11

Звонок от капитана Лидии Харт пришёл через час. Они стояли у полицейского участка, никуда не ехали — ждали ордера. Двигатель работал на холостых, дворники смахивали морось с лобового стекла. Леон сидел на переднем пассажирском. Жар от таблеток отпустил, но тело ещё помнило ту лихорадочную ломоту, когда каждый сустав ноет, а мозг плавится. Он стащил кофту через верх — движение резкое, злое, ткань зашуршала по волосам, задралась футболка, открыв на секунду полосу разгорячённой кожи над ремнём. Алекса бросила взгляд на приборную панель, но краем глаза — он видел — зацепилась за этот кусок живого, влажного от пота тела. Отвернулась слишком быстро. Леон усмехнулся про себя. Невесомо. Он полез в карман джинсов, достал смятую пачку, выбил сигарету. Прикурил от зажигалки — пламя на секунду осветило салон. Горький дым пополз к потолку. — Леон, — сказала Алекса ровно. — Не в машине. Она посмотрела на него. Взгляд — не просьба, не приказ. Тот самый, которым женщины смотрят на мужчин, делающих что-то заведомо идиотское. В нём было раздражение, усталость — и ещё что-то тёплое, глубже. Как будто она уже сто раз видела эту его выходку и сто раз прощала. Леон выпустил дым в приоткрытое окно, не отвечая. И подумал: интересно, как она будет смотреть, если я придвинусь сейчас. Если проведу пальцами по её шее — вверх, от ворота к челюсти. Если наклонюсь и вдохну этот её запах — табака, дождя, той хвойной ерунды, которой она мажет запястья. Она отвернулась к лобовому стеклу. И всё. — Рейд, — голос Харт из динамика был ледяным, с той особой интонацией капитана, которая предвещает увольнение, трибунал и анальное проникновение без смазки. — Ты совсем ебанулась? — Добрый день, капитан, — Алекса говорила спокойно, глядя в запотевшее стекло. Леон заметил, как её пальцы сжали руль. Белые костяшки. — Не ёрничай. Ты арестовала заместителя мэра без ордера, без санкции, без даже уведомления DSO. Ты знаешь, кто его покровители? Они позвонят губернатору. Губернатор позвонит моему начальнику. А мой начальник вызовет меня на ковёр. И я буду стоять там и слушать, как они будут решать — тебя просто выпнуть или сгноить в женской колонии, где твоя очаровательная задница станет общей радостью для трёх сотен баб с телесными номерами. Ты этого хочешь? Леон покосился на Алексу. Она даже бровью не повела. Только губы чуть сжались — тонкая линия. Он вдруг подумал, как эти губы будут выглядеть, если их поцеловать. Сразу после сигареты, с привкусом дыма. Или когда она злится — тогда они становятся почти белыми. Это была не его мысль. Это тело требовало, разгорячённое и глупое после болезни. Леон затянулся глубже, выпустил дым в окно. Попытался не смотреть на её рот. — Знаю, — сказала Алекса. — Но у меня есть его переписка, показания исполнителя, заключение судмедэксперта и изъятая бомба с вирусом. Через два часа будет ордер от судьи Маккеллы. — Судья Маккелла? — Харт замолчала на секунду. В динамике слышно было только шипение помех. — Откуда у тебя связи с федеральным судом, Рейд? — Старые знакомства, — ответила Алекса, и Леон услышал в её голосе то, что услышал бы любой, кто знает её больше года: сталь. Она усмехнулась, коротко, без веселья. — Мой отец, капитан, действующий сенатор Маккелла — мой крёстный. Я зову его «дядя Том» с пяти лет. Если вам нужны детали — у него есть пресс-секретарь. А у меня — дело. Леон замер с сигаретой у губ. Он знал, что она из хорошей семьи — манера речи, замашки, эта привычка смотреть сверху вниз, даже когда снизу вверх. Но чтобы дочь сенатора, в поле, с таблетками и фингалами — это было что-то новое. Он посмотрел на неё сбоку: тонкая шея, выступающий кадык, беспокойные пальцы на руле. Она была красива той сложной, опасной красотой, когда не понимаешь — то ли трахнуть, то ли бежать от неё. Леон понял, что хочет и то и другое. — Маккелла? — Харт сбавила тон. — Чёрт, Рейд. Ты могла сказать сразу. — А зачем? — Алекса пожала плечом. — Дело раскрыто. Преступник в наручниках. Ваши угрозы меня не касаются. — Не касаются? — Харт снова набрала обороты, но уже без прежней уверенности. — Ты влезла в дерьмо по уши. Твои связи прикроют тебя от трибунала, но не от пули в затылок. Эти люди не играют по правилам, Рейд. И твой… напарник. Кеннеди. — Харт сделала паузу, и Леон услышал, как она перелистывает бумаги. — У него тоже рычаги? Или он просто твой боевой пёс? Леон усмехнулся. Громко, чтобы Харт услышала через динамик. — Капитан, — сказал он, не поворачивая головы, глядя в лобовое стекло. — Вы хотите мне пригрозить? Серьёзно?. Я был мёртв три раза. И каждый раз возвращался, потому что кому-то наверху было угодно, чтобы я продолжал работать. Меня не выгнать. Меня не посадить. Меня можно только убить. Так что — заткнитесь и дайте нам работать. В салоне повисла тишина. Алекса смотрела на него — удивлённо, с каким-то новым выражением, которое Леон не мог прочитать. Харт молчала три долгих удара сердца. Потом сказала — уже другим, усталым голосом, без прежнего напора: — Сорок восемь часов, — сказала Харт уже устало, как человек, который проиграл, но должен сохранить лицо. — Я прикрываю тебя только до понедельника. К понедельнику — ордер, обвинение, пресс-релиз. Иначе я сама подпишу рапорт о твоём психиатрическом осмотре. И тогда ни твой папа, ни его судья не помогут. — Будет, — сказала Алекса. И отключилась. Тишину в салоне нарушил Крейн. Сидел сзади, в наручниках, на губах кровавая корка. — У вас проблемы с наркотиками, агент Рейд? — спросил он с лёгкой, почти сочувственной улыбкой. — Я заметил, как вы глотали таблетки. Это может быть интересно для защиты. Пристрастие к обезболивающим — серьёзный удар по репутации. — Это по рецепту, — ответила Алекса, не оборачиваясь. Леон смотрел на её затылок. Волосы собраны в небрежный хвост, несколько прядей выбились, лежат на шее, на том месте, где бьётся пульс. Он представил, как придвигается, как убирает эти волосы губами — сначала одну прядь, потом другую. Как целует в эту ямочку под ухом. Как она выдыхает — не раздражённо, а по-другому. — Конечно. И ваш лечащий врач подтвердит? — Крейн не унимался. — Или вы сами себе выписываете? Леон повернулся назад. Глянул на Крейна в упор — так смотрят на вещь, которая мешает думать о хорошем. Взгляд его зацепился за наручники, кровь на манжетах, разорванную губу. Это было реально. Это была работа. А мысли его были не о работе. — Завались, — сказал он. Спокойно. Но с металлом. И тут же, как на грех, Алекса машинально потянулась к рычагу ручника — не нужно было, машина стояла, но привычка. Провела сверху вниз. Леон видел, как двигались её пальцы — плавно, почти невесомо. У него пересохло во рту. Он сглотнул. Крейн перевёл взгляд на Леона. — А вы, агент Кеннеди? Я слышал, у вас тоже есть свои… особенности. Вы ведь не первый год в DSO, правда? Сколько людей вы оставили за спиной? Вам не кажется, что вы сами — ходячая катастрофа? Леон сжал челюсть. Но мысли его были не здесь. Мысли были о том, как Алекса смотрела на ту полоску его кожи, когда он снимал кофту. Как отвела глаза. Как будто ей было стыдно, что она смотрит. Или страшно, что он заметит. — Заткнись, — сказал он тише, но злее. И закашлял. Сухой, надсадный кашель, который сотрясает всё тело и выворачивает лёгкие наизнанку. Алекса, не думая, протянула руку и положила тыльную сторону ладони ему на лоб. Проверить температуру. Её пальцы были прохладными, чуть влажными от дождя. Леон закрыл глаза на секунду. Вдохнул её запах — ванили, цветов, и что-то ещё, глубокое, тёплое, как кожа после душа. Его член дёрнулся в джинсах — грубо, неудобно, болезненно, потому что ткань была тесной. Он не пошевелился. Только стиснул зубы. — Жар спадает, — сказала она. Убрала руку. И встретилась с ним взглядом — на мгновение дольше, чем требовала забота о напарнике. — Я в порядке, — ответил Леон. Голос сел. Он ненавидел себя за эту хрипоту. Крейн наблюдал за ними с заднего сиденья с холодным любопытством. Улыбка исчезла. — Вы трахаетесь? — спросил он прямо. Без издёвки. Как спрашивают о погоде. — Это было бы логично. Напарники, стресс, общая травма… Классика жанра. Леон почувствовал, как кровь приливает к лицу. Не от злости — от того, что Крейн произнёс вслух то, что Леон думал последние полчаса. — Заткни пасть, — сказал он. И полез за следующей сигаретой. Алекса посмотрела на него — снова тот взгляд: неодобрительный, усталый, снисходительный. И тёплый. Леон закурил. Выпустил дым в окно. — Отпустите меня, — сказал Крейн, переходя на деловой тон. — Я заплачу. Столько, сколько скажете. Три миллиона. Пять. Десять. Агент Рейд, вы уйдёте в отставку, родите детей. Будете жить в своё удовольствие. Агент Кеннеди — купите дом у озера, перестанете пить эту вашу бормотуху и курить в машине. Леон расхохотался — коротко, безрадостно, как треск сухой кости. — Слышь, придурок, — сказал он, подавшись вперёд и обдав Крейна табачным дымом и жаром. — Ты сейчас в наручниках, у тебя кровь на рубашке от твоего же курьера, и ты предлагаешь нам деньги? Ты понимаешь, что если я сейчас выйду и скажу, что ты пытался подкупить федералов, твои «покровители» тебя же и сдадут? — А вы докажете? — Крейн не моргнул. — Ваше слово против моего. — Моё слово и бомба с твоими отпечатками, — сказала Алекса. — Бомбу подбросили. А у вас, агент Рейд, — он посмотрел на неё, и в его взгляде не было ничего, кроме холодного расчёта, — таблетки, сигареты и сомнительная репутация. Спать с напарником — не самая большая глупость, но на суде сыграет против вас. — Ты ничего не знаешь, — сказал Леон, открывая дверь. Холодный воздух ударил в лицо. Он вышел, обошёл машину, распахнул заднюю дверь. Наклонился к Крейну, схватил за галстук. Затянул — так, что узел врезался в кадык. Крейн захрипел, но не испугался. — Слушай сюда, чинуша, — сказал Леон вполголоса. — Через час у нас будет ордер. Ты поедешь в федеральную тюрьму. И там, за решёткой, твои адвокаты тебе не помогут. Потому что я лично прослежу, чтобы в твоей камере всегда горел свет и не выключался телевизор. И чтобы соседями у тебя были те, кому ты перешёл дорогу. А таких, поверь, немало. Он отпустил галстук. Крейн втянул воздух. Леон захлопнул дверь, сел обратно, провёл рукой по лицу. Посмотрел на Алексу — она смотрела на него. И в её глазах не было страха. Не было неодобрения за то, что он курит в машине. Было что-то другое. Что-то, от чего у него снова сжалось в паху. — Спасибо, — сказала она тихо. — Не за что. Телефон пиликнул. Сообщение от Уэстона: «Ордер подписан. Забирай». Алекса выдохнула. — Все пошли, — сказала она. Алекса вышла первой. Открыла заднюю дверь. Помогла Крейну выбраться — без жестокости, но без нежности. Леон стоял рядом, руки в карманах. Смотрел, как дождь смывает кровь с тротуара. Как Алекса ведёт Крейна к крыльцу. Как её бедро двигается под мокрой тканью брюк. Он понял, что ему нужно сделать две вещи: довести дело до конца — и никогда больше не садиться с ней в одну машину наедине. Потому что одно из этих желаний его убьёт. А второе — её. — Ваш адвокат уже едет, — сказала Алекса Крейну. Крейн посмотрел на неё, потом на Леона. Улыбка вернулась — усталая, почти человеческая. — Вы оба не понимаете, с чем связались, — сказал он. — Но это уже не моя проблема. — Твоя проблема начнётся сегодня в четыре утра, когда погаснет свет, — ответил Леон. И глянул на Алексу. В последний раз за эту ночь посмотрел на неё так, как не должен смотреть напарник. Они повели его к участку. Дождь всё шёл.