Глава 4

Элени захлопнула дверь комнаты и прислонилась к ней спиной. Оруч стоял посреди комнаты, медленно раскачиваясь, и смотрел в потолок с таким видом, будто пытался прочитать там ответы на все вопросы мироздания, хотя в его состоянии он, скорее всего, видел два потолка, и оба плыли перед глазами в разных направлениях, сталкиваясь и расходясь, как волны во время шторма. — Оруч, ложись спать, — сказала она, сложив руки на груди и стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри неё всё дрожало от напряжения последних двух недель. Он не ответил. Его глаза были мутными и пустыми, будто он уже давно покинул это тело и витал где-то между звёздами, которые они разглядывали в беседке несколько часов назад — между теми самыми звёздами, под которыми Оруч молчал и смотрел на неё через экран телефона, и в его взгляде было столько отчаяния, что у неё внутри что-то оборвалось, хотя она делала вид, что не замечает. Элени вздохнула, подошла к нему, схватила за плечи и с силой толкнула на кровать — не жестоко, но решительно, потому что сил тащить его, как мешок с картошкой, у неё уже не было. Он рухнул на матрас, даже не попытавшись смягчить падение, и замер, раскинув руки в стороны, продолжая смотреть в потолок — теперь уже с кровати, что было небольшим, но всё же прогрессом. Она села на край кровати, держась на почтительном расстоянии, сложила руки на коленях и посмотрела на него, ожидая, когда он хотя бы моргнёт, чтобы убедиться, что он вообще понимает, где находится и с кем. Прошло несколько минут, и вдруг Оруч резко сел — или, точнее, попытался сесть, потому что его тело явно не успело за этой командой, и он снова рухнул на подушку, но глаза его уже не были пустыми. В них появилось осознание, а за ним — паника, смешанная с надеждой и страхом, и этот коктейль из эмоций сделал его лицо почти детским в своей беззащитности. — Элени, — сказал он, и язык его заплетался так сильно, что каждое слово превращалось в отдельное приключение, полное неожиданных поворотов и грамматических ошибок. — Госпожа доктор, пожалуйста, дай мне шанс. Пять минут. Я всё объясню. — Ты сейчас слишком пьян и я не собираюсь выслушивать этот бред, — перебила она, и её голос был мягким, но в этой мягкости чувствовалась сталь — та самая сталь, которую она выработала за год практики в больнице, когда нужно было сообщать родственникам плохие новости, оставаясь при этом спокойной и профессиональной. — Я знаю, — сказал он, и это прозвучало почти трезво, потому что некоторые вещи можно сказать даже с заплетающимся языком, если они достаточно важны, если они выстраданы, если они держались внутри две недели и теперь рвались наружу, не в силах больше ждать. — Но я всё равно правду говорю. Я всегда правду говорю, когда пьяный. Это проблема. Элени почувствовала, как уголки её губ предательски дёргаются вверх, и подавила улыбку. Она не могла позволить себе улыбнуться — не сейчас, не после того, как он заставил её поверить в женщину, которая оказалась чужой, не после того, как он смотрел ей в глаза и врал, не после того, как она поняла, что человек, которого она любила, предпочёл защитить свои интересы, а не её право знать правду. — Хорошо, — сказала она, откидываясь на спинку кровати и скрещивая руки на груди, принимая позу человека, который готов слушать, но не готов верить. — Говори, Оруч Рейс. Расскажи мне, как ты привёл ко мне женщину, которая назвалась моей матерью, и смотрел мне в глаза, пока я плакала у неё на плече. Расскажи, как ты врал мне каждый день. У тебя есть вся ночь. Он сел — на этот раз медленно, осторожно, опираясь на локти и контролируя каждое движение, будто боялся, что резкое движение отправит его в нокаунт, — и посмотрел на неё так, как смотрит человек, который понимает, что его жизнь сейчас решится. Что каждое следующее слово может стать последним. — Я не хотел тебя обманывать, — начал он, и его голос дрожал, но он продолжал, потому что если он остановится сейчас, то никогда уже не сможет продолжить. — Когда я узнал правду... когда понял, что ты дочь Адиля и Эсме... я не знал, что делать. — Ты узнал это когда мы начали искать моих родителей, — сказала она, и её голос стал холодным, как лёд, который сковывает реки зимой. — Ты знал, Оруч. Ты знал, кто я на самом деле. И ты молчал. — Я молчал, потому что если бы я сказал, началась бы война, — ответил он, и в его голосе появилась такая горечь, что Элени почувствовала, как её собственное сердце сжалось в ответ, хотя она не хотела этого чувствовать, не хотела сочувствовать ему, потому что если она начнёт сочувствовать, то перестанет злиться, а если перестанет злиться, то простит, а если простит, то всё это было зря. — Ты думаешь, я не хотел тебе сказать? Ты думаешь, мне нравилось смотреть, как ты мучаешься, как ищешь, как надеешься? Я знал, что твоя настоящая мать — Эсме, которая двадцать лет считала тебя мёртвой. Я знал, что твой настоящий отец — Адиль. Но если бы я сказал тебе правду тогда... — Что? — перебила она, и её голос дрогнул, потому что она боялась услышать ответ, но должна была его услышать. — Что бы случилось? — Адиль убил бы Шерифа, — сказал он, и в его голосе была такая уверенность, что у неё перехватило дыхание. — Прямо там, сразу. И сел бы в тюрьму. Эсме потеряла бы его снова. Ты потеряла бы отца, которого только что нашла. А Фуртуна и Кочари снова начали бы войну. Кровную, жестокую, бесконечную. Ты хотела бы этого? — Я хотела правды, — сказала она, и её голос был тихим, но в этой тишине слышалось всё — и боль, и обида, и страх, и надежда, которую она пыталась сохранить, несмотря ни на что. — Я имела право знать, кто я. Вместо этого ты привёл ко мне Хиджран и сказал: «Вот твоя мать». Я обнимала её, Оруч. Я плакала у неё на плече. Я благодарила тебя за то, что ты нашёл её. А она оказалась чужой. — Идею с Хиджран предложила бабушка, — тихо сказал он, и его голос был таким уставшим, будто он нёс этот груз на своих плечах целую вечность. — Адиль поставил нам условие и времени было очень мало. Мы не знали что делать. — Меня не волнует, что вы тогда думали. Ты просто играл с моими чувствами, — сказала она, и в её голосе появилась злость — настоящая, горячая, которая требовала выхода. — Ты использовал меня, Оруч. Ты использовал мою боль, мою надежду, мою любовь к тебе — чтобы защитить свою семью. — Я защищал тебя! — выкрикнул он, и в его голосе была такая ярость, такая боль, такое отчаяние, что Элени отшатнулась — не от страха, а от неожиданности, потому что она никогда не видела его таким: сломленным, отчаявшимся, готовым разорвать мир на части. — Если бы правда вскрылась тогда, когда Адиль был в ярости, когда он только что узнал о твоём существовании, он бы не стал слушать никакие доводы. Он уничтожил бы всю Фуртуну. Считаешь я волновался о своей семье?  Я думал только о тебе! Ты бы могла потеряла отца. По-твоему, я хотел этого? Ты думаешь, мне было легко смотреть, как ты страдаешь, и ничего не говорить? — Ты мог сказать мне правду! — закричала она в ответ, и её голос сорвался, потому что она сдерживала эти слова две недели, две недели она повторяла их про себя, лёжа без сна, глядя в потолок, и теперь они рвались наружу, не в силах больше ждать. — Ты мог прийти ко мне и сказать: «Элени, я люблю тебя, но есть кое-что, что ты должна знать. Твоя настоящая мать — Эсме. Твой настоящий отец — Адиль. Адиль сойдет с ума. И мы должны остановить его вместе». Но ты не сказал. Ты предпочёл врать. Ты предпочёл привести ко мне чужую женщину и смотреть, как я плачу. — А что бы ты сделала, если бы я сказал тебе правду? — спросил он, и его голос стал тихим, почти шёпотом, будто он боялся услышать её ответ. — Ты бы пошла к Адилю? Сказала ему, что знаешь? Или держала бы это в себе? Ты бы смогла смотреть на Адиля и не сказать ему? На Эсме и не обнять её? Элени молчала, потому что не знала, что ответить. Потому что он был прав. Она бы не смогла. Она бы разрыдалась, рассказала всё, и всё пошло бы прахом. Все их планы, вся их осторожность, все эти месяцы ожидания — всё было бы разрушено в один миг. — Вот поэтому я молчал, — сказал он, и в его голосе была усталость — не та, которую она видела у него последние две недели, а другая, глубокая, которая появляется, когда человек несёт на своих плечах слишком тяжёлый груз и не знает, как его сбросить. — Я искал выход. Я пытался найти способ, чтобы правда не разрушила всех. Мы с Эсме решили, что дождемся, пока Шериф сядет в тюрьму. Мы подготовили Адиля. Эсме сама решила, когда рассказать правду. И теперь всё кончено. Шериф в тюрьме. Адиль знает о тебе. Эсме может наконец дышать свободно. А ты... ты жива. Ты цела. Ты не потеряла никого из тех, кого любишь. — Кроме тебя, — сказала она, чуть ли не крича, и в этом «кроме тебя» было столько всего, что он не мог подобрать слов — и любовь, и боль, и надежда, и страх, и что-то ещё, чему он не мог подобрать названия, но что заставляло его сердце биться чаще. — Меня ты не потеряешь, — сказал он, и в его голосе была такая решимость, что она поверила — не потому, что хотела поверить, а потому, что не могла не поверить, потому что он говорил правду, и она чувствовала это каждой клеткой своего тела. — Я никуда не уйду. Даже если ты прогонишь меня. Даже если ты будешь ненавидеть меня до конца дней. Я буду рядом. Всегда. Она хотела сказать что-то ещё — может быть, что он не имел права обещать такие вещи, может быть, что она не верит ему, может быть, что она устала, — но в этот момент Оруч, который, казалось, только что произнёс самую страстную речь в своей жизни, вдруг резко замолчал. Его лицо, которое ещё секунду назад было напряжённым и сосредоточенным, вдруг стало зелёным — не бледным, не испуганным, а именно зелёным, как морская вода во время шторма, и он схватился за живот. — Ой, — сказал он, и это «ой» прозвучало так по-детски, так нелепо, так неожиданно, что Элени на секунду забыла, что они ссорятся. — Кажется, мне сейчас... Он не договорил. Он вскочил с кровати с такой резвостью, какой от него никто не ожидал, и пулей вылетел из комнаты, даже не закрыв за собой дверь. Элени услышала, как хлопнула дверь ванной в коридоре, а потом — звук, который не спутаешь ни с чем другим, звук того, как четыре бутылки ракы, выпитые за вечер, наконец-то решили покинуть организм тем же путём, которым попали внутрь. Элени посидела на кровати несколько секунд, прислушиваясь, потом вздохнула, встала и вышла в коридор. Она подошла к двери ванной, постучала и спросила: — Оруч, ты как? Из-за двери донеслось что-то нечленораздельное, похожее на «всё нормально, отойди», но она не отошла. Она прислонилась к стене рядом с дверью и стала ждать. Через несколько минут дверь открылась. Оруч стоял на пороге — бледный, потный, с красными глазами, с мокрыми волосами и испачканной рубашкой. Он выглядел как человек, который только что пережил землетрясение и вышел из-под завалов живым, но невредимым. — Всё хорошо, — сказал он, вытирая рот тыльной стороной ладони, и его голос был хриплым и слабым. — Возвращайся в комнату. Я сейчас умоюсь и приду. — Ты уверен? — спросила Элени, и в её голосе, несмотря на все обиды, прозвучала забота — она не могла её скрыть, как ни старалась. — Может, воды принести? — Уверен, — кивнул он и даже попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и болезненной. — Иди. Я правда в порядке. Ну, настолько, насколько это возможно в моём состоянии. Это из-за ракы. И, наверное, из-за того, что я очень много волновался. — Ты всегда так волнуешься? — спросила она, и в её голосе не было насмешки — только усталость и какая-то странная нежность, от которой у него сердце забилось быстрее. — Только когда боюсь потерять того, кого люблю, — ответил он, опираясь на косяк, потому что ноги держали его ещё хуже, чем полчаса назад. — И когда пью ракы на голодный желудок. Это тоже не помогает. Иди, Элени. Я сейчас приду. Она посмотрела на него — на его бледное лицо, на мокрые волосы, на дрожащие руки — и хотела сказать что-то ещё, но передумала. Она кивнула, развернулась и вернулась в комнату, оставив дверь открытой, чтобы слышать, если он упадёт. Он пришёл через несколько минут — медленно, держась за стены, но пришёл. Упал на кровать, уставился в потолок и тяжело задышал. — Ну что, госпожа доктор, — сказал он, не поворачивая головы, — вы ещё не передумали меня прощать? — Я ещё не решила, — ответила она, садясь на край кровати. Он повернул голову, посмотрел на неё — на её волосы, на её серьёзное лицо, на её руки, которые она снова сложила на коленях, — и вдруг сказал: — Я люблю тебя, греческая девушка, — сказал он, не открывая глаз, и в его голосе была такая нежность, что у неё перехватило дыхание. — Я люблю тебя с того самого дня, как увидел тебя в крови Адиля. Я не знал, кто ты, откуда ты, зачем ты здесь. Я просто понял, что без тебя не могу. И теперь я не могу представить свою жизнь без тебя. Он открыл глаза, сел — на этот раз медленно, осторожно, — и посмотрел на неё. А потом он сделал шаг к ней, и она не отступила, потому что её ноги словно приросли к полу, потому что всё её тело кричало: останься, послушай, дай ему шанс. И вдруг он резко притянул её к себе и поцеловал. Это было не нежно, не робко, не так, как целуют в первый раз, боясь спугнуть. Это был поцелуй отчаяния — как будто он прощался, но надеялся на чудо, как будто вкладывал в него все слова, которые не успел сказать, все извинения, которые не были услышаны, всю любовь, которую она отвергала последние две недели. Элени замерла. Её глаза расширились, руки повисли вдоль тела, и она не знала, что делать — оттолкнуть его, ударить, закричать, — но её тело решило быстрее, чем её разум, и она — всего на секунду, всего на мгновение — ответила на поцелуй. А потом пришла в себя. Она упёрлась руками ему в грудь и оттолкнула с такой силой, что он отшатнулся и чуть не упал, чудом удержавшись на ногах, и в его глазах был страх — не физический, а тот, который хуже любой боли, тот, который появляется, когда понимаешь, что переступил черту, что разрушил то хрупкое, что только начало восстанавливаться. — Ты что себе позволяешь, малакас? — спросила она, и её голос дрожал — не от злости, а от того, что внутри неё всё перевернулось, потому что этот поцелуй был первым в ее жизни и был тем, о чём она мечтала все это время, хотя не признавалась себе в этом. — Прости, пожалуйста, — сказал он, и в его глазах было такое искреннее раскаяние, что она почувствовала себя почти жестокой. — Я не должен был так... точнее, да я мечтал об этом с первой встречи, но прости, я не должен был без твоего разрешения. Просто ты такая красивая, когда злишься, и я не сдержался. — Ты реально малакас, — сказала она, но в её голосе уже не было злости — только усталость и какая-то странная нежность, от которой у него сердце забилось быстрее. — Твой малакас, — ответил он, игриво двигая бровями. Элени молчала долго — так долго, что он уже начал думать, что она сейчас развернётся и уйдёт, и он останется один в этой комнате, с этим запахом её духов и с разбитым сердцем. Но потом она шагнула к ним, наклонилась, схватила его за ворот рубашки и притянула к себе так резко, что он не успел понять, что происходит, а она уже целовала его. На этот раз поцелуй был другим — не отчаянным, не прощальным, а утверждающим. Она села к нему на колени, и в этот момент Оруч слетел с катушек. Он резко обхватил её за талию, боясь, что если отпустит, то она исчезнет, растворится в воздухе, как утренний туман под лучами солнца, и он снова останется один — один со своей виной, со своей болью, со своей любовью, которая никуда не делась, несмотря ни на что. Они целовались долго — или может быть, всего несколько секунд, кто мог сказать в такой момент, когда время теряет смысл, а мир сужается до двух людей, которые наконец-то перестали притворяться, что могут жить друг без друга? А потом Элени отстранилась, упёрлась руками ему в плечи и посмотрела на него сверху вниз, и в её глазах было столько всего — и любовь, и боль, и надежда, и страх, — что он не знал, что из этого важнее. — Целуешься ты конечно неплохо, Оруч Рейс, — сказала она, и её голос был ровным, почти спокойным, хотя внутри неё всё бушевало, как море во время шторма, а сердце колотилось где-то в горле, потому что этот поцелуй разбередил всё, что она пыталась похоронить последние две недели. — Но я ещё не готова тебя прощать. Оруч замер. Его глаза, которые ещё секунду назад были мутными и сонными, вдруг стали острыми, как лезвие, и в них появилось то самое выражение, которое Элени видела у него только в самые напряжённые моменты их знакомства. Он выпрямился и перетащил её с колен, забыв про головокружение и тошноту, и посмотрел на неё так, будто она только что призналась в чём-то ужасном. — То есть это как понимать? — спросил он, и его голос, несмотря на пьяную хрипотцу, стал низким и опасным. — Был кто-то другой? Элени опешила от такого поворота. Она ожидала чего угодно — извинений, обещаний, может быть, даже слёз, — но не этого. Не ревности. Не этого собственнического, почти злого блеска в глазах, от которого у неё внутри всё перевернулось. — Что? — переспросила она, не веря своим ушам. — Кто тебя ещё целовал? — продолжал он, подаваясь вперёд, и его голос становился всё громче, хотя минуту назад он еле ворочал языком. — Их было много? Я первый? Или нет? — Ты сейчас серьёзно? — Элени выпрямилась, скрещивая руки на груди, и почувствовала, как в ней закипает злость — не та, холодная и выверенная, которую она показывала ему последние две недели, а настоящая, живая, почти комичная в своей нелепости. — Мы только что выясняли отношения, Оруч. Только что я чуть не разорвала тебя на части за то, что ты врал мне несколько месяцев. А ты сейчас спрашиваешь меня, сколько у меня было мужчин? — Я спрашиваю, кто тебя целовал, — поправил он, и его упрямство было таким детским, таким нелепым, таким неожиданным в этом контексте, что Элени не знала, смеяться ей или бить его подушкой. — Это разные вещи. — Разные? — она прищурилась. — С каких это пор? — С тех пор, как я понял, что ты — единственная женщина, которую я хочу целовать до конца своих дней, — ответил он, и в его голосе появилась такая серьёзность, что она на секунду потеряла дар речи. — А ты говоришь «неплохо». Как будто есть с чем сравнивать. — Оруч, ты реально пьян, раз несешь такой бред — сказала она, хотя понимала, что это уже не оправдание — он был пьян, но его слова были слишком связными для пьяного бреда, а его взгляд — слишком осознанным для человека, который минуту назад не мог стоять на ногах. — Я достаточно трезв, чтобы понимать, что говорю, — ответил он, и это прозвучало почти как угроза. — И я хочу знать, сколько раз мне придётся доказывать, что я целую лучше всех, если этих «всех» было много. Элени посмотрела на него — на его взъерошенные волосы, на его бледное лицо, на его сжатые челюсти — и вдруг поняла, что он не шутит. Он действительно ревнует. Он сидит на кровати, едва держась на ногах, с зелёным лицом и остатками ракы в крови, и ревнует её к призракам прошлого, которых, по сути, не существовало. — Ты ревнуешь, — сказала она, и это прозвучало не как вопрос — как утверждение, которое она никак не могла осознать. — А ты думала, я буду спокойно слушать, как ты оцениваешь мои поцелуи по десятибалльной шкале, зная, что у тебя есть с чем сравнивать? — его голос дрогнул, и Элени вдруг заметила, что его руки трясутся — не от похмелья, а от напряжения. — Оруч, — она вздохнула, чувствуя, как злость уходит, уступая место чему-то другому — чему-то тёплому, почти нежному, что она пыталась прятать последние две недели, но сейчас это было уже невозможно. — Ты был первым. Он замер. Его лицо, которое ещё секунду назад было напряжённым и злым, вдруг потеряло всё выражение — он смотрел на неё так, будто она сказала ему, что земля круглая, а они всю жизнь думали, что она плоская. — Первым? — переспросил он, и в его голосе появилась такая детская, почти болезненная надежда, что у неё сжалось сердце. — Первым, — подтвердила она, и её голос был мягким, почти шёпотом. — И единственным. Ты был единственным, Оруч. Всегда. И ты это знаешь. — Я не знаю, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я ничего не знаю, Элени. Я знаю только, что люблю тебя. И что схожу с ума, когда ты не разговариваешь со мной. И что готов на всё, чтобы ты меня простила. Но я не знаю, был ли у тебя кто-то до меня. Потому что если был... если кто-то ещё прикасался к тебе... я не знаю, что с этим делать. — Ты ничего с этим не делаешь, — сказала она, и в её голосе появилась усмешка. — Потому что никого не было. Только ты. — Обещаешь? — спросил он, и это «обещаешь» прозвучало так серьёзно, так по-взрослому, что она не смогла сдержать улыбку. — Обещаю, — сказала она и наклонилась, чтобы поцеловать его в лоб — легко, почти невесомо, как целуют детей перед сном. — А теперь ложись и спи. Завтра будет новый день. — А завтра ты меня простишь? — спросил он, уже закрывая глаза. — Не знаю, но я подумаю над этим, — добавила она, и в уголках её губ появилась та самая хитрая, лукавая улыбка, которую он так любил в ней, потому что она означала, что надежда ещё есть, что не всё потеряно, что она не уйдёт, что он может выдохнуть. Он вскочил на ноги — резко, порывисто, так, что она не успела отстраниться, — схватил её в охапку и прижал к себе так сильно, будто хотел, чтобы она стала частью его, чтобы их кости срослись, чтобы никто и никогда не смог их разлучить. — Я сделаю всё, чтобы ты меня простила, — сказал он, и его голос был приглушённым, потому что он уткнулся лицом в её волосы и не хотел отпускать. — Ладно все, — сказала она, отстраняясь, но не вырываясь, потому что его объятия были тёплыми и надёжными, и ей не хотелось их покидать. — Хватит тут цирк устраивать, малакас. Иди спать. — А ты? — спросил он, и в его голосе была такая детская, беззащитная надежда, что она не выдержала и улыбнулась. — Я тоже пойду спать, — ответила она, высвобождаясь из его объятий и отступая на шаг. — Ко мне. В свою комнату. Он посмотрел на неё, и его лицо вытянулось — как у ребёнка, которому сказали, что Дед Мороз не существует, — и Элени чуть не рассмеялась, но сдержалась, потому что если она начнёт смеяться, то он точно поймёт, что она не такая уж и злая, и тогда будет ещё сложнее уйти. — Ладно, — сказал он, послушно ложась на кровать и вытягиваясь во весь рост, как солдатик, который выполняет приказ. — Спокойной ночи, госпожа доктор. — Спокойной ночи, господин доктор, — ответила она и направилась к двери, чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле, потому что оставить его сейчас было невыносимо, но остаться — значит сдаться, а она не была готова сдаваться, не до конца, не после всего, что случило. Она уже взялась за ручку двери, когда его рука — быстрая, несмотря на состояние, — схватила её за запястье и заставила остановиться. — Элени, — сказал он, и его голос был таким тихим, почти неслышным, что она едва разобрала слова. — Побудь со мной немного. Пожалуйста. Я не хочу быть один. Она замерла, не оборачиваясь. В голове боролись два голоса: один говорил, что она должна уйти, потому что если она останется, то он поймёт, что она слабая, что она не может держать обиду, что она любит его, несмотря ни на что; а второй — тихий, усталый, давно подавляемый — шептал, что она устала притворяться, что ей всё равно, что она скучала, что она хочет быть рядом, что она имеет право на эту маленькую слабость. Она повернулась, посмотрела на него и сдалась. — Немного, — сказала она, возвращаясь к кровати и садясь на край, на безопасном расстоянии, но достаточно близко, чтобы он чувствовал её присутствие. — Только немного. И не вздумай говорить, что я мягкосердечная. — Не буду, — он улыбнулся, и в его улыбке было столько благодарности, что ей стало почти стыдно за то, как долго она его мучила. Он не стал ждать второго приглашения — перевернулся на бок, положил голову ей на колени и закрыл глаза, и она почувствовала, как его дыхание становится ровнее, а тело расслабляется, будто он наконец-то обрёл покой после долгих скитаний, будто она была тем самым берегом, к которому он плыл все эти годы. Элени замерла, не зная, что делать с руками, но потом её пальцы сами потянулись к его волосам — светлым, мягким, всё ещё пахнущим морем и ракы, и немного — туалетом, если честно, — и она начала перебирать их, укладывая в разные стороны, гладя, успокаивая, и себя заодно. — Только немного, — повторила она шёпотом, но он уже не слышал — он спал, глубоко и беззаботно, как спят люди, которые наконец-то получили то, о чём молили судьбу последние две недели. Элени смотрела на него и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё несколько часов назад она была уверена, что никогда не простит его, что эта обида будет жить в ней вечно, что она научится жить без него. А сейчас она сидела на краю кровати, гладила его по волосам и понимала, что не может представить своё будущее без этого человека. Она не заметила, как её глаза закрылись, как дыхание выровнялось, как мысли стали тягучими и плавными, как реальность начала смешиваться со сном.