Глава 3

Фадиме закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как холодное дерево проникает сквозь тонкую ткань рубашки, которую она накинула поверх пижамы. Исо стоял посреди комнаты, шатаясь, как деревце на сильном ветру, и смотрел на неё глазами, в которых смешивались надежда, страх и остатки той самой ракы, которая, наверное, уже давно впиталась в его кровь и заменила собой всё остальное. — Ложись спать, — сказала Фадиме, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но где-то глубоко внутри неё всё дрожало от напряжения последних двух недель, от этого долгого молчания, от того, что он сейчас стоял перед ней — живой, пьяный, нелепый, но такой родной, что у неё перехватывало дыхание. — Завтра поговорим. — Нет, — ответил он, упрямо закачав головой, что она поняла: просто так он не отстанет, потому что Исо Фуртуна никогда не отступал, когда дело касалось её, — это она уже усвоила за годы их странных, запутанных отношений, которые начались со школы, и закончились — или не закончились? — вот этим: он пьяный, она злая, и между ними целая пропасть из невысказанных слов. — Я не усну, пока мы не поговорим. — О чём ты хочешь говорить? — спросила она, скрещивая руки на груди и отходя от двери, потому что стоять на месте было невыносимо — ей нужно было двигаться, чтобы не сорваться, чтобы не подойти к нему, чтобы не сделать то, о чём потом пожалеет. — Оооо дорогая жена, моя красивая жена, нам с тобой надо о многом поговорить, — сказал он и сделал шаг к ней, но она отступила, и он замер, поняв, что граница всё ещё существует, что он не имеет права пересекать её без приглашения. — О том, почему я молчал. О том, почему ты молчала. О том, что мы будем делать дальше. — Ты очень пьян, — напомнила она, хотя знала, что это не аргумент — пьяные часто говорят правду, а трезвые прячут её за удобными фразами и дежурными улыбками. — Я достаточно трезв, чтобы понимать, что говорю, — ответил он, и в его голосе появилась та самая твёрдость, которую она слышала только в самые важные моменты их совместной жизни — когда он обещал защищать её, когда клялся, что не бросит, когда говорил, что любит. — И достаточно пьян, чтобы не бояться. Фадиме молчала, и это молчание было для него хуже любого крика, потому что когда она кричит — она реагирует, она здесь, она с ним. Когда молчит — она где-то далеко, и он не знает, как до неё достучаться. — Прости меня, — сказал он, и эти слова вырвались из него не потому, что он их планировал, а потому, что они сидели внутри него две недели, давили на грудь, мешали дышать и требовали выхода. — Прости меня за всё. За то, что я молчал. За то, что заставил тебя выбирать между мной и братом. За то, что ты две недели не спала по ночам, потому что я не мог найти нужных слов. — Откуда ты знаешь, что я не спала? — спросила она, и в её голосе впервые за этот разговор появилось что-то живое — не злость, не усталость, а что-то другое, что он не мог определить. — Потому что я сам не спал, — ответил он. — Я знаю, что такое не спать по ночам, когда думаешь о человеке, который не отвечает на звонки. Я две недели не спал, Фадиме. Я не ел, не пил, не работал. Я только думал о тебе. Она отвернулась к окну, и он увидел, как дрожат её плечи — не от холода, нет, в комнате было тепло, а от того, что она пыталась сдержать слёзы, которые душили её, но она не хотела показывать ему свою слабость. — Я не хотел тебя обманывать, — продолжил он, делая ещё один шаг, и на этот раз она не отступила, и это было маленькой победой, крошечным шагом к тому, чтобы снова стать близкими. — Я не хотел скрывать правду об Элени. Но это была не моя тайна, Фадиме. Это была тайна Эсме. — Я знаю, — тихо сказала она, всхлипнув, но не повернулась к нему. — Она вырастила нас, — сказал Исо, и в его голосе появилась такая теплота, что Фадиме невольно замерла, потому что он редко говорил о своём детстве, о том, что было до того, как они стали врагами по рождению и мужем и женой по воле обстоятельств. —После смерти отца, мама с головой ушла в бизнес, чтобы не сойти с ума от горя. А Эсме заменила нам мать. Она вкладывала в меня и Оруча всё — и любовь, и заботу, и эту уверенность, что мы можем всё, если будем работать над этим. Она сделала нас теми, кто мы есть. — Я знаю, блин — повторила Фадиме, и её голос дрогнул, потому что она помнила, как Эсме смотрела на неё, когда они впервые встретились — с теплотой, с надеждой, с той самой безусловной любовью, которая бывает только у матерей. — Когда она узнала, что Элени жива, — продолжил Исо, и его голос стал тише, словно он боялся, что стены услышат его и расскажут эту тайну кому-то, кто не должен знать, — она не спала несколько дней. Она плакала, молилась, просила прощения у Бога, у Элени, у всех, кого знала. И когда она попросила нас молчать — мы замолчали. Не потому, что хотели тебя обмануть. Потому что она для нас — всё. Фадиме наконец повернулась к нему, и он увидел, что её глаза влажные, что она плачет — не громко, не надрывно, а тихо, сдерживаясь, как умеют только те, кто привык не показывать свои чувства на людях. — Я скучала, — сказала она, и эти слова вырвались из неё помимо воли, вылетели наружу, как птица из клетки, которую слишком долго держали закрытой. — Я очень скучала, Исо. Он замер, не веря своим ушам, потому что за две недели молчания, за две недели игнора и отчуждения он успел приготовиться к самому худшему — к тому, что она скажет, что хочет развода, что не может больше быть с ним, что всё было ошибкой. — Я очень злилась на тебя, — продолжала она, и слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их, потому что сил не было, потому что она устала притворяться, что ей всё равно. — Я думала о разводе. Я даже звонила адвокату, и документы приготовила. — Фадиме... — начал он, но она подняла руку, заставляя его замолчать. — Но по ночам... — она всхлипнула, и это был тот самый всхлип, который она сдерживала, который копился в ней с каждым днём, с каждой бессонной ночью, с каждой минутой, когда она смотрела в потолок и думала о нём. — По ночам мне было так одиноко, что я не могла дышать. Я лежала и думала о тебе. Я снова как-будто попала в то время, когда потеряла родителей. Казалось моя душа на части разорвется от одиночества.  — Фадиме, моя Фадиме, смотри, если бы была такая возможность, я бы вскрыл свою грудную клетку и спрятал бы тебя внутри, — сказал он, не зная, что ещё сказать, потому что слова застревали в горле, а в голове была только одна мысль: она скучала, она думала о нём, она не хотела развода. — Чтобы ты не чувствовала себя одинокой и опустошенной.  — Я не хочу чтобы ты вскрывал себе грудную клетку, — сказала она, и в её голосе появились те самые колючие нотки, которые он так любил в ней, потому что они означали, что она возвращается, что прежняя Фадиме, которая швырялась пеналами и била его учебниками по голове, всё ещё здесь. — Я хочу, чтобы ты не врал мне. Мы же договаривались. Никаких секретов. — Знаю, — ответил он, и в его голосе была такая вина, что она почувствовала себя почти жестокой. — И я больше никогда не буду врать тебе. Клянусь. — Я не знаю, смогу ли я тебе поверить, — сказала она, и это было честно, потому что доверие — это не то, что можно вернуть за один день, даже если очень хочется. — Но я хочу попробовать. — Фадиме, — сказал он, и его голос дрогнул, потому что он не заслуживал этого, не заслуживал её слов, её слёз, её надежды, но она давала ему шанс, и он не мог его упустить. — Я сделаю всё, чтобы ты мне поверила. Я буду доказывать это каждый день. Я не подведу тебя. Я сделаю тебя счастливой. Обещаю. Она смотрела на него долго, очень долго — в этом взгляде было столько всего, что он не мог перечислить: и боль, и надежда, и страх, и любовь, которую она, наверное, не готова была назвать своим именем, но которая уже жила в ней, росла и требовала выхода. А потом она сделала шаг к нему, и он замер, боясь дышать, боясь спугнуть этот момент, который мог никогда не повториться. Ещё шаг — и они оказались так близко, что он чувствовал запах её волос — тот самый, который помнил с детства, когда она сидела впереди него на уроке и он вдыхал этот аромат, думая, что сойдёт с ума. Она потянулась к нему и поцеловала — не нежно, не робко, как в прошлый раз, а по-другому: горячо, отчаянно, будто хотела выпить его всего, будто боялась, что если остановится, то никогда уже не решится снова. Исо ответил мгновенно — без раздумий, без сомнений, потому что он ждал этого две недели, два года, десять лет, всю свою сознательную жизнь, наверное. Его руки легли на её талию, притягивая ближе, и она не сопротивлялась, потому что ей тоже это было нужно — чувствовать его, касаться, знать, что он здесь, что он живой, что он её. Он подхватил её и повалил на кровать, и она не успела даже испугаться — просто оказалась под ним, глядя в его глаза, такие близкие, такие родные, такие пьяные и такие счастливые. — Исо... — прошептала она, и в этом шёпоте было столько всего, что он не мог разобрать. Но потом она пришла в себя — резко, как будто кто-то вылил на неё ведро холодной воды, — упёрлась руками ему в грудь и оттолкнула его с такой силой, что он откатился в сторону и чуть не упал с кровати. — Ты чего? — спросил он, не понимая, что произошло. — Не борзей, — сказала она, садясь на кровати и поправляя растрёпанные волосы дрожащими руками. — Я только что тебя простила. Это не значит, что ты можешь... что мы можем... — Фадиме, — начал он, но она перебила его. — Мой брат в соседней комнате, — сказала она, и в её голосе была такая смесь смущения и злости, что он невольно улыбнулся. — Я не собираюсь здесь ничем таким заниматься, пока Адиль — который только что пел Эсме песни и выносил себе голову кустами — лежит в двух метрах от нас. — Фадиме, твой брат сейчас в такой степени опьянения, что он не услышит даже если мы начнём взрывать динамит, — сказал Исо, и в его голосе была такая саркастическая уверенность, что она не выдержала — схватила подушку и запустила ему в голову с такой силой, что он не успел увернуться. — Заткнись! — сказала она, но в её голосе уже не было злости — только усталость и какая-то странная нежность, от которой у него сердце забилось быстрее. — Заткнись и спи. — А ты? — спросил он, потирая ухо, куда пришёлся удар. — Я тоже буду спать, — ответила она, отворачиваясь к стене. — Рядом со мной? — спросил он, и в его голосе было столько надежды, что она не смогла сказать «нет». Она молчала долго — так долго, что он уже думал, что она заснула. Но потом она отодвинулась к краю кровати, освобождая место, и сказала: — Ложись. Но если ты хоть раз коснёшься меня... — Не коснусь, — быстро сказал он, забираясь под одеяло и стараясь держаться на своём краю, хотя всё его тело тянулось к ней, как к единственному источнику тепла в этом холодном мире. — Обещаю. Она не ответила, и он понял, что она, наверное, уже засыпает — такая уставшая, такая родная, такая невыносимая и такая любимая. — Фадиме, — прошептал он, когда уже почти сам провалился в сон. — Хмм? — спросила она сонно. — Спасибо, — сказал он. — Что не бросила меня. Она не ответила, но он почувствовал, как её рука — такая маленькая, такая тёплая — нашла его руку под одеялом и сжала пальцы. Это было больше, чем любое «я тебя люблю». Это было обещание. И он собирался его сдержать.