7

В участке Рокдейла была одна камера для допросов — тесная, без окон, с бетонным полом и стенами, выкрашенными когда-то в бледно-зелёный, а теперь облупившимися, с плесенью в углах, похожей на въевшуюся грязь. Пахло здесь тухлятиной, старой мочой и дешёвым хлорным отбеливателем, которым кто-то пытался перебить запах, но только сделал хуже: хлор смешивался с аммиаком, образуя едкую, щиплющую глаза взвесь. Единственная лампа под потолком гудела и мигала, бросая неровный жёлтый свет, который пульсировал в такт с головной болью, разгорающейся у Алексы за глазами. Винс Паркер сидел на пластиковом стуле за железным столом, пристёгнутый наручниками к кольцу в столешнице. Ногу перевязали наспех — бинты пропитались кровью, натекли и стали липкими, бурыми. Пуля только задела икру, но рана была рваная, и при каждом движении Винс морщился, и сквозь бинты проступала свежая, алая влага. Испарина не сходила с лица — пот стекал по вискам, застревал в складках шеи, смешивался с грязью, которая не отмылась после падения в лесу. Он выглядел как человек, который понял, что его жизнь кончилась, но ещё не привык к этой мысли. Белки его глаз пожелтели, веки опухли, и он моргал слишком часто, как перепуганная птица. Алекса стояла напротив, скрестив руки на груди. Куртку она сняла — в камере было душно, несмотря на сырость, воздух стоял тяжёлый, как перед грозой, только без свежести. Футболка прилипла к спине, под мышками проступили тёмные круги пота. Плечо ныло — таблетки, выпитые в машине, только начинали действовать, и боль пульсировала где-то в глубине сустава, дёргаясь в такт мигающей лампе. Она старалась не обращать внимания. Правая рука была всё ещё в запёкшейся крови — своей и чужой — и эта корка трескалась, когда она сжимала пальцы. Леон прислонился к стене у двери, планшет в руке. Не мешал. Но его челюсть была сжата так, что желваки ходили под кожей, и в глазах — что-то тяжёлое, почти больное, когда он смотрел на Алексу. Не недовольство. Не злость. Что-то другое — усталое, липкое, как та грязь на подошвах. Он знал, что сейчас начнётся. И знал, что не остановит. Планшет дрожал в его пальцах — мелко, почти незаметно. Алекса шагнула к столу, упёрлась в него костяшками. Металл столешницы был холодным и скользким от влаги — то ли чьей-то слюны, то ли конденсата. Наклонилась к Винсу так, что он почувствовал её дыхание — горькое от кофе и таблеток. — Винс. Ты в большой беде. Я хочу, чтобы ты это понял. — Вы мне ногу прострелили, — его голос дрожал и срывался на фальцет. — Какая, нахер, беседа? — Ты стрелял в федеральных агентов. Это уже пожизненное. Но можешь получить сделку, если поможешь. Он опустил голову, подбородок ткнулся в грудь. В грязных волосах застряли листья и мелкие веточки. — Где бомба? — спросила Алекса. — Не знаю. — Знаешь. — Откуда вы знаете, что она вообще есть? — он поднял глаза. В них мелькнуло что-то похожее на проблеск надежды — жалкий, крошечный огонёк, который она привыкла тушить. Алекса усмехнулась. Уголки губ разошлись, обнажив зубы, и это не было улыбкой. — Мы нашли лабораторию на фабрике. Нашли переписку. Нашли твои фото с Крейном. — Она наклонилась ближе, почти касаясь его лба своим. — Бомбу мы уже изъяли, Винс. Я просто даю тебе шанс признаться. Своими словами. Винс побледнел — так, что веснушки на переносице стали чёткими, как точки от кофейного шоколада. — Врёте. — Проверь. Молчание. Тяжёлое, липкое, как патока. В камере было слышно, как гудит лампа, как по трубам перекатывается вода — булькающая, неспешная. Как дышит Леон за спиной — слишком ровно, будто он считал про себя. — Я не знаю, где бомба, — повторил Винс, но уже не так уверенно. Голос сел, превратился в хрип. Алекса выпрямилась. Обогнула стол. Встала сбоку от него, почти вплотную. Он запах её духов — дешёвых, цветочных, которые она купила на заправке тысячу лет назад, — смешался с потом и медью. Теперь Винс чувствовал только её. — Винс, я не люблю повторять. Она резко схватила его за волосы — жирные, спутанные, с колтунами — и дёрнула голову назад. Кожа на лбу натянулась, и Винс вскрикнул — негромко, сипло, потому что воздух перехватило. Алекса наклонилась к его уху, касаясь губами мочки. — Ты понимаешь, что ты пытался убить двух федеральных агентов? — прошептала она. Голос был мягким, почти ласковым. — Ты понимаешь, что если мы тебя здесь убьём, никто даже не спросит? Ты — мусор, Винс. Твой труп закопают в лесу, и твоя бывшая жена даже не заметит, что ты пропал. — Вы не… Она не дала договорить. Разжала руку, отступила на шаг. Винс обмяк, голова упала на грудь, плечи задрожали — мелко, судорожно. — Где бомба? — спросила она уже громче, почти обыденно. — Не знаю! Алекса ударила его головой об стол. Это было не просто ударом — она вложила в движение всё тело, и плечо отозвалось острой, как нож, болью, пронзившей шею и ушедшей в затылок. Она стиснула зубы, но не застонала. Переносица Винса хрустнула — сухо, отчётливо, как ветка под ногой. Кровь хлынула сразу: тёмная, венозная, густая, она залила его губы, подбородок, капнула на железную столешницу, где растеклась лужей, смешиваясь с остатками чужой слюны и ржавчиной. Винс заорал — высоко, по-звериному, широко раскрыв рот. Изо рта вылетели брызги слюны с розовыми прожилками. Он дёрнулся, забился в наручниках, и металл зазвенел, впиваясь в запястья, оставляя красные полосы. Одна нога (та, что с перевязанной икрой) дёргалась в воздухе, и бинты быстро пропитались свежей кровью, натекая на пол. Леон за её спиной не шелохнулся. Даже не изменил позы. Но пальцы на планшете побелели — так, что костяшки выпирали, как суставы на скелете. — Мало? — спросила Алекса спокойно. В её голосе не было жестокости — только усталость и скука, как у человека, который делает грязную работу каждый день. — Не заговоришь? Винс всхлипнул. Всхлип перешёл в скулёж, влажный и булькающий — кровь затекала в носоглотку, и он давился ею. Кровь текла по его лицу, смешиваясь со слезами и потом, образуя солоновато-металлическую жижу, которая капала на футболку, оставляя тёмные разводы. — Я… я не знаю адреса! Человек в сером сказал, что заберёт рюкзак сам. — Врёшь. — Не вру! Клянусь! Алекса выпрямилась. Она чувствовала, как по пальцам течёт чужое тепло — липкое, быстро остывающее. Кровь забилась под ногти, и она рассеянно вытерла руку о джинсы, оставив на колене бурый отпечаток. Посмотрела на Леона. Тот не отвел взгляд. В его глазах она увидела то, чего боялась — не осуждение, потому что осуждение предполагает, что у тебя есть право судить. А здесь было что-то другое. Разочарование. И усталость — такая глубокая, что она могла бы утонуть в ней. И понимание, что он сам такой же, просто сегодня не он за стулом. Что он делал это раньше. И будет делать снова. — Хорошо, — сказала Алекса, отворачиваясь. — Тогда пойдём прогуляемся. Она отстегнула наручники от стола — металл звякнул, и кольцо осталось болтаться на столешнице, как маленькая гильотина. Но оставила наручники на запястьях Винса — они висели тяжёлым браслетом, сковывая кисти. Схватила его за плечо, рывком подняла. Винс застонал — низко, протяжно, потому что боль в ноге, боль в носу, боль в вывернутом запястье слились в один сплошной вопль нервов. Алекса выволокла его из камеры в коридор. Босые ступни Винса шаркали по бетонному полу, оставляя кровавые разводы — отпечатки пальцев, пяток, влажные и яркие. Леон вышел следом, но держался на шаг позже, как тень. Планшет он опустил, но не убрал. Коридор кончался лестницей — бетонные ступени, железные перила, внизу — бетонный пол, покрытый многолетним слоем грязи и, кажется, той же кровью. В воздухе пахло сырым подвалом и канализацией. Алекса подвела Винса к краю. Тот замер, глядя вниз. Его тело дрожало — крупная, ознобная дрожь, и зубы стучали так громко, что было слышно в тишине. — Послушай меня, Винс, — сказала она тихо, почти ласково. — Ты сейчас сам упадёшь. Ты понял? Ты споткнулся. Ты упал. А я тут ни при чём. — Вы… вы не можете… — Могу. — Она придвинулась вплотную. Её грудь коснулась его спины, и она почувствовала, как он весь сжался. — И знаешь что? — она наклонилась к его уху, её губы почти касались кожи, влажной и солёной от пота. — Даже если кто-то узнает, тебе никто не поверит. Потому что ты — мудак, который наставил дробовик на федералов. Твоё слово против моего. Догадайся, чья жопа будет гореть дольше. Она отпустила его плечо. И толкнула. Винс не успел даже закричать — звук вырвался уже в полёте, когда его тело ударилось о первую ступень, потом вторую, третью. Он кубарем покатился вниз — четыре ступени, пять, шесть. Глухие удары — голова, плечо, рёбра, снова голова — смешались с хрустом, похожим на ломающийся пластик. Он замер на площадке между пролётами, скорчившись, зажимая разбитый нос ладонями, скованными наручниками. Кровь текла теперь не только из носа, но и откуда-то из затылка — тёмная, почти чёрная, она растекалась по бетону, образуя лужу, в которую падали капли с его подбородка. Кровь осталась на пальцах Алексы. Она посмотрела на свою ладонь — всю в красном, с мелкими брызгами на запястье. Поднесла к лицу, понюхала. Запах железа, соли и чего-то сладкого — того самого, прелого, фруктового. Вытерла о штанину, растирая пятно по джинсовой ткани, пока оно не стало фиолетовым. — Запишите, — сказала она, не оборачиваясь. Голос был ровным, как у диктора прогноза погоды. — Подозреваемый упал сам. Зафиксируйте. — Алекса, — голос Леона был тихим, без напора. Но в нём была грань — тонкая, почти невидимая, как лезвие. Она повернулась. Он стоял наверху, смотрел на неё сверху вниз. В его глазах уже не было разочарования. Было что-то более тяжёлое — знание того, что она сейчас стала другой. И что он сам когда-то становился таким же. И что это знание не приносит облегчения. — Ты не остановишь меня, — сказала она. Не вопрос. Утверждение. — Я не собираюсь, — ответил он. — Просто помни, кто ты. Эти слова повисли в воздухе, как вонь хлорки. Алекса отвернулась. Спустилась к Винсу — ступенька за ступенькой, обходя лужи крови. Присела на корточки рядом с ним. Он лежал на боку, поджав колени к животу. Лицо превратилось в кровавую маску — глаз не видно, нос расплющен, губы разбиты, в них застряли мелкие кусочки собственных зубов. Он скулил — тихо, высоко, как щенок. — Сейчас ты назовёшь мне адрес гаража. Или я подниму тебя наверх, и мы повторим. Снова. И снова. Пока ты не заговоришь или не сдохнешь. — Она помолчала, давая словам впитаться. — Выбирай, Винс. Адрес или смерть. У меня есть пара часов до того, как начнут задавать вопросы. Винс всхлипнул, сглотнул кровь — она пошла не в то горло, и он закашлялся, выплёвывая сгустки на бетон. — Оук-стрит, двадцать семь… старый гараж… зелёные ворота… — Там бомба? — Да… там рюкзак… химия… я должен был положить его в систему водоснабжения, но… вы приехали… Алекса встала. Колени хрустнули — от напряжения, от сырости. — Запиши, — бросила Леону. Тот уже записывал. Пальцы по экрану двигались быстро, уверенно. Алекса наклонилась к Винсу ещё раз, взяла его за подбородок, заставила смотреть вверх. Из разбитого носа текла струйка, она капала ей на пальцы, но она не отдёрнула руку. — Ты будешь сидеть тихо, пока мы не вернёмся. Ты будешь давать показания против Крейна. И ты будешь благодарить бога, что я не добила тебя здесь. Ты понял, кусок дерьма? — Понял, — прошептал Винс. Губы его дрожали, и голос был едва слышен, как шорох листьев. — Хорошо. — Алекса выпрямилась. — А теперь скажи спасибо, что я не пристрелила тебя за покушение на федеральных агентов. Она развернулась и пошла вверх по лестнице. Перешагивая через лужи крови, оставляя на перилах отпечатки пальцев — красные, скользкие. Проходя мимо Леона, задержалась на секунду. — Не смотри так, — сказала она тихо. Голос вдруг дрогнул — первый раз за всё время. — Как? — Как будто я тебя разочаровала. Он ничего не ответил. Только перевёл взгляд на её руки — грязные, красные, с чужой кровью под ногтями, с запёкшейся коркой на костяшках, где кожа лопнула от удара. Потом посмотрел в глаза. В его взгляде не было разочарования. Было что-то хуже: понимание. Он знал, что в следующий раз она будет бить сильнее. И что он ничего не сделает. Алекса развернулась и пошла вверх по лестнице, оставляя за собой кровавые отпечатки пальцев на перилах. Леон остался стоять на площадке, глядя на скорчившуюся фигуру Винса, на кровь, которая всё ещё текла по ступеням, собираясь в лужицы в выбоинах бетона. Потом он медленно, тщательно вытер экран планшета о рукав и пошёл за ней. В коридоре, у выхода, Алекса вдруг остановилась, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Плечо горело огнём, отдавая в челюсть, в ухо, в глазницу. Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони — чтобы не закричать.