна, стекло брызнуло осколками, и один из них полоснул Алексу по тыльной стороне ладони — тонкая, длинная царапина, сразу налившаяся кровью. – Твою мать! — крикнула Алекса. Не от боли — от злости. Дверь распахнулась. Винс Паркер вылетел наружу с дробовиком в руках — дикий, в одной грязной майке, босиком, с безумными глазами, в которых пульсировали красные жилки. Он не кричал. Он мычал — низко, по-звериному, раздувая ноздри. Запах от него шёл густой, тяжёлый — пот, немытое тело, дешёвый виски и под всем этим сладковатая гнильца, от которой у Алексы свело желудок. Он развернулся, наставил ствол на Алексу. Разинул рот — между зубов, жёлтых, редких, была кашица из чего-то съеденного недавно, она пузырилась на губах. Леон среагировал быстрее. Рванул вперёд, схватил Алексу за левое плечо — она зашипела, потому что он попал прямо в больной сустав, и боль взорвалась под его пальцами, горячая, как масло, — и толкнул её за машину. Сам нырнул в другую сторону, выхватывая пистолет. Винт рукояти впился в ладонь, насечка оставила красные полосы. – Бросай ствол! — крикнул он. Винс выстрелил в третий раз. Дробь ударила в капот — металл взвизгнул, выбив сноп искр, и одна из дробин срикошетила, чиркнув по щеке Алексы, оставив тонкую кровавую полосу, которая потекла по скуле, смешиваясь с дождём. Потом Винс развернулся и побежал в лес, петляя между деревьями, как заяц — грузно, но быстро, дробовик болтался в руке, задевал за ветки. – Чёрт! — Леон вскочил, бросился за ним, на ходу крикнув Алексе: — Звони в участок! Алекса, прижимая руку к ноющему плечу. Боль пульсировала в такт сердцу, отдавая в шею, в челюсть, в затылок, достала телефон. Экран блестел от капель дождя и от крови с её ладони — она размазала её, набирая номер. Пальцы дрожали — крупная, нервная дрожь, которую она не могла контролировать. Она набрала прямой номер шерифа Уолша — тот дал им его ещё утром, на всякий случай. – Уолш, слушайте! — сказала она, когда он взял трубку. Голос сорвался на хрип. — Паркер вооружён дробовиком, побежал в лес к северу от заброшенной заправки на Оук-Крик-роуд. Движется вглубь, в квадрат 7–12. Высылайте всех, кого можете. – Понял, — голос Уолша был сухим, без паники. — Два патруля уже в пути. Не рискуйте. Алекса сбросила звонок. Сунула телефон в карман — он зацепился за край, и она пнула дверцу машины от злости. Выглянула из-за капота. Леон бежал по мокрой листве, скользя на корнях, как по льду. Листва была прелой, скользкой, под ней — жидкая грязь, в которую ботинки уходили по щиколотку и выскальзывали с чавкающим звуком. Винс был впереди — грузный, но быстрый, его майка намокла и прилипла к лопаткам, обрисовывая бугры жира и мышц. Он уходил вглубь, туда, где деревья росли гуще, где свет почти не пробивался сквозь кроны, и воздух стал холодным и влажным, как в погребе. Леон слышал его хриплое дыхание — свистящее, с присвистом, будто в лёгких у Винса клокотала жидкость. Слышал треск веток, чавканье босых ног по грязи. – Стой! Стрелять буду! Винс не остановился. Даже не обернулся. Леон выстрелил в воздух — предупреждение. Грохот выстрела разорвал тишину леса, птицы шарахнулись с веток, но Винс дёрнулся только от звука, а побежал ещё быстрее, переходя на спринт. Леон прицелился ниже — в ногу. Выдохнул — медленно, как учили, чтобы рука не дрогнула. Нажал на спуск. Пуля вошла в икру Винса — не в центр, а смещённо, с рваным входным отверстием. Плоть сначала смялась, потом разорвалась, и кровь брызнула не тонкой струйкой, а толчком — тёмная, венозная, смешанная с мелкими осколками кости, которые разлетелись в разные стороны. Винс вскрикнул — высоко, по-бабьи, с надрывом — споткнулся, упал лицом в грязь. Дробовик отлетел в сторону, ударился о дерево с глухим стуком, и из ствола вывалился неиспользованный патрон — тлеющий, с сизым дымком. Леон подбежал. Отбросил дробовик ногой далеко в кусты. Перевернул Винса на живот — тот тяжело дышал, изо рта вываливались пузыри слюны, смешанной с грязью. Леон заломил его руки за спину — одна пошла легко, вторая хрустнула, потому что запястье вывернулось неестественно, и Винс заорал, задергался, но Леон навалился коленом на поясницу, прижимая к земле. – Ты. Больше. Никуда. Не побежишь, — сказал он, тяжело дыша. Слова выходили толчками вместе с воздухом. Он чувствовал под коленом поясницу Винса — мягкую, обвисшую, тёплую даже через мокрую майку. Кровь из раны текла на землю, смешиваясь с грязью в чёрную, маслянистую жижу. Запах железа и прелой листвы заполнил ноздри. Винс мычал что-то нечленораздельное, брызгал слюной, которая свисала с губ слизистыми нитями, и в ней, в этой слюне, Леон заметил розоватые прожилки — следы крови из дёсен. Он не стал думать, что это значит. Подъехали местные — два патруля, скорая. Фары мигали белым и красным, разгоняя серый утренний сумрак. Парамедики выскочили с носилками, но Винса сначала заковали в наручники — руки за спину, металл впился в запястья, на которых уже набухали синяки. Алекса вышла из-за машины, всё ещё держась за плечо. Пальцы её правой руки были в крови — своей, с пореза на тыльной стороне ладони, и чужой, с щеки, где дробь чиркнула по коже. Она вытерла их о джинсы, оставив бурые разводы на колене. Посмотрела на Винса, на кровь, хлещущую из его икры, на грязь на лице, в которой он лежал, на вытаращенные глаза, белки которых были пересечены красными сосудами — лопнувшими от напряжения. – Ты как? — спросил Леон, подходя к ней. Он сам был грязным: от листьев на плечах, от грязи на коленях. На скуле запеклась корка — засохшая кровь из царапины от щепы. Дышал всё ещё тяжело, и капли пота стекали по вискам, смешиваясь с дождём. – Жить буду, — ответила она. — Только плечо… твой толчок был сильным. – Прости. Не хотел. – Знаю. Поэтому и не злюсь. Она посмотрела на свои пальцы — они дрожали. Не от страха. От адреналина, который залил кровь, заставил сердце колотиться где-то в горле. И от холода — она промокла насквозь, куртка впитала воду и стала тяжёлой, как свинец. Винса увезли. Скорая включила сирену на секунду — и тут же выключила, будто передумала. Леон и Алекса сели в машину, чтобы ехать за ним в участок. Салон был тёплым, но воздух внутри казался спёртым, пахло их потом, кровью и сыростью. – Сейчас он заговорит, — сказала Алекса. – Ты уверена? – Если нет — я ему помогу. Она достала из кармана блистер — пластинка с капсулами, несколько смялась от удара о корпус машины. Выдавила две таблетки. Проглотила, не запивая — сухие, горькие, они прилипли к нёбу, и она протолкнула их глотком воздуха. Потом закрыла глаза. Боль в плече медленно, неохотно отступала, но не уходила полностью — оставалась где-то глубоко, в суставе, тупой и ноющей, как старый укор. Леон ничего не сказал. Только завёл двигатель. Дворники заскрежетали по стеклу, счищая дождевую воду, смешанную с грязью. В зеркало заднего вида было видно, как скорая отъезжает в сторону больницы, а патрульные машины остаются — двое копов в жёлтых плащах ходят вокруг трейлера, подсвечивая фонариками землю, собирают гильзы и капли крови, застывающие в лужах. Алекса посмотрела на свои руки, лежащие на коленях. На порез, который уже начал затягиваться тонкой корочкой. На грязь под ногтями. На дрожь, которая никак не хотела уходить. – Поехали, — сказала она тихо. — Спросим у него, кто такой Крейн и сколько ему заплатили за то, чтобы отравить целый город. Леон выжал газ, и машина, пробуксовав на мокрой земле, выехала на грунтовку. Сзади остались трейлер, заправка, лес. Впереди — участок и разговор, который решит всё. Алекса вдруг поняла, что не помнит, когда в последний раз ела. Желудок сводило от горечи таблеток и кофе, и к этому примешивался кислый привкус крови — своей или чужой, она уже не различала. Она решила, что поест после того, как Винс назовёт имя. Или после того, как выбьет из него это имя, если понадобится. Дождь усилился. Леон включил фары. В салоне стало светлее, и в этом свете Алекса увидела, как на стекле, с внутренней стороны, оседает конденсат — мелкие капли, похожие на пот. Она провела по стеклу пальцем, и капля потекла вниз, оставляя чистый след. Вода. Она всегда возвращалась к мысли о воде. За окном, в серой пелене, исчезли последние признаки человеческого жилья. Осталась только дорога, дождь и туман. Леон молчал. И это молчание было тяжелее любого разговора.