16

Дождь кончился ещё до того, как они добрались до заправки. Облака разошлись, открыв чистое, тёмное небо, усыпанное звёздами — такими яркими, каких не увидишь в городе. Ветер гонял по асфальту мокрые листья, они шуршали, как шёпот за спиной. Леон заглушил двигатель у колонки. Вышел, открыл крышку бензобака, вставил пистолет. Рядом, у стойки с закусками, Алекса выбирала что-то на перекус — дорога до аэропорта была неблизкой, за окнами мотелей мелькали красные неоновые вывески. Она вернулась с бумажным пакетом, откуда торчал круассан и стаканчик с кофе. Прислонилась к заднему крылу, откусила кусочек, запила кофе. Язык мелькнул, слизывая крошку с уголка губ. Леон заметил. И заставил себя не смотреть. Он стоял у колонки, перекладывая пачку сигарет из одной руки в другую — не то искал зажигалку, не то просто не знал, куда деть руки. Наконец достал сигарету, закурил. Глубоко. Так глубоко, что заныло в груди. Тишина. Только мерно жужжала колонка, отсчитывая галлоны. Свет фонарей выхватывал их фигуры — две тени на мокром асфальте, почти соприкасающиеся. — Крейн мёртв, — сказала Алекса, не глядя на него. — Знаю, — ответил Леон. — Его убили. — Да. — Кто? Леон промолчал. Заправил пистолет обратно в колонку, закрыл крышку. Затянулся снова, выпустил дым в звёздное небо. Белый пар смешался с дыханием. — Umbrella не закрылась, — сказал он, глядя вверх. — Просто сменила вывеску. Алекса замерла с круассаном на полпути ко рту. Глаза сузились. — Откуда ты знаешь? Он посмотрел на неё — устало, без вызова. Но в глазах была та глухая, тянущая боль, которую он носил в себе годами. — У меня были подозрения. Ещё до того, как мы сюда приехали. «НоваГен», старые связи, документы, которые я видел раньше в других делах. Я не был уверен до конца. Поэтому не сказал. — Не сказал, — повторила Алекса. Голос стал жёстче. — Не доверял? — Доверял, — ответил он. — Поэтому и молчал. Если бы я сказал — ты бы начала копать. Наняла бы своих людей, полезла бы в старые архивы. А если бы мои подозрения оказались ложными? Ты бы потратила время, силы, поставила бы себя под удар. Зачем? — Зачем? — она повысила голос, и в этом крике было всё — усталость, страх, злость на него, на себя, на этот чёртов город. — Чтобы я знала! Чтобы не чувствовать себя идиоткой, когда всё это вскроется! — А что бы изменилось? — спросил Леон спокойно. Слишком спокойно. — Ты бы вела себя по-другому? Не стала бы брать Паркера? Не поехала бы к Крейну? Она хотела ответить, но замерла. Открыла рот — закрыла. Круассан хрустел в сжатом кулаке. — Вот именно, — сказал он, делая шаг к ней. Один шаг. Она не отступила. — Ничего. Ты бы сделала то же самое, но с лишней нервотрёпкой. Я не хотел тебя подставлять. — Ты не имеешь права решать за меня. — А кто имеет? — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, почти болезненной. — Ты бы пошла одна на Крейна, если бы знала про Umbrella? Пошла бы. Я тебя знаю. И, возможно, не вернулась бы. А так — мы здесь. Оба. Она отвернулась. Доела круассан, скомкала пакет, бросила в мусорный бак. Повернулась обратно — и он всё ещё стоял там, в двух шагах, курил, смотрел на неё. Ветер трепал его волосы, подсвеченные жёлтым светом заправки. — Так что теперь? — спросила она. Голос сел, стал ниже, хрипловатым. — Дальше. «НоваГен» — только верхушка. В папке, которую ты получила, есть фотография. Ты её видела? — Да. — Человек в центре — он жив. И он не последний. Леон помолчал. Докурил, затушил сигарету о подошву, бросил в урну. Потом повернулся к ней, опёрся спиной о машину, скрестил руки на груди. — Ты пойдёшь со мной? — Всегда. — Слово вылетело быстрее, чем она успела подумать. — Даже после того, как я наговорил тебе всякого? — Даже после этого. Она смотрела на него долго. В её глазах плескалось что-то тёплое, тяжёлое, то, что она прятала за сталью и сарказмом последние несколько дней. Потом Алекса шагнула к нему. Не обошла, не прошла мимо. Шагнула — так, что её ботинки упёрлись в его. Леон поднял голову. Она стояла вплотную, смотрела сверху вниз. Он видел каждую веснушку на её переносице, трещинку на губе, блики фонарей в зрачках. — Ты знаешь, — сказала она тихо, почти шёпотом, — мы каждый раз говорим «это в последний раз». А потом снова. И снова. — Знаю. — Может, нам уже сойтись? — Она прикусила нижнюю губу — нервно, как тогда, в первый раз. — Отказ не принимается. Иначе я тебя пристрелю. Он усмехнулся. Но усмешка застыла, потому что она сделала ещё полшага — и теперь их разделял один вдох. Он чувствовал жар её тела даже сквозь куртку. Чувствовал запах — кофе, хвоя, дождь и тот самый, глубокий, который оставался на его подушке месяцами. — Алекса, — сказал он. Голос сел до хрипа. — Леон. — Она произнесла его имя так, будто это было единственное слово, которое имело значение. А потом она сделала это. Наклонилась — медленно, давая ему возможность отстраниться, отвести взгляд, сказать «нет». Он не сделал ничего. Просто смотрел на неё, на её губы, на то, как они приоткрылись. Первый поцелуй был лёгким — почти невесомым, как вопрос. Её губы коснулись его уголка, скользнули к центру, замерли. Он не ответил. Она отстранилась на миллиметр, посмотрела в глаза. — Ты меня слышал? Отказ не принимается. — Слышал, — выдохнул он. И сорвался. Леон схватил её за талию — резко, так, что она ахнула и врезалась в него грудью. Прижал к себе, вжимая в борт машины, вдавил спиной в холодный металл. Его пальцы впились в её куртку, собирая ткань в кулаки. Она обхватила его голову — пальцы в волосах, ногти царапают затылок, тянет ближе, ещё ближе, будто хочет стать частью его. Поцелуй был не нежным. Он был голодным, злым, отчаянным — как поцелуй людей, которые уже похоронили друг друга сотню раз и каждый раз воскресали, чтобы сделать это снова. Леон вжал её в машину так, что она застонала ему в рот — низко, гортанно, и от этого звука у него помутилось в глазах. Он чувствовал вкус её кофе, круассана, и под всем этим — солоноватый привкус, который он узнал бы из тысячи. Её язык встретил его, дразня, настаивая, углубляя поцелуй до тех пор, пока у них обоих не кончился воздух. Он оторвался на секунду, тяжело дыша, и увидел её глаза — расширенные зрачки, влажные ресницы, размазанная помада. Она смотрела на него с вызовом и с мольбой одновременно. — Ты проиграл спор, — прошептала она. — Чизкейк мой. — Заткнись, — сказал он и снова поцеловал её — жёстче, глубже, проводя языком по её губам, сминая их, заставляя раскрыться шире. Её пальцы спустились с его затылка на шею, обхватили, сжали — не больно, а требовательно. Она прикусила его нижнюю губу, и Леон почувствовал кровь — тонкий металлический привкус. Поцелуй стал солёным. Она отстранилась первой. Только чтобы перевести дыхание. Лбом к его лбу. Дыхание сбитое, горячее, смешивается в пространстве между ними. — Идиот, — сказала она. — Твоя идиотка, — ответил он. Она усмехнулась — и в этой усмешке было столько боли, нежности и чего-то ещё, чему нет названия, что у него перехватило горло. — Я серьёзно, Леон. Если ты опять исчезнешь после этого — я тебя найду. И пристрелю. Неважно, где ты будешь. Даже в другой стране. — Я никуда не исчезну, — сказал он. — Хватит. Я устал. Бегать. Прятаться. Делать вид, что ничего нет. Она посмотрела на него — долго, пристально, так, будто проверяла на детекторе лжи. Потом кивнула. — Ладно, — сказала она. — Ладно. Она отлепилась от машины, поправила куртку — воротник сбился набок, волосы рассыпались из хвоста. Леон провёл рукой по своим волосам, чувствуя, как дрожат пальцы. И как всё ещё стоит в джинсах — болезненно, очевидно, и ей, конечно, это видно. Она посмотрела вниз. Подняла бровь. — Спор, считай, закрыт, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Иди к чёрту, — ответил он беззлобно. Она села в машину. Хлопнула дверью. Леон закурил вторую сигарету — трясущимися руками, глубоко, до кашля. Посмотрел на звёзды, на мокрый асфальт, на её профиль в окне. Выдохнул. — Всё, — сказал он себе под нос. — Всё. Затушил сигарету. Сел за руль. Завёл двигатель. Алекса положила ладонь на его руку на рычаге передач — просто так, не сжимая. Он не убрал. Они выехали с заправки. Ночное шоссе тянулось вперёд, и город с его смертями, карантином и чизкейком оставался позади. В салоне тихо играло радио — какая-то старая песня про любовь, которую они не слушали. — Повторим? — спросила Алекса, глядя в окно на звёзды. — Обязательно, — ответил Леон. И улыбнулся. Впервые за очень долгое время — по-настоящему.