Глава 5

Гезеп затащил Адиля в спальню с таким видом, будто тащил мешок с картошкой после сбора урожая, — не потому, что Адиль был тяжёлым, а потому, что в отличие от картошки он всё ещё пытался двигаться, что-то бормотать и, кажется, даже петь, хотя его голос уже давно напоминал не мелодию, а звук отбивной, которую отбивают молотком для мяса. Гезеп, который сам был на ногах благодаря только природной выносливости и многолетнему опыту выживания в компании этого сумасшедшего, скинул главу Кочари на кровать, как сбрасывают вязанку дров, и выдохнул с таким облегчением, будто только что разгрузил целый грузовик. — Всё, начальник, — сказал он, хотя Адиль уже не слышал, потому что его глаза закрылись в ту же секунду, когда его голова коснулась подушки, а его храп —раскатистый, способный разбудить даже тех, кто спал в соседней деревне, — заполнил всю комнату, будто кто-то включил звук на полную мощность и забыл выключить. Гезеп посмотрел на него, покачал головой, тихо сказал: «О Аллах терпения нам всем», — и вышел, потому что больше он здесь ничего не мог сделать, а сидеть и слушать, как Адиль похрапывает во сне, было выше его сил. Эсме, которая вошла в комнату следом, только вздохнула. Она окинула взглядом комнату — разбросанные вещи, смятое одеяло, ботинки, которые Адиль так и не снял, — и покачала головой с такой нежностью, которую никто никогда не увидел бы на её лице, кроме этого человека, который сейчас лежал в полной беспомощности и даже не знал, что она смотрит на него. Она вышла на кухню и собрала всё необходимое: минеральную воду, чтобы он напился и не мучился с утра от обезвоживания, тазик, который она нашла в чулане, лекарства — от головы, от желудка, от всего сразу, потому что она не знала, что именно ему понадобится, а бегать искать посреди ночи не хотелось. Она задержалась у раковины, глядя на свои руки, и подумала о том, как странно чувствовать себя снова нужной этому человеку после стольких лет, когда она была уверена, что никогда больше не войдёт в его дом, не говоря уже о том, чтобы ухаживать за ним. Вернувшись, она поставила всё на тумбочку рядом с кроватью, и в этот момент Адиль, словно почувствовав её присутствие, заворочался, открыл глаза — мутные, красные, с трудом фокусирующиеся, — и уставился на неё с таким выражением, будто видел привидение. — Эсме? — спросил он, и его голос был хриплым и слабым, как у человека, который только что проснулся после долгой болезни, хотя на самом деле он просто проспал всего несколько минут. — Я здесь, — ответила она, садясь на край кровати и поправляя ему подушку, чтобы ему было удобнее. — Это ты, — сказал он, и в его голосе появилось такое облегчение, будто он боялся, что она исчезла, пока он спал, и теперь не мог поверить, что она всё ещё рядом. — Я, — повторила она, не удержавшись от лёгкой улыбки, потому что он выглядел сейчас как маленький мальчик, который потерялся в супермаркете и наконец нашёл свою маму. Адиль помолчал несколько секунд, собираясь с мыслями, которые разбегались, как тараканы при свете, а потом спросил тем особенным тоном, который появляется у людей только в состоянии крайнего алкогольного опьянения, когда все фильтры отключаются, а на их место приходит абсолютная, безграничная искренность: — Эсме, что мы будем делать? — В каком смысле — что будем делать? — переспросила она, наливая минеральную воду в стакан и протягивая ему, чтобы он хотя бы немного пришёл в себя. Он сделал глоток, поморщился — вода обожгла горло, которое, наверное, уже успело покрыться коркой от всей той ракы, которую он выпил, — и посмотрел на неё снизу вверх, с кровати, с таким видом, будто собирался задать самый важный вопрос в своей жизни. — Как думаешь, из нас получатся хорошие родители? — спросил он, и в его голосе не было шутки — только страх, тот самый, который, наверное, живёт в каждом родителе, независимо от того, сколько их детям лет и сколько раз они уже ошибались и исправляли свои ошибки. Эсме замерла, потому что не ожидала этого вопроса — не сейчас, не после того, как он только что проснулся в пьяном угаре, не после всего, что случилось между ними за последние месяцы. Она смотрела на него — на его растрёпанные волосы, на его красные глаза, на его руки, которые слегка дрожали, — и вдруг поняла, что он боится. Не Шерифа, не войны, не того, что его убьют. Он боится, что не справится с ролью отца, что подведёт Элени, что не сможет дать ей то, что она заслуживает. — Конечно, — сказала она, и её голос был мягким, но твёрдым, потому что она не хотела, чтобы он сомневался. — Конечно, из нас получатся хорошие родители. И тебе не стоит из-за этого волноваться, Адиль. — Не стоит? — переспросил он, и в его голосе появилась горькая усмешка. — Я двадцать лет не знал, что у меня есть дочь. Я не растил её, не видел, как она растёт, не водил её в школу, не учил ездить на велосипеде. Или чем там обычно отцы занимаются. А теперь я должен быть её отцом, и я понятия не имею, как это делается. — Адиль, — она взяла его за руку и сжала её, чувствуя, как его пальцы отвечают на пожатие, как он ищет в ней опору, как он доверяет ей самое сокровенное — свои страхи, свою неуверенность, свою уязвимость, которую он никому никогда не показывал, — Никто не знает, как это делается. Все учатся на ходу. Ты научишься. — А если я сделаю что-то не так? — спросил он, и в его голосе было столько отчаяния, что у неё сжалось сердце. — Тогда ты извинишься, — просто сказала она. — И попробуешь снова. Это всё, что мы можем сделать. Элени тебя любит, она не сможет на тебя обижаться.  Он замолчал, переваривая услышанное, и Эсме видела, как напряжение в его плечах понемногу спадает, как его дыхание становится ровнее, как страх отступает, уступая место чему-то другому — не покою, нет, до покоя было ещё далеко, но хотя бы надежде. Они лежали так несколько минут — он на подушке, она рядом, его голова почти касалась её плеча, — и тишина в комнате была не той, тяжёлой и напряжённой, которая была между ними последние двадцать лет, а другой, новой, почти уютной, как одеяло, в которое можно закутаться холодной зимней ночью. — Эсме, — сказал он, не открывая глаз, — ты меня простила? Она посмотрела на него — на его темные волосы, разметавшиеся по подушке, на его длинные ресницы, которые дрожали, будто он боялся услышать ответ, — и подумала о том, сколько раз она задавала себе этот вопрос за последние месяцы. — Мне не на что обижаться, — ответила она наконец, и это было правдой. — Как это — не на что? — он открыл глаза и посмотрел на неё с недоумением. — Я же набросился на Исо и Оруча, избил их, когда правда вплыла наружу. Ты сама ходила и кричала на меня, что если я не прекращу, то ты никогда меня не простишь.  — Да, конечно я злилась, — признала она, и в её голосе появилась та интонация, которую Адиль знал с тех пор, как они были молодыми и он впервые увидел её на рынке с корзиной помидоров. — Я злилась на тебя за то, что ты не дал им шанса объясниться. За то, что ты сразу начал бить, не слушая. Но это не значит, что я не простила тебя. Я просто... я была расстроена. — Они твои — как ты их называешь? — спросил он, и в его голосе появилась ревность, почти добрая, как у человека, который признаёт, что у его любимой женщины есть другие важные люди, и это нормально. — Блондинистые головы? — Мои блондинистые головы, — кивнула она с улыбкой. — Я вырастила этих парней как своих. Я знаю их с детства, Адиль. Я видела, как они падали и поднимались, как учились, как ошибались, как становились теми, кто они есть. И я знаю, что они не заслужили того, чтобы их избивали за то, что они защищали меня. — Я знаю, — тихо сказал он. — Я знаю, что они не заслужили. Просто... когда я узнал, что они знали... я не смог сдержаться. — Я знаю, — повторила она его слова, и в этом повторении было столько понимания, что он почувствовал, как напряжение, которое держало его всё это время, наконец отпускает. Адиль замолчал, переваривая услышанное, и через некоторое время сказал, глядя в потолок, но обращаясь к ней: — Ты знаешь, в этих парнях Фуртуна есть какой-то шарм. Я не знаю, чем они вас так кормят, но иначе не объяснить, почему все мои девочки тают рядом с ними. — Не кормят, — усмехнулась Эсме. — У них просто есть харизма. И они умеют быть... настойчивыми. — Настойчивыми? — Адиль повернул голову и посмотрел на неё с таким видом, будто она сказала что-то неприличное, будто слово «настойчивость» в его лексиконе означало что-то среднее между «домогательством» и «преступлением против рода». — Это ты называешь настойчивостью, когда они врываются в чужой дом, пьют чужую ракы и целуют чужих дочерей? — Во-первых, никто никуда не врывался, — Эсме говорила спокойно. — Ты сам их притащил туда. Вернее, не притащил, а они сами пришли, но ты не выгнал. А если бы ты был против, то выгнал бы. Но не выгнал. Значит, не так уж ты и против. — Я был против, — попытался возразить Адиль, но его голос звучал неубедительно даже для него самого. — Ты был против, — согласилась она с лёгкой усмешкой, которая говорила: «Конечно, дорогой, ты был против, как же иначе». — Но ты не выгнал. Так что не надо делать из них злодеев, которые ворвались в твой дом с топорами наперевес. Они пришли поговорить. Как цивилизованные люди. — Цивилизованные люди не пьют ракы в три горла посреди ночи в беседке, — буркнул Адиль, но в его голосе уже не было злости — только усталость и какая-то странная, почти добрая ворчливость, как у деда, который ругает внуков за то, что те не надели шапки, хотя сам в молодости ходил без шапки в любой мороз. — Это ты сейчас про себя говоришь? — спросила Эсме, и Адиль замолчал, потому что она попала в точку. — И вообще, с чего ты взял, что они целуются? Сам видел что ли? Эсме посмотрела на него долгим, внимательным взглядом, и в её глазах мелькнуло что-то такое, что Адиль не смог бы прочитать, даже если бы был трезв, — а он был очень далёк от трезвости. Она подумала о том, что видела, как Оруч и Элени смотрят друг на друга, когда думают, что никто не видит — те взгляды, которые невозможно подделать, те улыбки, которые появляются сами собой, те прикосновения, которые кажутся случайными, но на самом деле давно перестали быть случайными. И она была точно уверена, что они целуются. Она видела, как Элени светится, когда Оруч входит в комнату, как её голос становится мягче, когда она говорит с ним, как она находит любой повод, чтобы быть рядом. И она видела, как Оруч смотрит на её дочь — с такой нежностью, с такой благодарностью, с таким обожанием, что у самой Эсме каждый раз сердце сжималось от того, что её дочь наконец-то нашла того, кто будет смотреть на неё так всегда, а не только в первые месяцы отношений. Но говорить об этом Адилю сейчас — всё равно что объяснять квантовую физику годовалому ребёнку. Он не был готов. Он вообще никогда не был готов к разговорам о том, что его дочь и сестра выросли и теперь их целуют какие-то... какие-то... Фуртуна. И пусть это будут лучшие Фуртуна из всех возможных, пусть они стали почти родными, — для Адиля они всё равно оставались «этими парнями Фуртуна», которые покушаются на самое святое. — Ладно, не видел, — сдался он,— Но все равно они меня раздражают.  — Твоя дочь уже не ребёнок, Адиль, — мягко, но твёрдо сказала Эсме,— И она сама решит, кого целовать и с кем строить отношения. Не тебе запрещать, не тебе выбирать. — Но я её отец, — начал он, но она не дала ему закончить, потому что слышала этот аргумент сотни раз и знала, что спорить с ним в таком состоянии бесполезно — он упрямый, он не отступит, он будет стоять на своём до последнего, даже если будет прав только наполовину. — А Фадиме уж тем более, — добавила она, и в её голосе появилась та самая нотка, которую Адиль не мог игнорировать — нотка женщины, которая говорит «дело закрыто, и даже не пытайся». — Она замужняя дама, что ей ещё делать, если не целовать своего мужа? — Своего мужа — это другое, — буркнул Адиль, но в его голосе уже не было той уверенности, с которой он начинал этот разговор. — Свой муж — это законно. С этим я уже успел смирится. А эти... эти... Хотя подожди. Ты хочешь сказать, что Элени уже кого-то целует? Ты что-то знаешь?— Адиль приподнялся на локтях, и его лицо стало таким серьёзным, будто она только что сообщила ему о конце света. — Я хочу сказать, что меньше надо пить, — ответила Эсме, ловко уходя от ответа и возвращая его на место — на подушку, где ему и положено быть в его состоянии. Она уже порядком устала от его пьяных идей. Было ощущение, что они мусолят одну и ту же тему по миллионному разу— Тогда и не будешь потом мучиться и задавать глупые вопросы. — Это не глупые вопросы, — возразил он, но послушно опустил голову обратно на подушку, потому что сил спорить у него уже не было, да и она была права — пить меньше действительно стоило, если каждое застолье заканчивалось такими философскими дискуссиями. — Это вопросы отца, который беспокоится о своей дочери. — Беспокоиться можно и на трезвую голову, — сказала она, — А сейчас засыпай. Прошло ещё несколько минут, прежде чем он заговорил снова, и на этот раз его голос был серьёзным, почти торжественным. — Эсме, я не хочу, чтобы Исо и Фадиме разводились, — сказал он, и в его голосе была такая искренность, что она невольно замерла. — Я уже успел полюбить этого тупоголового. Он... он как-то влез в нашу жизнь и стал частью её. Я принял его как родного. — Правда? — спросла она, и в её голосе прозвучало удивление, потому что она помнила, как Адиль метался по комнате, когда узнал о тайне, как кричал, как требовал, чтобы Фадиме немедленно подала на развод. — Конечно, — кивнул он. — Где мне ещё найти такого зятя? Ты его видела вообще? Другой бы сбежал после первой же ссоры. А этот... этот держится. Несмотря ни на что. Сколько раз я его уже избивал? И я... я надеюсь, что Фадиме его простит. Потому что если нет... я не выдержу ещё одной свадьбы своей сестры. Пусть Всевышний пожалеет меня. Я еще должен как-то пережить свадьбу дочери. И уж тем более мне не хочется искать нового зятя. Этот меня вполне устраивает. Но ты только ему это не говори! У этого парня и так эго раздуто. Если узнает, то не отвяжется от меня. Эсме улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что Адиль, который смотрел на неё, почувствовал, как его сердце забилось быстрее, хотя он думал, что сердцебиение зависит от алкоголя, а не от женщин. — Ты очень расстроился, когда узнал, что Исо тоже знал? — спросила она, хотя уже знала ответ. — Я был в бешенстве, — честно признался он, и в его голосе прозвучала горечь. — Я был уверен, что он не знает. Я думал... я думал, что он — единственный, кто не предал меня. А оказалось, что он знал с самого начала. — Он не предал тебя, Адиль, — тихо сказала Эсме. — Он защищал меня. Так же, как ты защищал бы свою семью, если бы оказался на его месте. Адиль замолчал, и она не стала его торопить. Она просто лежала рядом, гладила его по голове, перебирала его волосы, чувствуя, как он постепенно расслабляется, как его дыхание становится глубже, как напряжение покидает его тело. — Эсме, — сказал он, и его голос был тихим, почти сонным, — ты любишь меня? — Конечно, люблю, — ответила она, не колеблясь ни секунды. — Даже спустя двадцать лет. — Даже после всего, что я сделал? — спросил он, и в его голосе была такая неуверенность, что она чуть не заплакала. — Даже после всего, что ты сделал, — подтвердила она. — И после всего, что сделала я. Мы оба ошибались, Адиль. Мы оба делали больно друг другу. Но мы всё ещё здесь. Мы всё ещё вместе. — Мы семья? — спросил он, и это прозвучало так, будто он боялся, что она скажет «нет», и тогда весь его мир рухнет. — Мы семья, — сказала она. — Нам понадобилось время, чтобы снова стать ею. Но теперь мы семья. И я никуда не уйду, Адиль. Я буду стараться. Каждый день. Сколько понадобится. Адиль приподнялся на локтях, посмотрел на неё — на её лицо, освещённое лунным светом, который пробивался сквозь шторы, на её глаза, которые блестели в темноте, — и вдруг сказал: — Эсме, знаешь, что мне сегодня Оруч сказал? — Что? — спросила она, чувствуя, как её сердце пропустило удар, потому что она не знала, чего ожидать. — Сказал, что заберёт Элени и уедет далеко от всех, — Адиль нахмурился, и в его голосе появилась та самая отцовская ревность, которую Эсме знала по тому, как он смотрел на любого мужчину, который приближался к Фадиме. — Я ему сказал, что только через мой труп он заберёт мою дочь. И вообще, ближайшие лет десять я не собираюсь её никому отдавать. И никогда не отдам. Вообще никогда. — Адиль, он шутил, — сказала Эсме, не сдерживая улыбки. — Оруч — он такой. Он говорит то, что думает, но в этом нет угрозы. Он не отвезёт её никуда, не спросив у тебя разрешения. — А если спросит? — не унимался Адиль. — А если она сама захочет уехать? Что я буду делать? Я же не дикий медведь, чтобы запрещать ей. — Ты не дикий медведь, — согласилась Эсме. — Ты — её отец. И она это знает. Если она захочет уехать в Гарвард или куда-то ещё, ты не будешь ей запрещать. Ты будешь волноваться, переживать, звонить ей каждый день, но ты не будешь запрещать. Потому что ты — Адиль Кочари, и ты всегда хочешь для своих детей лучшего. — А если он попытается её увезти? — спросил он, и в его голосе появилась такая детская, беззащитная надежда, что она не выдержала и рассмеялась. — Тогда он сначала должен будет пройти через меня, — сказала она, и в её голосе была такая уверенность, что Адиль на секунду забыл, о чём они говорили. — Через тебя? — переспросил он. — Через меня, — кивнула она. — Я тоже не собираюсь никому отдавать свою дочь. И если Оруч думает, что он может просто так её увезти, он ошибается. Адиль посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом, а потом вдруг улыбнулся — той самой улыбкой, которую Эсме не видела двадцать лет, той самой, которая заставила её влюбиться в него на рынке с помидорами.  — Эсме, — сказал он, и в его голосе появилась такая серьёзность, что она замерла. — Что? — спросила она, чувствуя, как её сердце начинает биться быстрее, хотя она не понимала почему. — Я хочу тебя кое о чём спросить, — он приподнялся на локтях, и она увидела, как его глаза блестят в темноте — не от алкоголя, а от чего-то другого, от того, что она боялась назвать даже в мыслях. — Спрашивай, — сказала она, и её голос дрогнул, потому что она догадывалась, что он скажет, но не верила, что это происходит на самом деле, не сейчас, не после всего. Адиль взял её за руку — ту самую, которой она гладила его по голове, — и посмотрел на неё так, как смотрел двадцать лет назад, когда они были молодыми и весь мир был у их ног. — Эсме, — сказал он, и его голос был хриплым, но твёрдым, — ты выйдешь за меня замуж? В комнате повисла тишина — такая густая, что можно было резать ножом. Эсме смотрела на него широко раскрытыми глазами, не веря тому, что слышит. Это не было похоже на те нелепые пьяные признания, которые она слышала от него раньше. Это было что-то другое — настоящее, серьёзное, выстраданное. — Подожди, ты мне сейчас по пьяне делаешь предложение? — спросила она, и её голос звучал неуверенно, потому что в его глазах не было той мутной пелены, которая бывает у сильно выпивших людей. — Я пьян, — согласился он, не отводя взгляда, и его рука, которая всё ещё сжимала её пальцы, нисколько не дрожала, хотя минуту назад он едва стоял на ногах. — Но я не настолько пьян, чтобы не знать, что говорю. Я хочу жениться на тебе, Эсме. Снова. Я хотел этого двадцать лет назад. Я хочу этого сейчас. Ответь мне. Эсме смотрела на него широко раскрытыми глазами, не веря тому, что слышит, не веря, что этот момент наконец наступил, потому что слишком долго она жила с мыслью, что никогда больше не услышит этих слов от него. Она представляла этот разговор сотни раз. Но она никогда не думала, что это случится вот так — посреди ночи, после того как он выпил несколько бутылок ракы, с красными глазами и заплетающимся языком, лёжа на кровати в своей спальне, куда его притащил Гезеп, потому что сам он уже не мог идти. — Ты серьёзно? — спросила она, и её голос дрогнул, потому что она боялась поверить, боялась, что завтра он проснётся и ничего не вспомнит, и ей снова придётся притворяться, что ничего не было. — Я никогда не был серьёзнее, — ответил он, и в его голосе была такая уверенность, что она почувствовала, как её сердце, которое она так долго берегла, наконец-то начинает оттаивать. — Я ждал двадцать лет, Эсме. Я не хочу ждать больше ни дня. — Адиль, — она покачала головой, и слёзы, которые она сдерживала, наконец потекли по её щекам — не от грусти, а от счастья, от того, что он здесь, что он с ней, что он говорит эти слова, которых она ждала так долго. — Ты сейчас говоришь это под влиянием момента. Ты устал, ты выпил, ты... — Я выпил достаточно, чтобы сказать правду, — перебил он, и его голос стал твёрже, чем она когда-либо слышала за последние месяцы. — И достаточно мало, чтобы помнить каждое слово. Эсме смотрела на него долгим, внимательным взглядом, и в этом взгляде было столько всего — и любовь, и боль, и надежда, и страх, и что-то ещё, чему он не мог подобрать названия, но что заставляло его сердце биться чаще, а дыхание перехватывать. — Ты уверен? — спросила она, и её голос был тихим, почти шёпотом, как будто она боялась спугнуть этот момент, который мог больше никогда не повториться. — Абсолютно, — ответил он, и это слово прозвучало как клятва, как обещание, как приговор, который он вынес себе сам и от которого не собирался отказываться. — Я никогда не был ни в чём так уверен, Эсме. Никогда. Она молчала долго — так долго, что он уже начал думать, что она сейчас встанет и уйдёт, и он останется один в этой комнате, с этим запахом её духов и с разбитым сердцем, — но потом она шагнула к нему, наклонилась и поцеловала его в лоб — легко, почти невесомо, как целуют детей перед сном. — Да, — сказала она, и это слово вырвалось из неё раньше, чем она успела подумать. — Да, я выйду за тебя. Адиль смотрел на неё несколько секунд, а потом улыбнулся — той самой улыбкой, которую она не видела двадцать лет, той самой, которая заставила её влюбиться в него на рынке с помидорами.  А потом он очень сильно обнял её — так сильно, будто боялся, что если ослабит хватку, то она исчезнет, растворится в воздухе, как утренний туман под лучами солнца, и он снова останется один, с пустотой внутри и с воспоминаниями, которые не давали спать по ночам. Он прижал её к себе, уткнулся лицом в её волосы, и она почувствовала, как его плечи дрожат, от того, что он не мог сдержать те чувства, которые копились в нём двадцать лет, которые он прятал за маской суровости и безразличия, которые он не позволял себе выразить, потому что боялся, что если начнёт, то уже не сможет остановиться. — Я люблю тебя, — сказал он, и это прозвучало не как признание — как констатация факта, как то, что он знал всегда, просто не мог сказать. — Я знаю, — ответила она, и он снова лёг на подушку, притянул её к себе и закрыл глаза. — Завтра мы начнём готовиться к свадьбе, — сказал он, уже засыпая. — Но сначала я просплюсь. — Конечно, сначала ты проспишься, — прошептала она, обнимая его, чувствуя, как его дыхание становится ровным и спокойным, как он расслабляется в её объятиях, как уходит напряжение, которое держало его всё это время. Эсме смотрела на него и думала о том, как странно устроена жизнь. Двадцать лет назад она думала, что потеряла его навсегда. А теперь он лежал рядом, держал её за руку и спрашивал, любит ли она его. И она знала, что ответ — да. Всегда да. Несмотря ни на что. Несмотря на годы разлуки, на боль, на обиды.