14

Они поехали к дому Крейна, но на выезде из центральной части города дорогу перекрыл военный блокпост. Леон сбросил скорость ещё издалека. Увидел серые бронированные «хамви» поперёк асфальта, мешки с песком, колючую ленту. Три солдата в полной боевой, лица скрыты масками-балаклавами. Ещё двое — в жёлтых костюмах химзащиты, с распылителями и тест-системами. Прожекторы били в лицо белым, слепящим светом, выжигая тени. — Притормози, — сказала Алекса спокойно. Голос сиплый, но ровный. — Вижу. Он остановился за несколько метров до шлагбаума. Солдат с автоматом подошёл к водительской двери, постучал стволом по стеклу — два глухих удара. — Выходите из машины. Руки на капот. Оба. Быстро. Леон посмотрел на Алексу. Она уже расстёгивала ремень. Движения чуть замедленные — он заметил, как дрожат её пальцы. Простуда брала своё. Они вышли одновременно. Медленно, без резких движений. Встали лицом к капоту, положили ладони на холодный, мокрый от дождя металл. Солдат сзади шарил по ним взглядом. Потом сказал, не обращаясь ни к кому: — Оружие. — Табельное, — ответил Леон, не поднимая головы. — Удостоверения DSO в левом внутреннем кармане куртки. — Я сказал молчать, сука. Солдат подошёл вплотную, дыхнул перегаром и табачной жвачкой. Схватил Леона за затылок, прижал лицом к капоту. Край капота впился в скулу. — Ты, блядь, не понял? Здесь военное положение. Мне насрать на твои ксивы. Ещё одно слово — и я прострелю тебе колено. Будешь допрашивать своих из инвалидного кресла. Леон молчал. Сжал зубы. Скула ныла от металла. Дождь стекал по щеке, смешиваясь с каплями, попавшими в рот. Второй солдат подошёл к Алексе. Схватил её за волосы, оттянул голову назад. Она не вскрикнула. Только губы сжала в нитку. — Красивая, — сказал солдат, разглядывая её лицо. — Такие, блядь, любят умничать. Скажешь что-нибудь, сука? — Нет, — ответила Алекса. Голос не дрогнул. — Умница. Он отпустил волосы, толкнул её вперёд. Она ударилась грудью о капот, выдохнула — коротко, сквозь зубы. Леон дёрнулся. Солдат, который держал его за затылок, надавил сильнее — хрустнули позвонки. — Сидеть, мент. Твоя очередь придёт. Второй солдат обыскал Алексу — грубо, с шлепками по бёдрам, с руками, задержавшимися на внутренней стороне бёдер. Она не двигалась. Леон видел, как побелели её костяшки на капоте. — Чистая, — сказал солдат. — Оружие в кобуре, удостоверения на месте. — Тогда медика! — крикнул первый, отпуская Леона. Тот выпрямился. Провёл рукой по лицу — на ладони осталась грязь и капли дождя. Посмотрел на солдата в упор. — Ты понял, что ты сейчас сделал? — спросил Леон тихо, почти ласково. — Я агент DSO, при исполнении. На моём счету три ликвидации объектов класса «Альфа». Твоя фамилия в рапорте будет выглядеть очень хуёво. А если я ещё и ногу сломаю себе о твою рожу, так вообще звездец. Так что убери свои ручищи, пока я не решил, что ты — угроза. Солдат замер. Второй положил руку на кобуру. — Ты угрожаешь военному, мусор? — Я предупреждаю, — сказал Леон. — Большая разница. — Хватит, — голос Алексы — тихий, но твёрдый. — Леон, не надо. Он посмотрел на неё. Она стояла, прижимая ладонь к груди, дышала ртом. Ребра, наверное, ушибла. В глазах — не страх, а усталость. И ещё что-то, от чего Леон захлопнул рот. — Медик! — снова крикнул солдат. Из жёлтой палатки вышел человек в полном костюме химзащиты, с прозрачным щитком на лице. В руке — инфракрасный термометр. — Отойти от машины. На два шага. Мордой к капоту. Они отошли. Дождь моросил по лицам. Медик поднёс термометр ко лбу Алексы. Тишина. Писк. — 38.1, — сказал он громко. Солдаты напряглись. Один передёрнул затвор — коротко, металлически, со щелчком, который Леон узнал бы из тысячи. — У неё температура, — сказал тот, что стоял у капота. В его голосе появилась нотка беспокойства. — Могла заразиться. — Это не вирус, млять, — Леон с трудом сдерживался, но голос всё равно прозвучал как рык. — Она простудилась. Вымокла под дождём. Как я вчера. У меня уже прошло. Просто дайте ей переодеться и выпить горячего, а не держите под этим грёбаным ливнем. — Заткнись, — сказал медик. — Я сам решу. Он подошёл к Леону, поднёс термометр. 36.6. — У него норма, — констатировал медик. — У неё жар. Плюс тахикардия. Лёгкие пока чистые. Но проверять будем по полной. Он взял Алексу за руку, приложил к подушечке пальца маленький скарификатор — щелчок, капля крови. Выдавил на тест-полоску. Все замерли. Десять секунд. Двадцать. Полоска не изменила цвет. — Чисто, — сказал медик. — Но она остаётся. Повторный тест через два часа. Если всё чисто — поедет. — У нас допрос федерального свидетеля, — сказал Леон, делая шаг вперёд. — У нас есть ордер. Вы не имеете права её задерживать. — Имею, — старший солдат шагнул к нему, упёрся грудью. — Приказ коменданта: любое лицо с температурой выше 37.5 подлежит изоляции до отрицательного теста. Хоть ты президент, мусор. Вали отсюда, пока я тебя не задержал за препятствование. Леон открыл рот, но Алекса положила руку ему на плечо. Пальцы у неё были ледяные и дрожали. — Всё хорошо, — сказала она тихо. Голос хриплый, с металлическим привкусом — Леон слышал эту хрипоту, она била прямо под рёбра. — Езжай. Крейн не должен уйти. — Я не могу оставить тебя здесь. — Можешь. Ты нужен там. — Она посмотрела ему в глаза. В её взгляде не было ни страха, ни сомнения. Только спокойная, выжженная решимость. — Я догоню. Она убрала руку. Кивнула солдату. — Куда идти? Солдат указал на палатку. Алекса пошла, не оглядываясь. Леон смотрел ей вслед — на то, как она поёживается от холода, как обхватывает себя руками, как её плечи напряжены, но голова поднята. Она ушла за брезент. Исчезла. — Ты поедешь, — сказал солдат, щёлкнув пальцами перед лицом Леона. — Или тебя тоже задержать? Я найду статью. Скажем, неподчинение военному приказу в зоне ЧС. Пять лет лагерей, Кеннеди. Леон посмотрел на него. Долго. Так, что солдат не выдержал, отвёл глаза первым. — Я запомнил твою морду, — сказал Леон. — И твой номер на броне. Если с ней что-то случится, я вернусь. И тогда уже никто не найдёт твои яйца. Будешь ссать через трубочку до конца жизни. Солдат побледнел. Но не ответил. Леон сел в машину. Завёл двигатель. Выехал за шлагбаум, проехал стоянку блокпоста, вырулил на пустое шоссе. Дворники скрипели по стеклу. Тишина, только двигатель рычит. Руль был липким от дождя и пота. Он ударил ладонями по рулю — раз, другой, третий. Машина дёрнулась, занесла на мокром асфальте. Он выровнял. — Блядь! — заорал он в пустоту. — Твою мать! Голос сорвался. Он сжал руль так, что побелели костяшки. Замер, глядя в мокрое лобовое стекло. Дождь хлестал, фары вырывали из темноты куски дороги. Он закусил губу до крови. Вкус железа на языке. Включил передачу. — Крейн, — сказал он вслух. Голос низкий, почти шипение. — Ты за это ответишь, сука. Каждой своей хрящой. Он нажал на газ. Машина рванула вперёд, в темноту, в дождь, в ночь. Оставляя блокпост позади. И её — в жёлтой палатке, с градусником под мышкой, с дрожащими руками, которую какой-то гондон в камуфляже лапал за бёдра. Леон ехал и знал: он вернётся. И тогда разговор будет коротким.