9

Дождь к полудню превратился в мелкую, противную морось, которая не мочит, а пропитывает насквозь — до костей, до подкладки куртки, до самого нутра, до холодной липкости. Леон стоял у старого гаража с зелёными воротами и слушал тишину. Внутри не было ни звука. Даже крысы не шуршали. Даже вода не капала с крыши — она просто стекала по ржавым листам, как пот по лицу мертвеца. Он поднёс ладонь к воротам. Металл холодный, влажный. И под этой сыростью — слабое, едва уловимое тепло. Кто-то был здесь недавно. Или что-то. Голова гудела с утра — после бессонной ночи, после мотеля, после того, как он слушал дыхание Алексы в двух дюймах от своего затылка, чувствовал жар её тела сквозь тонкую простыню и не мог заснуть, потому что запах её волос въелся в подушку. И ещё потому, что в трёх часах от бойни с заражёнными стояк — твёрдый, неловкий, подростковый — не давал ему найти положение. Тогда он просто лежал, глядя в потолок, и ненавидел себя за то, что хочет её не как напарник, а так, чтобы сломать, чтобы услышать, как она крикнет сквозь зубы. Но сейчас к этой усталости добавилось ещё кое-что: в горле першило, и каждый глоток давался с трудом, будто он проглотил наждачную бумагу. Из носа потекло, и он вытер его тыльной стороной ладони — влажно, прозрачно, с тонкой красной ниткой. — Майкл, ты со мной. Остальные — оцепление по периметру. Никто не входит и не выходит. Майкл Чен кивнул. Молодой, лет двадцати пяти, с аккуратной стрижкой и чистым взглядом. Он ещё не нюхал настоящей жести — трупов, крови, того, что остаётся от людей после вируса. Сегодня мог стать первым днём. Леон видел, как парень сжимает автомат — слишком крепко, костяшки побелели. Ладони наверняка вспотели. Подмышки наверняка взмокли, и от него наверняка пахнет потом и страхом. — Держись за мной, — сказал Леон. — И не прикасайся ни к чему, кроме меня. Если увидишь мутную жижу — не дыши. Понял? — Понял, — ответил тот. Голос чуть дрогнул, но глаза остались серьёзными. Леон выбил ворота ногой. Замок сломался со второго удара — металл лязгнул, звук разнёсся по гаражу, ударился о стены и затих где-то под крышей. Внутри пахло бензином, пылью и страхом. Страх имеет запах — сладковатый, приторный, с нотками ацетона и прелых простыней. Леон научился распознавать его за годы. Здесь боялись. Долго. Может быть, сутки. Может быть, больше. Старый верстак, заляпанный маслом, стеллажи с канистрами, на полу — следы шин. И на верстаке — рюкзак. Поношенный, с нашивкой университета штата, выцветшей до бледно-синего. Леон подошёл медленно, обходя маслянистые лужи на бетоне. Включил фонарик. Рюкзак был расстегнут наполовину. Внутри — тусклый отсвет пластикового контейнера и красные цифры таймера. Четыре нуля. Таймер не работал. Бомба не была активирована. Но биоматериал внутри был живым. Леон видел через полупрозрачный пластик, как что-то шевелится — медленно, вязко, пульсируя в такт нечеловеческому сердцу. Жидкость цвета топлёного молока с серыми хлопьями занимала контейнер на две трети. В ней плавали обрывки — фрагменты ткани, волоски, что-то тёмное и округлое, похожее на сжатый кулак или на глазное яблоко. И ещё — тонкая, как папиросная бумага, плёнка, похожая на содранную кожу, с чётким рисунком пор. Горло сжалось. Не от страха — от першения. В горле поднялась тошнота — густая, соляная, с комком слизи, который он с трудом проглотил. Леон подавил кашель. Глаза защипало, и он понял, что воздух в гараже не просто спёртый — он заражён. Мельчайшие частицы, невидимые глазу, уже лезли в нос, в рот, оседали на зубах сладковатым привкусом. — Майкл, контейнер. Медленно. И не дыши. Майкл подал свинцовый бокс — тяжёлый, с толстыми стенками, изнутри обложенный абсорбирующим материалом. Леон взял его, поставил на верстак. Открыл крышку — замки щёлкнули сухо, по-военному. Потом подхватил рюкзак за лямки. Кожаные, со следами пота и грязи. Лямки были влажными, и под пальцами он почувствовал холодную липкость — обычный пот или нечто иное. Он поднёс пальцы к носу — машинально, на автомате — и резко отдёрнул. Запах был тот же, что из контейнера. Только сильнее. Сладковато-гнилостный, с кислым молочным оттенком. Стараясь не дышать слишком глубоко, он опустил рюкзак в контейнер. Биоматериал внутри пластика колыхнулся, будто почувствовал движение, и на поверхности образовалась тонкая мутная плёнка — серая, пульсирующая, как вторая кожа. Леон закрыл крышку. Замки щёлкнули, отсекая воздух снаружи от того, что было внутри. Он отвернулся и вытер рот — на рукаве осталась прозрачная влага. Глотать было больно, будто горло царапали проволокой, и каждое движение языка отдавалось тупой пульсацией в миндалинах. — Увезти в лабораторию. Двойная охрана. Никому не открывать, кроме Морено. Если кто-то посторонний приблизится — стрелять на поражение. — Ясно, — Майкл взял бокс. Его руки дрожали, когда он перехватывал ручки. Он прижал бокс к груди, как ребёнка, и быстро пошёл к выходу, не оглядываясь. — А вы? — спросил он уже с порога. — А мы едем в мэрию. Леон вышел из гаража, снял перчатки — чёрные, нитриловые, липкие изнутри. Вывернул их, бросил в мусорный пакет, который держал местный коп. Коп завязал пакет узлом, будто это могло остановить вирус. Дождь смывал с лица Леона пот и грязь. Капли стекали по скуле, по подбородку, смешиваясь с остатками запёкшейся крови на царапине от щепы. Вода была холодной, почти ледяной, и он на секунду закрыл глаза. Холод пробирался под воротник, по позвоночнику, заставляя соски сжаться в твёрдые точки — от озноба, от влаги, от усталости. — Одной проблемой меньше, — сказала Алекса, подходя к нему. Она стояла под козырьком соседнего здания, спрятавшись от дождя. Куртка потемнела от влаги, волосы выбились из хвоста и прилипли к щекам, к шее. На скуле всё ещё алела тонкая полоска — там, где дробь чиркнула в лесу. Она не смыла её. Не заклеила. Просто оставила как напоминание. Грудь под курткой тяжело вздымалась — то ли от быстрой ходьбы, то ли от того же напряжения, что сжимало его пах на рассвете в мотеле. — Осталась одна, самая большая, — ответил Леон. И тут же закашлялся. Коротко, сухо, но горло отозвалось болью, будто изнутри царапали проволокой. Изо рта вырвалось облачко пара вперемешку с мелкими каплями слюны. Алекса посмотрела на него, прищурилась. Взгляд скользнул по его лицу, задержался на влажных губах, опустился ниже — на шею, на кадык, который ходил ходуном. — Ты бледный, — сказала она. — Я всегда бледный после таких ночей. — Нет. Сильнее обычного. Температура? — Не знаю. Голова гудит. Горло дерёт. Дождь, ветер, бессонница — вот тебе и букет. Он сунул руки в карманы. Пальцы дрожали — мелкой, нервной дрожью, которую невозможно контролировать. Ногти посинели от холода. Они сели в машину. Алекса за руль, Леон рядом. Дождь застучал по крыше — мелко, назойливо, как чей-то шёпот. Она повернул ключ, двигатель завёлся с хрипотцой. Алекса не пристегнулась — смотрела на него. Взгляд тяжелый, изучающий, почти неприличный в своей откровенности. — Наклонись, — сказала она. — Зачем? — Наклонись, говорю. Он наклонился. Она дотянулась до его лба — правая рука, тонкие пальцы, прохладные, с короткими ногтями, всё ещё с тонкими трещинками на костяшках от вчерашней драки. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Леон почувствовал его всем телом — как удар током низкого напряжения. Её ладонь задержалась на пару секунд, потом скользнула ниже — на щёку, на угол губ. Пальцы замерли у его рта, и она почувствовала жар дыхания. Потом убрала руку. — Горячий, — сказала она. — Но не критично. Градусник бы не помешал, но на вид — тридцать восемь с небольшим. Простуда, а не вирус. — Откуда ты знаешь? — Я не знаю, — она усмехнулась. — Я надеюсь. Ты бегал под дождём, спал в мокрой одежде, не ел толком, курил на голодный желудок. Организм просто сказал «хватит». Жить будешь. — А если нет? — Тогда помрёшь от простуды как последний идиот. Не геройски. Не в перестрелке. С соплями и температурой. — Она отвернулась к окну. — Это было бы очень в твоём стиле. Леон хотел ответить, но снова закашлялся — на этот раз глубже, с хрипом в груди, с влажным звуком, будто что-то отрывалось от стенок лёгких. Алекса не обернулась. Но её пальцы легли на его колено — просто так, не думая, на секунду. Тёплые, несмотря на прохладу. Ладонь легла тяжело, почти нагло, выше, чем следовало бы для простого жеста поддержки. Он посмотрел на её руку. Тонкая кожа, голубые вены, чуть заметная дрожь — не от холода. Она убрала её, словно обожглась, но не сразу. Дался ей этот жест — целую секунду она держала ладонь на его бедре, и он чувствовал тепло даже сквозь мокрую ткань штанов. — У тебя есть что выпить? — спросила Алекса. Голос сел, стал ниже, хрипловато-провокационным. — В бардачке, — сказал Леон, кивая. — Фляжка. Она открыла бардачок его машины — тот самый, где он хранил документы, запасную обойму и старую поцарапанную фляжку из тёмного металла. На боку — выцарапанные инициалы «Л.К.», которые он сделал ещё в академии. Она достала её, открутила крышку. — Твоя, — сказала она, протягивая ему. Леон взял фляжку. Внутри булькнуло — оставалось на два хороших глотка. Он поднёс к губам, сделал один — виски обжёг воспалённое горло, прошёл пищеводом, разливаясь теплом в пустом желудке. Внутри ёкнуло — то ли облегчение, то ли спазм. Горло отпустило — не до конца, но першение стало терпимее. — Ещё, — сказала Алекса. Не спросила. Приказала. Он сделал второй глоток — поменьше, аккуратнее. Закашлялся снова, но уже не так сильно. Отпил ещё немного и протянул фляжку ей. — Будешь? — сказал он хрипло. Язык ворочался с трудом, будто распух. Она покачала головой, но взяла. Сделала глоток — губами туда же, где только что были его губы. Не вытерла. Секунду подержала фляжку в руке, глядя на горлышко, где остался влажный след — от него, от неё, теперь уже не разобрать. Закрутила крышку и положила фляжку обратно в бардачок. — Поехали в мэрию. Крейн не должен уйти. — А если я заразен? — Леон посмотрел на неё. В глазах — не страх, а усталость и странная, нелепая надежда. — Если это не простуда? — Тогда я уже заражена. Я дышала с тобой в одной комнате. Плескала тебе в лицо водой из крана. — Она помолчала. Её пальцы легли на его затылок — коротко, сильно, почти грубо. Большим пальцем провела по позвонкам, по влажным волосам. — Если ты заразен, мне терять нечего. Только время. Или... не только. Она убрала руку и уставилась в лобовое стекло. Леон видел, как её дыхание изменилось — стало чаще, глубже, и край воротника куртки чуть приподнимался на выдохе. Она нажал на газ. Машина вылетела на дорогу, разбрызгивая грязь из-под колёс. В зеркало заднего вида было видно, как гараж с зелёными воротами уменьшается, превращается в точку, растворяется в серой пелене дождя. Алекса вела машину, сжимая руль так, что кожа на костяшках натянулась до белизны. Леон каждые несколько секунд сглатывал — сухой, мучительный глоток, будто в горле застрял ком. Голова кружилась, когда она поворачивала, и на обочинах дороги иногда двоились деревья. Пот выступил на лбу — холодный, липкий, и она видела, как капля ползёт по виску, по щеке, задерживается на ямке над верхней губой. Алекса смотрела в окно на мокрые поля. Потом, не оборачиваясь, сказала: — Леон. Если станет хуже — скажи сразу. Не геройствуй. Я хочу знать. — Зачем? — Голос его был чужим — низким, срывающимся, с влажным присвистом. — Чтобы успеть сказать тебе пару вещей. Или сделать, — она поправилась, и в голосе её вдруг проступило что-то хрупкое, почти нежное, почти неприличное в своей интимности. — Пока ты ещё в состоянии слушать. Или чувствовать. Он посмотрел на неё, повернув голову с усилием, будто шея одеревенела. Её профиль — мокрые волосы, сжатые губы, та полоска на скуле, влажный блеск на шее, там, где бьётся пульс. Она не улыбалась. Но и не боялась. Просто ждала. В её глазах была та же усталость, что и в его, и ещё что-то — то, что он не решался назвать. Желание. Или отчаяние. Или одно, спутанное с другим, как сперма со слезами. Он ничего не ответил. Только кивнул. И снова закрыл глаза. Сквозь веки он видел, как мигают приборы — зелёные, красные, жёлтые. И чувствовал её запах — табак, дождь, что-то сладкое, девичье, подмышечное, пробившееся сквозь куртку. И понял, что у него снова встаёт. От температуры, от близости, от мысли, что, может быть, это последняя поездка. Дворники скрежетали по стеклу, размазывая капли в мутные потоки. Городок приближался — серый, мокрый, безлюдный. Впереди, на главной улице, темнело здание мэрии — трёхэтажное, из красного кирпича, с флагом на крыше, который бессильно обвис под дождём. Алекса достала пистолет, проверила магазин — полный. Дослала патрон в патронник — сухой металлический щелчок, от которого по спине пробежали мурашки и сунула его в карман куртки. На левое бедро, прямо у паха. Леон заметил движение, короткий взгляд — и сглотнул. Машина свернула на стоянку у мэрии. Дождь усилился, заливая лобовое стекло сплошной стеной. Алекса заглушила двигатель. Леон несколько секунд сидел неподвижно, закрыв глаза, выравнивая дыхание. Пальцы сжимали подлокотник, вены вздулись на кистях. Когда открыл их, зрачки были расширены — больше, чем позволял серый свет. Голова гудела, в ушах шумело, и каждый вдох давался с лёгким свистом — больным, влажным, почти сладострастным в своей мучительности. — Всё в порядке? — спросила Алекса. Голос её был ровным, но она смотрела на его промежность — на секунду, на мгновение, но он заметил. И понял, что она всё знает. — Нет, — честно ответил он. — Но я справлюсь. Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом взяла его за подбородок — пальцами, холодными и твёрдыми — и повернула к себе. Большим пальцем провела по нижней губе — медленно, надавливая, чувствуя жар и влажность. Его губы разомкнулись сами собой — от слабости, от желания, от того, что температура поднялась ещё на полградуса. — Ты не умрёшь сегодня, — сказала она. — Слышишь? Простуда — не приговор. А если ты думаешь, что это вирус, то вспомни: мы оба пили из одного крана. Оба дышали одним воздухом. И мы живы. Значит, либо нам повезло, либо это действительно простуда. — Ты в это веришь? — Я не верю. Я знаю, — она отпустила его подбородок, но руку не убрала — положила на его колено, туда же, куда минуту назад смотрела. — Потому что иначе нам осталось четыре часа, и какой смысл тогда ехать к Крейну? Мы могли бы просто лечь в машине и ждать. — Она чуть сжала пальцы на его бедре. — Или не просто ждать. Леон усмехнулся — горько, одними уголками губ. Кашель снова поднялся из груди, но он подавил его. В горле заклокотало. — Ты всегда была оптимисткой. — Нет. Просто я слишком много вложила в это расследование, чтобы позволить тебе сдохнуть от банальной простуды. — Она убрала руку и открыла дверцу. — Пошли. Они вышли под дождь. Вода сразу залила лица, смешалась с потом, с остатками крови, с тем, что осталось от них после ночи в мотеле. Леон поёжился — озноб прошёл по спине, заставив сжаться каждую мышцу. Алекса встала рядом, почти плечом к плечу, почти вплотную. Он почувствовал тепло её тела через мокрую ткань — горячее, живое, настоящее. Она сделала шаг вперёд. Леон — за ней, на полкорпуса отставая, прикрывая спину. Но прежде чем выйти из-за машины, она остановилась. Обернулась. Посмотрела на него снизу вверх — мокрая, злая, красивая. И сказала тихо, так, чтобы не услышали копы в оцеплении: — Если выживем, я забью тебя палками в заднице этого города. Посмеешь сдохнуть раньше времени, значит я достану тебя с того света и пристрелю сама. И пошла, не оглядываясь. Дождь стирал их следы с асфальта через секунду после того, как они отрывали подошвы. И в этом было что-то правильное. Будто ничего и не было. Будто и не будет. Только в горле у Леона всё так же першило. Только в паху всё так же ныло. Только впереди, за дверью мэрии, ждал Крейн — и, может быть, последние четыре часа их жизни. Но сейчас, когда Алекса шла впереди, сжимая пистолет, и дождь обтекал её бёдра, он подумал: «Четыре часа — это до хрена времени». И улыбнулся впервые за сутки.