12

Саймона нашли на рассвете следующего дня. Он не пришёл на работу, не отвечал на звонки. Местный полицейский вскрыл дверь его старого «Форда» и отшатнулся — его вырвало прямо на асфальт, и он потом не мог говорить полчаса. Леон позвонил Алексе. Голос был спокойным — слишком спокойным. Спокойствием человека, который видел Ракун-сити и знает: хуже будет завтра. — Приезжай в морг. — Что случилось? — Саймон. Она приехала через десять минут. Леон уже стоял у машины — старого «Форда», припаркованного в торце здания судмедэкспертизы. Дождь ещё не начался, но воздух был тяжёлым, влажным, пахло гнилой листвой и чем-то сладковатым, что Леон узнал сразу — разложение. Внутри на водительском сиденье сидел Саймон. Или то, что от него осталось. Лицо — серая, почти чёрная маска, кожа отслоилась от костей на скулах, обнажив жёлтую жировую прослойку. Глаза мутные, выпученные, с лопнувшими капиллярами — белки стали красными, как сырое мясо. Изо рта и носа сочилась тёмная, густая жидкость, похожая на дёготь, и засохла на груди, пропитав рубашку до нитки. Ногти на руках сломаны до мяса — он царапал стекло, пытаясь выйти, оставив на внутренней стороне двери борозды с бурыми разводами. Дверь заблокировалась. Он умер внутри, один, в трёх шагах от работы, и его тело уже начало превращаться в ту самую мерзость, которую он изучал. Леон говорил, глядя на тело через стекло, не моргая. От запаха, просачивающегося через щели, слезились глаза. — Он брал образцы тканей с двух первых трупов. Вирус был в самих телах — активный, живой. Саймон занёс на перчатке. Микротрещина, царапина. Или вдохнул. — Голос Леона был ровным, как на докладе. Только кадык дёрнулся, когда он сглотнул. — Морено говорит, вирус живёт в воздухе до четырёх часов. В закрытом помещении — дольше. Городская вода из реки. Люди уже пьют заражённую. Алекса стояла рядом, прижимая руку к плечу. Молчала. Леон заметил, как побелели её костяшки — она сжимала локоть, будто боялась, что её разорвёт изнутри. — Когда проявляются симптомы? — спросила она. Голос не дрожал. Но Леон знал её голос — знал, как он звучит, когда она утром шепчет ему на ухо, и как когда боится. Сейчас был второй вариант. — Через четыре-шесть часов. Жар, кашель с кровью, судороги. Потом некроз. Смерть. — Сколько человек в городе? — Около двенадцати тысяч. Она закрыла глаза. Длинные ресницы дрогнули — раз, другой. Леон вспомнил, как эти же ресницы щекотали его шею, когда она лежала на нём после секса, тяжело дыша. Он прогнал воспоминание. — А Саймон? — спросила она, открывая глаза. Леон помолчал. Посмотрел на труп в машине. На лопнувшие ногти. На стекло, исцарапанное изнутри. — Саймона уже не спасти. Надеюсь, не придётся в него стрелять. Но мы можем спасти остальных. Он не сказал, что надежда — это для новичков. Он видел, как такие «надежды» сгорают в огне Ракуна. Они сели в машину. Нужно было забрать дополнительные пробы из участка. Леон за руль, Алекса рядом. Дождь моросил, дворники мерно скрипели. — Сигареты кончились, — сказал Леон, косясь на пустую пачку на торпеде. От неё пахло табаком и чем-то ещё — порохом? потом? её духами? В машине всё ещё держался запах Алексы, смешанный с дымом. — Остановимся у магазина, — ответила Алекса. Круглосуточный магазин на углу — единственный в этой части города, с неоновой вывеской «24/7», половина букв не горела. Леон припарковался, заглушил двигатель. Тишина, только дождь барабанит по крыше. — Я за сигаретами. И водой. — Я с тобой, — сказала Алекса. Внутри пахло дешёвой едой, застарелым табаком и средством для мытья полов. И ещё чем-то — приторно-сладковатым, знакомым. Тот же запах, что у «Форда» Саймона. Леон напрягся, но не подал виду. Стеллажи с чипсами и консервами, холодильник с напитками у дальней стены. За кассой — никого. Тишина. Только гудел старый холодильник, и где-то капала вода — то ли из крана в подсобке, то ли с потолка. Леон пошёл к стеллажу с сигаретами — узкий проход, со всех сторон товар. Алекса свернула к бутылкам с водой — Леон краем глаза видел её фигуру, то, как тугие брюки обтягивают бёдра при каждом шаге. Он мотнул головой, заставляя себя сосредоточиться. И тут сзади, из-за стеллажа с консервами, послышался звук. Не шаг. Не кашель. Рык — низкий, горловой, нечеловеческий. Так рычат псы перед тем, как рвать глотку. Леон обернулся. Сердце ухнуло в пятки. Из-за угла вылетел мужчина. В грязном комбинезоне, босиком, с серой кожей, отслаивающейся лоскутами — на руках, на лице, на шее. Там, где кожа слезла, виднелось красное, влажное мясо с прожилками. Глаза — мутные, жёлтые, с точечными зрачками, как у дохлой рыбы. Изо рта, разинутого в беззвучном крике, текла чёрная слюна, смешанная с кровью. Он бежал. Не шёл, не ковылял — бежал, с такой дикой, звериной скоростью, что Леон не успел даже вытащить пистолет. Подошвы босых ног шлёпали по кафелю, оставляя бурые следы. Проход был узкий. С одной стороны стеллаж с чипсами, с другой — с консервами. Пятиться некуда. Леон прижался спиной к полкам, выставил руки — инстинктивно, бесполезно. Он почувствовал, как холодный пот проступил на спине, как волосы на затылке встали дыбом. Заражённый нёсся на него, и за секунду до столкновения Леон увидел его рот — не рот, а рваную рану, из которой торчали жёлтые осколки зубов, десны сгнили, язык был чёрным и распухшим. Запах ударил в ноздри — разложение, фекалии, кислый пот агонии. — Леон! — крикнула Алекса. Мужчина был в трёх футах. Два. Один. Леон успел подумать: «Сейчас он вцепится мне в лицо». Выстрел. Громкий, резкий, в замкнутом пространстве ударил по ушам с такой силой, что Леон на секунду оглох. Пуля вошла заражённому в висок — ровно в ту точку, куда целилась Алекса, — и вышла с другой стороны, выбив фонтан чёрной крови, осколков черепа и серого, жидкого мозга. Брызги попали Леону на лицо — тёплые, вонючие, липкие. Он почувствовал вкус железа и гнили на губах. Тело рухнуло в полуметре от него, дёрнулось пару раз — ноги заскребли по кафелю, оставляя длинные красные полосы, — и затихло. Из головы всё ещё текла чёрная жижа, растекаясь лужицей. Тишина. Звон в ушах. Запах пороха, гнили и озона. Леон стоял, прижавшись к стеллажу, не двигаясь. Смотрел на тело у своих ног. На расплющенный висок, откуда торчали осколки кости. На пальцы, которые ещё подёргивались, как у раздавленного паука. Потом поднял глаза на Алексу. Она замерла у входа, пистолет в вытянутой руке, дымок из ствола. Её трясло — крупно, неконтролируемо. Глаза расширены, зрачки залиты адреналином. На щеке — чёрная брызга, она же не закрыла лицо. Грудь тяжело вздымалась под промокшей тканью рубашки. Пуля прошла в дюйме от головы Леона. Он повернул голову — на стеллаже за спиной зияло чёрное отверстие с трещинами, уходящими вглубь пластика. Могла задеть. Могла рикошетнуть от металлической полки. Могла убить его. Или её. Или обоих. Леон медленно выдохнул — долго, с хрипом, как после нырнувшего ножа. Отлепился от полок. Посмотрел на пулевое отверстие, потом снова на Алексу. Адреналин в крови смешивался с чем-то ещё — с тем первобытным, что всегда вылезает на грани смерти. Он чувствовал её запах сквозь вонь гнили и пороха: пот, паника, и под всем этим — тот самый, хвойно-табачный, от которого у него сводило живот. Она стояла в трёх метрах, и Леон вдруг отчётливо понял: ещё секунда — и он бы умер. Она спасла его. И от этого дикого, почти болезненного контраста между «мог умереть» и «жив» у него вздулись вены на руках и твёрдо встал член в джинсах. Он ненавидел себя за это — но не мог ничего поделать. — Ты… — начал он и замолчал. Голос сел, превратился в хрип. Алекса опустила пистолет. Руки дрожали, она не могла их унять. Пистолет выпал бы, если бы она не сжала его обеими руками. — Я попала, — сказала она. Голос чужой, хриплый, срывающийся. Она говорила так же, как тогда, после той перестрелки в хранилище, когда они впервые оказались в гостиничном номере, и она, всё ещё дрожа, расстегнула его ремень. — Ты чуть не попала в меня, — поправил он. Но сказал это без злости. Она посмотрела на пулю в стене. На тело. На свои руки. — Могла убить тебя, — сказала она тихо. — Могла, — согласился Леон. Пауза. Тяжёлая, липкая, как кровь на полу, смешанная с ошмётками чужого мозга. Леон чувствовал, как на его щеке подсыхают брызги, стягивая кожу. Он усмехнулся — коротко, безрадостно, на грани истерики. Усмешка вышла кривой, потому что левая половина лица была в чёрной слизи. — Спасибо, что не убила меня, — сказал он. В голосе прозвучало что-то, похожее на нежность — неуместное, идиотское, вывернутое наизнанку адреналином. Алекса подняла на него глаза. В её взгляде мелькнуло что-то — облегчение? гнев? усталость? А может, то же самое, что и у него. Горячее, не вовремя, неправильное. — Я могу сделать это сейчас, — сказала она. Голос ещё дрожал, но в нём уже прорезалась сталь. — Если ты скажешь ещё какую-нибудь тупую шутку. — Обещаю, — сказал Леон. — Удержусь. Он подошёл к ней. Каждый шаг давался тяжело — ноги ватные, и член всё ещё стоял, напоминая о себе тупой болью. Он надеялся, что она не заметит. Он был в двух шагах. Остановился. Забрал пистолет — их пальцы соприкоснулись на секунду. Её рука была ледяной и влажной. Леон почувствовал, как у него перехватило дыхание — не от опасности, не от запаха гнили. А от того, как она посмотрела на него снизу вверх. Точно так же она смотрела на него тогда, в мотеле, перед тем как опуститься на колени. Он поставил пистолет на предохранитель. — Ты спасла мне жизнь, — сказал он серьёзно. — Спасибо. Алекса кивнула. Выдохнула — долго, с закрытыми глазами. И когда открыла их, в них уже не было паники. Леон оглянулся на полку с сигаретами — они валялись на полу, рассыпались при стрельбе, некоторые пачки были забрызганы чёрной кровью. Он поднял чистую пачку «Marlboro», другую, третью. Одну засунул в карман, вторую протянул Алексе. — Будешь? — Не курю, — сказала она. — Точно. — Он убрал пачку. — Пошли. Они вышли на крыльцо магазина. Дождь хлестал по козырьку, стекал по жестяным желобам, срывался с края сплошной завесой. Леон достал сигарету, закурил — глубоко, с хрипом, как будто дым был единственным чистым воздухом. Алекса стояла рядом, прислонившись к перилам, смотрела на пустую улицу. Дождь мочил её волосы, они прилипли к щекам, к шее. Капли стекали по вороту рубашки, туда, где Леон когда-то оставлял засосы. — Ты не боишься выплюнуть свои лёгкие? — спросила она серьёзно. Но в голосе уже не было той жёсткости, что в магазине. — Уже выплюнул давно, — ответил Леон, выпуская дым. — Зато нервы спокойнее. Она покачала головой, но без осуждения. И вдруг, не глядя на него, спросила: — У тебя есть что-нибудь ещё, кроме сигарет? — Вода в машине, — ответил он, не поняв. — Нет. — Она повернула голову. Посмотрела ему в глаза. — Кроме сигарет. Леон замер. Сигарета застыла в пальцах. Он знал этот взгляд. Знал, что он означает. И знал, что сейчас — не время. Не место. На заплёванном крыльце, в двух шагах от трупа, с запахом гнили и пороха, с дождём, который смывает кровь с его лица. Не время. — В машине, — сказал он тихо. — В бардачке. Пластырь, бинт, обезбол. — Он сделал паузу. — Это не то, что ты ищешь. — А что я ищу? — спросила она. Он не ответил. Они стояли на крыльце под дождём, курили (один), ждали бригаду. Тело лежало внутри, на кафельном полу, в луже чёрной крови. Больше не двигалось. Но ни один из них не повернулся к нему спиной — только смотрели друг на друга, сквозь дождь, сквозь дым, сквозь все те годы, когда они не спали вместе, но каждую секунду помнили, как это было. Леон вытащил телефон, набрал Уолша. — Шериф, у нас проблема. Заражённый на улице Мейн, в круглосуточном магазине. Труп внутри. Присылайте бригаду в химзащите, и заодно перекройте квартал. — Понял, — ответил Уолш. — Будет через пятнадцать. Леон сбросил вызов. Затянулся ещё раз, выпустил дым в сторону дождя. И только тогда сказал — как бы между прочим, но глядя прямо на неё: — Саймона уже не спасти. Надеюсь, не придётся его пристрелить. Но мы можем спасти остальных. Она кивнула. Не отводила взгляда. Дождь смывал чёрные пятна с её щеки. Леон смотрел, как капли стекают по её губам — по нижней, слегка припухшей, той самой, которую он целовал до крови. И понял, что если он не сядет сейчас в машину и не уедет, то сделает что-то, о чём они оба пожалеют. Или не пожалеют. Это было ещё страшнее. Он затушил сигарету о перила, сунул бычок в карман — не мусорить. Кивнул в сторону машины. — Поехали. Она пошла первой. Он — на шаг позади, смотрел на её спину, на мокрую ткань, прилипшую к лопаткам, на то, как дождь собирается в ямочке позвоночника. И мысленно матерясь, сел за руль. Двигатель завёлся с пол-оборота. Алекса пристегнулась, положила пистолет на колени. Леон включил дворники. Они выехали со стоянки. За их спиной в магазине лежал труп. Через пятнадцать минут приедет бригада. Но Леон думал не о нём. Он думал о том, что сегодня ночью он будет курить одну за другой, глядя в потолок, и вспоминать, как она посмотрела на него, когда спросила про «что-то ещё». И что он ответил «пластырь, бинт, обезбол», хотя мог бы сказать правду. А правда была простой: всё, что ему нужно, стояло сейчас на пассажирском сиденье, в трёх дюймах от его правой руки, и даже дождь не мог смыть её запах.