8

Служебный туалет в участке Рокдейла оказался неожиданно чистым — кафель белый, правда, с трещинами, раковина без сколов, даже жидкое мыло в дозаторе было. Пахло дешёвым освежителем с запахом лаванды, который только подчёркивал, что здесь пытаются скрыть какую-то другую, более старую вонь — запах страха, пота и запекшейся крови, въевшейся в затирку между плитками. Над раковиной висело мутное зеркало в пластиковой оправе, и его поверхность была покрыта мелкими разводами — то ли известковым налётом, то ли чьими-то давними слезами. Алекса зашла, не запирая дверь. Прислонилась к раковине, открыла кран. Сунула руки под тёплую воду. Тёрла, тёрла, пока вода не стала розовой, потом алой, потом снова розовой. Кровь Винса — из носа, со стола, с перил. Она не вытирала её тогда, только вытерла о штанину. Теперь отмывала. Вода стекала по запястьям, затекала под рукава футболки, холодная, потом тёплая, потом почти горячая. Мыло щипало трещинки на костяшках — там, где кожа лопнула от удара о переносицу. Она терла механически, глядя, как красное растворяется в белой пене, как вода в раковине закручивается в воронку и уходит в трубу, унося с собой следы того, что она сделала. И вдруг её вывернуло. Спазм пришёл внезапно, согнул пополам. Она едва успела повернуться к унитазу — старому, с треснутым бачком, но относительно чистому. Её желудок был пуст — только кофе и таблетки, выпитые в машине. Желчь поднялась комом, обожгла пищевод, выплеснулась наружу кислым, горьким, почти металлическим вкусом. Её вырвало раз, потом второй — уже сухими спазмами, от которых сводило живот и перехватывало дыхание. Она стояла на коленях на кафельном полу, держась за край унитаза, и её трясло — крупная, судорожная дрожь, которая шла не от холода, а откуда-то изнутри, из того места, где прячется совесть, которую она думала, что уже убила. Что я делаю? — пронеслось между спазмами. — Кем я стала? В грязном стекле над раковиной, если поднять голову, было видно её отражение — бледное лицо, красные глаза, волосы слиплись от пота и прилипли ко лбу. Женщина, которая только что спустила человека с лестницы. Которая била его головой об стол. Которая угрожала убить. И эта женщина сейчас стояла на коленях в туалете и выблёвывала себя — по капле, по кусочку, по унции. Её опять вырвало — меньше, но больнее. Горло саднило, из глаз потекли слёзы — не от жалости к Винсу, нет. От жалости к себе. К той себе, которая когда-то не умела так — бить, ломать, угрожать. Которая смеялась на конференции в Сан-Франциско и держала Леона за руку, не зная, какой будет через три года. Дверь открылась без стука. Леон вошёл, прикрыл за собой, прислонился к стене. Скрестил руки на груди. Ничего не сказал. Просто смотрел. В его глазах не было ни осуждения, ни удивления — только знание. И усталость, которая старше, чем их общая история. Алекса подняла голову. Вытерла рот тыльной стороной ладони — на коже остался жёлто-зелёный след желчи, смешанный с остатками туши, которая потекла от слёз. — Не стучишься, — хрипло сказала она. Голос сел, превратился в шёпот. — Ты не заперлась, — ответил он так же тихо. Она сполоснула рот, набрав пригоршню воды из крана. Жидкость была тёплой, с привкусом ржавчины и хлорки. Она прополоскала, выплюнула, повторила. Вытерла лицо бумажным полотенцем — шершавым, белым, оставляющим на коже микроцарапины. Встала, держась за раковину. Ноги дрожали — мышцы не слушались после спазмов. Плечо отозвалось глухой, пульсирующей болью. — Я его спустила с лестницы, — сказала она, глядя в зеркало — на него, на себя, на них двоих в мутном стекле. — Ударила головой об стол. Сломала нос. Кровь была везде. На столе, на полу, на моих руках. — Я видел, — тихо сказал Леон. Голос ровный, без интонации. — И ты не остановил. — Ты знала, что делаешь. Она повернулась к нему. В глаза. Расстояние между ними было меньше метра, и она чувствовала его запах — табак, кофе, чистое тело и под всем этим что-то глубокое, тёплое, мужское, что помнило её кожу. — Знала. И сделала. И теперь сижу здесь и чувствую себя… Замолчала, подбирая слово. — Грязно? — подсказал Леон. — Сломанно. — Она провела рукой по лицу, убирая прилипшие волосы. — Я не знаю, когда я стала такой. Где эта точка, после которой уже не вернуться. Может быть, её не было. Может быть, я всегда была такой, просто прятала. Он не ответил. Просто подошёл ближе. Теперь между ними было сантиметров тридцать. Она слышала его дыхание — ровное, глубокое, но с лёгкой заминкой на вдохе, как будто он сдерживал что-то. Он встал рядом, тоже глядя в зеркало — на их отражения. Она — бледная, с красными глазами, с размазанной тушью под нижними веками, с грязными руками, которые она так и не отмыла до конца — под ногтями остались тёмные полоски. Он — усталый, с тенями под глазами, небритый, с засохшей коркой на скуле там, где щепа полоснула. В отражении они выглядели как пара, которая пережила что-то, что не переживают вместе, а переживают порознь, но почему-то оказались в одном кадре. — Я не хочу быть такой, — сказала Алекса. — Я не хочу привыкать к этому. — Ты спрашиваешь меня? — он не осуждал, не хвалил. Просто констатировал. — Я такой же. Только я привык раньше. И знаешь, что самое странное? — Что? — Смотреть на себя со стороны, когда это делает кто-то другой. Ты сейчас — это я. Разница только в том, что я перестал плакать в туалете. А ты пока нет. — Он помолчал. — И это не комплимент. Это диагноз. — Это должно меня утешить? — Нет. Это просто правда. Она сжала челюсть, и желваки заходили под тонкой кожей. — Ты осуждаешь меня? — Нет. — А должен? — Кто сказал? — он усмехнулся — горько, одними уголками губ, не разжимая зубов. — Я не святой. У меня нет права осуждать. Я просто смотрю. И вижу себя. И это пиздец как неприятно. Она хотела сказать что-то резкое, но не нашла слов. Вместо этого отвернулась к зеркалу. Достала из сумки маленькую косметичку — всегда носила с собой, даже в такие дни, потому что грифель подводки и помада были её бронёй. Тонкие пальцы, всё ещё дрожащие, открыли тушь. Она подвела глаза заново, машинально, на автомате — чёрная полоска по верхнему веку, тень на подвижное, кисточка в зоне ресниц. Чуть помады — розовой, почти незаметной, на вкус сладковатой и восковой. Ритуал возвращения в человеческое состояние. Леон смотрел, не отрываясь. На её пальцы, которые касались лица. На губы, которые она красила, чуть раздвинув, чтобы не выйти за контур. Он видел, как движется её язык, облизывая помаду, чтобы разровнять. И что-то в его груди сжалось — то самое, старое, что он пытался забыть. Алекса поймала его взгляд в зеркале. Не обернулась. Спросила тихо: — Что ты видишь? — Тебя, — ответил он. — Такую, какой ты была. И такую, какой ты стала. И не знаю, какая из них настоящая. Она закрыла косметичку. Убрала в сумку. Поправила волосы — провела пальцами от корней к кончикам, распутывая колтуны. В зеркале ей показалось, что она почти нормальная. Почти. — Надо ехать за бомбой, — сказала она, глядя в отражение. — Я с командой в гараж. Ты в мэрию. — Нет. Сначала изымаем бомбу вместе. Потом мэрия. Крейн никуда не денется. — Хорошо. Повисла пауза. Тишина в туалете стала плотной, почти осязаемой. Капал кран — раз-два, раз-два. Где-то за стеной хлопнула дверь. Леон шагнул к ней. Очень медленно, давая время отступить или сказать «нет». Она не отступила. Он поднял руку — правую, ту, которой держал пистолет, которой вытирал кровь с её щеки в лесу. Кончиками пальцев — подушечками, шершавыми от мозолей — он поправил прядь, упавшую ей на лицо. Волосы были влажными, липкими от пота, но он не отстранился. Убрал их за ухо. Большим пальцем провёл по скуле — медленно, нажимая чуть сильнее, чем нужно, стирая влажную дорожку — то ли ещё не высохшую после умывания, то ли новую, выступившую от напряжения. Его палец коснулся уголка её губ, и она вздрогнула — мелко, как от удара током. Губы приоткрылись сами собой, и она почувствовала его запах на кончике пальца — табак, кофе, соль — и вдохнула, задерживая дыхание. Она не отстранилась. Просто закрыла глаза на секунду. И стояла так, чувствуя его ладонь у своего лица, тепло, исходящее от его тела — от груди, от живота, от бёдер, которые были в нескольких сантиметрах. В голове всплыло: прошлая ночь, подушка, его запах. А теперь он стоял так близко, что она могла бы коснуться его — просто вытянуть руку, положить на его пояс, притянуть. Но она не сделала этого. — Ты не боишься меня? — спросила она тихо, срывающимся шёпотом. — Нет, — сказал он. Голос сел на октаву ниже, стал хриплым, почти чужим. — Потому что я знаю, откуда это. И знаю, как больно потом. Так что нет. Не боюсь. Он убрал руку. Медленно, нехотя. Пальцы прошлись по её шее — не касаясь, на расстоянии миллиметра, оставляя за собой дорожку мурашек. Она почувствовала, как напряглись соски под мокрой футболкой, как низ живота отозвался глухим, тянущим жаром. И ненавидела себя за это. Потому что не время. Потому что слишком много воспоминаний. Потому что они оба сломаны, и если сейчас коснуться друг друга, то либо спасут, либо добьют окончательно. Она открыла глаза. В зеркале она увидела их — близко, почти вплотную. Его лицо в двух дюймах от её, его губы — сухие, потрескавшиеся, с заусенцами, — сжаты в тонкую линию. Он смотрел на неё не как на напарника. Не как на женщину, которую он когда-то знал. Как на ту, которую он всё ещё хочет — и боится этого желания, потому что оно делает его уязвимым. — Поехали, — сказала она, и голос прозвучал слишком громко в тишине. Она шагнула к двери, прошла мимо него — так близко, что плечом задела его руку. Через ткань футболки она почувствовала его пальцы — на секунду, на выдох. Они вышли из туалета. Леон закрыл дверь за собой — тихо, без хлопка, но этот звук отозвался в ней, как последняя капля перед грозой. В коридоре было светло и пусто. Где-то в конце здания разговаривали копы — голоса приглушённые, деловые. Алекса направилась к выходу, не оглядываясь. Но спиной чувствовала его взгляд — тяжёлый, горячий, прожигающий футболку и кожу, добирающийся до позвоночника. Она шла, и в голове билось: ещё шаг — и мы бы не вышли отсюда. Ещё шаг — и я бы забыла про Крейна, про вирус, про то, кто я есть. Ещё шаг — и мы сделали бы это. По старой дружбе. Или по новой ненависти. Не важно. Но они не сделали. Слишком много воспоминаний. Слишком больно. Она толкнула дверь на улицу. Дождь к тому моменту стих, но воздух оставался влажным, и капли падали с козырька на плечи — холодные, отрезвляющие. Леон вышел следом, встал рядом. Они смотрели на серое небо, на лужу у крыльца, в которой отражалась вывеска участка. — Поехали, — повторила она. Уже твёрже. Уже собраннее. Он кивнул. Ни один из них не сказал того, что вертелось на языке. Не сейчас. Может быть, никогда. Они сели в машину, и двигатель завёлся с пол-оборота, разрывая тишину ровным гулом. Алекса посмотрела на свои руки — чистые, вымытые до скрипа. Под ногтями всё ещё оставалась тонкая тёмная полоска. Она сжала пальцы в кулак и уставилась в окно, за которым проплывал мёртвый городок. В голове вертелось: Кем я стала? И почему мне не страшно от ответа? Леон вёл молча. Но его рука на рычаге переключения передач лежала так близко к её колену, что она чувствовала тепло. Она не отодвинулась. И он не убрал руку.