13

К вечеру город перекрыли. Федеральные агенты, военные, машины с красными крестами. По улицам ходили люди в костюмах химзащиты, замеряли температуру, брали пробы воды. Никого не выпускали. Никого не впускали. Алекса сидела в мотеле, смотрела в окно на пустую улицу. Телефон разрывался — Харт, Уэстон, её отец, журналисты, которым она никогда не давала свои контакты. Она выключила звук, положила телефон на тумбочку экраном вниз. Дверь открылась. Леон вошёл с двумя пакетами. — Ты ходил за едой? — спросила она. — Нет, я ходил грабить банк, но они были закрыты на карантин, — ответил он, выкладывая на стол содержимое. Два картонных стаканчика с кофе, пластиковый контейнер с зелёным салатом, ещё один — с курицей и овощами. И в конце — маленькая коробочка, перевязанная бечёвкой. — Это что? — Алекса кивнула на коробочку. — Это тортик, — сказал Леон, садясь на стул. — Маленький. Чизкейк. Я подумал, что если уж мы застряли в мотеле посреди зомби-апокалипсиса, то хотя бы десерт должен быть нормальный. Алекса посмотрела на него. Потом на коробочку. Потом снова на него. — Ты купил чизкейк. — Я купил чизкейк. Она открыла коробку. Внутри — аккуратный треугольник с белой глазурью и ягодой сверху. — Ты идиот, — сказала она. — Это ты мне через пять минут скажешь, когда съешь половину, — усмехнулся он. Она отломила кусочек вилкой, попробовала. Прикрыла глаза. — Ладно, — сказала она. — Ты не идиот. Ты гений. Они ели молча. Салат, курица, кофе. Тортик разделили пополам. За окном моросил дождь, где-то далеко выла сирена. — Знаешь, — сказала Алекса, жуя, — я в детстве ненавидела чизкейк. А теперь это единственное, что напоминает мне, что мир не сошёл с ума. — А что напоминает тебе сейчас? — спросил Леон. Она подумала. — Ничего, — ответила честно. — Сейчас только ты и чизкейк. Они переглянулись. Алекса фыркнула — сначала сдержанно, потом громче. Леон усмехнулся. Через пару секунд они уже оба смеялись — устало, надрывно, но по-настоящему. Смех вылетел наружу, как пробка из бутылки с перебродившим соком. — Боже, — сказала Алекса, вытирая глаза. — До чего мы дошли. — До того, что чизкейк — это последний оплот цивилизации, — ответил Леон. Смех стих. Тишина стала другой — спокойной, почти домашней. В ней слышалось только дыхание, дождь за окном и редкие капли с крыши, падающие в лужу. Леон смотрел на неё. На то, как она облизнула ложку — медленно, неосознанно, кончиком языка проводя по пластику. У него пересохло во рту. Она всегда так делала. И всегда знала, что он смотрит. Потом Леон убрал пустые контейнеры в пакет, вытер руки салфеткой. Голос стал ровнее, без улыбки. — CDC нашёл очаги в трёх кварталах. Водозаборники заражены уже три дня. Мы опоздали. Алекса кивнула. Её лицо тоже изменилось — мягкость ушла, вернулась привычная собранность. Но что-то осталось во взгляде, что-то тёплое, что она не могла спрятать. — Сколько заболевших? — Около двухсот подтверждённых. Ещё около пятисот с симптомами. — Смерти? — Семь. Включая Саймона и того мужчину в магазине. Она взяла кофе — теперь уже холодный. Не пила, просто грела руки. Пальцы у неё были тонкие, длинные, с коротко стрижеными ногтями без лака. Леон вспомнил, как эти пальцы впивались ему в спину, оставляя красные полосы. Он провёл рукой по лицу, отгоняя воспоминание. — Если бы мы нашли бомбу днём раньше… — Не начинай, — сказал Леон, не жёстко, но твёрдо. — Мы сделали всё, что могли. — Недостаточно. — Всегда недостаточно. Ты это знаешь. Она поставила кружку, встала. Движения резкие, нервные. Молния на куртке звякнула. — Крейн. Что с ним? — Под домашним арестом. Адвокат добился. Сказал, что его подопечный не может сидеть в одной камере с заражёнными. — Он знал, что вирус уже в воде. — Докажи. Алекса сжала кулаки. Разжала. На скулах заходили желваки — Леон знал этот признак. Она была в ярости. И от этого она становилась ещё красивее. Невыносимо красивой. Глаза блестели, губы сжались в тонкую линию, ноздри раздувались — каждый вдох был как пощёчина. — Я докажу. Она надела куртку, застегнула молнию, поправила воротник. Волосы выбились из хвоста, упали на щёку. Леон поднялся, шагнул к ней. Не думая. Просто встал напротив, слишком близко. Она подняла голову. Он стоял так близко, что чувствовал тепло её тела — даже сквозь куртку, даже сквозь разделяющие их сантиметры. Запах — хвоя, табак, дождь, и под всем этим что-то глубокое, мускусное, то, что остаётся на коже после сна. Она не пользовалась духами. Это была просто она. Его рука поднялась сама собой. Леон взял её за запястье — мягко, не сжимая, просто положил пальцы на пульсирующую вену. Её пульс был частым, как у зверька. Он чувствовал биение под подушечками пальцев. — Ты куда? — спросил он. Голос сел на полтона ниже, чем он хотел. Хриплый, тёплый. — К нему домой. Поговорить. — Без ордера? — Без. — Тогда я с тобой, — сказал он, не отпуская её запястье. — Ты не обязан, — бросила она, но не отстранилась. Только замерла, глядя ему в глаза. — Не обязан, — согласился он. — Но чизкейк мы уже съели. Больше тут делать нечего. Она почти улыбнулась. Почти. И в этот момент он шагнул ещё ближе. Осталось полсантиметра. Леон почувствовал, как воздух между ними нагрелся, сгустился. Он видел каждую ресницу, трещинку на её губе, крошечную родинку под скулой — ту, которую он целовал сотню раз. Её грудь поднималась и опускалась всё чаще — он чувствовал это движение, даже не касаясь. Он наклонил голову. Не для поцелуя — пока нет. Просто чтобы вдохнуть её запах полной грудью. Чтобы почувствовать, как её дыхание касается его губ. Тёплое, с привкусом чизкейка и кофе. И тогда Алекса отстранилась. Резко, как от удара. Сделала шаг назад, ударившись лопатками о дверь. Её глаза были широко раскрыты, в них плескалось что-то — испуг? нет, не испуг. Скорее изумление. Как будто она сама не поняла, что произошло. Почему она отодвинулась. Её тело — Леон видел — не хотело этого. Пальцы дрожали. Она сжала их в кулаки, потом разжала. Провела языком по губе — той самой, которую только что чуть не поцеловал Леон. — Мне… — начала она. Запнулась. — Нам нужно ехать. — Да, — сказал Леон. Голос ровный, спокойный — только адреналин и желание пульсировали в висках, и член болезненно упирался в джинсы. Он не шелохнулся. Не показал. Только смотрел на неё. Она отвернулась первой. Открыла дверь. Шагнула в коридор — прохладный, пахнущий дешёвым ковролином и хлоркой. — Идиот, — прошептала она себе под нос. Или ему. Он не понял. Он подождал три секунды. Сделал глубокий вдох. Опустил руку, поправил ремень — чтобы не так давило. И вышел следом. Алекса уже стояла у машины, смотрела на пустую парковку. Дождь моросил, волосы намокли, прилипли к вискам. Она не обернулась, когда он подошёл. — Крейн будет давить, — сказал Леон, открывая дверцу. — Я знаю. — Ты готова? — А у меня есть выбор? — Она села в машину, хлопнула дверью. Потёрла запястье — то самое, за которое он держал. Леон заметил это движение. Она тоже заметила, что он заметил. И убрала руку. Он завёл двигатель. — Нет, — сказал он, сдавая назад. — У нас обоих его нет. Они выехали со стоянки. В зеркале заднего вида таял мотель. Дождь смывал следы. Никто из них не включил радио. Тишина была плотной, почти осязаемой — и в ней всё ещё висело то, чего не случилось. Леон держал руль одной рукой. Другую положил на колено — туда, где Алекса не видела. Сжал в кулак, разжал. Пальцы всё ещё помнили тепло её запястья. Он знал, что сегодня ночью, когда она уснёт в соседнем номере (или в том же, ещё не решили), он будет лежать с открытыми глазами и вспоминать, как она отстранилась. И спросит себя: почему? Ответа не было. Но была надежда — та самая дурацкая надежда, которую он ненавидел. Она теплилась где-то под рёбрами, вопреки всему: вирусу, трупам, приказу не приближаться.