Часть 15

Дождь усилился. Дворники скрежетали по стеклу, срываясь в визг на сухих участках. Леон выключил их. Всё равно не помогало. Особняк Крейна стоял на холме за кованым забором — чёрное железо с золотыми наконечниками, каждый прут как копьё. Охранник в будке, толсторожий мужик с красным носом, долго крутил удостоверение, потом временный ордер, который Уэстон переслал Леону в смс. Пролистал, почесал затылок. Пропустил. Леон въехал по гравийной дорожке, оставляя за собой мокрые колеи. Припарковался у крыльца, выключил двигатель. Тишина. Только дождь по жестяным желобам. Внутри пахло деревом, камином и дорогим табаком — тем, который продают в жестяных банках по сто долларов за унцию. Крейн ждал в гостиной. Сидел в кожаном кресле у огня, с бокалом коньяка. На столике — графин, часы с боем, книга в кожаном переплёте. Всё дорогое. Всё напоказ. Даже дрова в камине были сложены идеальной пирамидкой — ни одного сучка. Он не поднял головы, когда Леон вошёл. Только перелистнул страницу. Медленно, с достоинством человека, который никуда не спешит — даже когда его жизнь висит на волоске. — Вы один, — сказал Крейн. Голос ровный, чуть сиплый от коньяка. — Где ваша напарница? — На карантине, — ответил Леон, останавливаясь напротив кресла. Он не сел. Даже не снял куртку — с неё капало на паркет. — Жаль. Она была интереснее. Леон не стал реагировать. Подошёл вплотную, положил руки на подлокотники кресла, навис над Крейном так, что его тень закрыла огонь камина. Кожа кресла скрипнула под пальцами. — Вы знали, что вирус уже в воде, — сказал Леон тихо, почти шепотом. — Вы знали, что люди умирают. Семь трупов, Крейн. Через сутки будет семьдесят. Ваш город. Ваши люди. Ваша рука. — Я не имею отношения к вирусу, — Крейн даже не шелохнулся. Только сделал маленький глоток коньяка. Пальцы не дрожали. — Врёте, — сказал Леон. — Вы заказали вирус. Вы организовали доставку. Вы заплатили Паркеру. Всё это мы докажем. Я тебя лично на аркане притащу в суд, и ты там сгноишь в камере, пока твои дружки будут делать вид, что не знают тебя. Ты понял, мразь? — Докажете — тогда и поговорим. — Крейн отложил книгу. Посмотрел на Леона впервые за весь разговор. В его глазах не было страха. Только усталое любопытство. Леон наклонился ещё ближе. Теперь их лица разделяли сантиметры. Леон чувствовал запах коньяка и мяты — изо рта Крейна, и ещё что-то сладковато-приторное, лекарственное. Сердцебиение. Запах страха, который не спрячешь. — Слушай меня, чинуша, — сказал Леон почти в губы. — Если ты не дашь показания сейчас, я лично прослежу, чтобы тебя посадили в общую камеру с заражёнными. И я не буду тебя охранять. Я оставлю тебя там на ночь. Ты сгниёшь за сутки. Твои руки распухнут, из глаз потечёт сукровица, ты будешь орать, пока глотка не порвётся, и сдохнешь в собственной рвоте. Я приду смотреть. С блокнотом. Чтобы записать, как ты корчишься. Ты этого хочешь? Крейн побледнел — не на секунду, а по-настоящему, до синевы под глазами. Коньяк дрогнул в бокале. — Вы не посмеете, — сказал он. Голос сел. — Проверь. Леон выпрямился. Отряхнул колени — на них остались капли с его куртки. Поправил воротник, развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Его ботинки оставляли мокрые следы на паркете — чёрные, как кровь. На крыльце он достал телефон, набрал Уэстона. Дождь хлестал по лицу, но он не уходил под козырёк. — Майк, подкрепление будет? Крейн пока молчит. Но он ссытся. Ещё полчаса — заговорит. — Через час, — голос Уэстона был хриплым, он тоже не спал. — У нас тут жопа с военными. Держись. Не дай ему сбежать. — Он никуда не денется. Леон сбросил вызов. Сел в машину, завёл двигатель, включил печку на полную. Смотрел на окна особняка — тёплый свет, дым из трубы, силуэты слуг, которые скользили за шторами. И думал об Алексе. Она там одна. На блокпосту, в чёртовой палатке, под прожекторами. Сидит на раскладном стуле, обхватив себя руками, ждёт. Кашляет. Сжимает кулаки, как она это делает — до белых костяшек. Злится на весь мир, на него, на себя. Леон закусил губу. Вкус железа. Он ненавидел это чувство — когда она вне зоны досягаемости и он ничего не может сделать. Через сорок минут охранник позвонил сам. Голос дрожал. — Агент Кеннеди? Вам лучше зайти. Срочно. Леон выругался сквозь зубы. Вылез из машины, забежал на крыльцо. Дверь в гостиную была открыта настежь. Крейн сидел в том же кресле. Бокал валялся на полу — ковёр впитал коньяк, осталось тёмное пятно. Лицо — серое, как сырая глина. Глаза открыты, выпучены. Белки лопнули — красные, как сырое мясо. Изо рта текла тёмная, почти чёрная жидкость, густая, как дёготь, капала на белую рубашку, растекалась по груди, засыхала на запонках. Пальцы рук сведены судорогой — он вцепился в подлокотники, под ногтями запеклась кровь. В комнате воняло — сладковатой гнилью, рвотой и ещё чем-то кислым, химическим. Врач скорой, которого вызвали слуги — молодой парень, трясущимися руками, — уже стоял рядом. Посмотрел на Леона, сглотнул. — Инсульт, — сказал он, не глядя в глаза. — Естественные причины. — Он был здоров, — сказал Леон. Голос прозвучал ровно, но он чувствовал, как пульс ударил в висок. — Был. Леон подошёл к телу. Наклонился. Принюхался. Коньяк, мята — и что-то ещё. Горькое, миндальное. Цианид? Или что-то, что разжижает кровь и сворачивает мозг. Он провёл пальцем по рукаву Крейна — там, где засохла тёмная капля. Растёр. Не пахло уксусом. Но это ничего не значило. Леон выпрямился. Посмотрел на дом. На тёмные окна, где прятались слуги. На дым из трубы, который всё ещё вился. На чёрный вход — в торце дома, за кустами рододендронов. Дверь была приоткрыта. Он заметил это краем глаза. Его убили, — подумал он спокойно, без паники. — Пока я ждал на парковке, кто-то вошёл с чёрного хода. Вколол что-то. Или дал выпить. Ушёл через сад. Меня подставили. Я остался последним, кто разговаривал с ним. И мои отпечатки на бокале. И на подлокотниках. Идеально. Он вышел на крыльцо. Дождь наконец кончился — только ветер гнал по земле мокрые листья. Леон достал телефон, набрал Алексу. Гудки. Один. Два. Три. Четыре. Сброс. Он набрал снова. Гудки. Снова сброс. Он набрал третий раз. Тишина. Сеть ловила — сигнал был полный. Но она не брала трубку. Не отвечала. Ничего. — Алекса, — сказал он в пустоту, не в телефон. — Твою мать. Он посмотрел на особняк. На свет в окнах. На карету скорой, которая стояла у крыльца. На доктора, который писал что-то в блокноте, стараясь не встречаться с ним взглядом. Убрал телефон в карман. Сел в машину. Завёл двигатель — двигатель рыкнул, как зверь. Включил фары и развернулся на гравии, вылетая с такой скоростью, что щебёнка застучала по днищу. — Сука, — сказал он тихо, вжимая педаль в пол. — Сука, сука, сука.