Глава 6

Фадиме проснулась первой, наверное потому, что её организм, привыкший за последние две недели просыпаться в одиночестве и смотреть на пустую половину кровати, решил, что сегодняшний день не должен быть исключением, хотя на самом деле сегодня всё было иначе. Она открыла глаза, и первое, что она увидела, была не белая стена напротив и не потолок с едва заметной трещиной, а светлые волосы, разметавшиеся по подушке, и лицо, которое она успела изучить до мельчайших деталей за несколько месяцев их странного, запутанного брака — лицо, которое она видела во сне каждую ночь последние две недели, хотя делала вид, что ей всё равно. Исо спал. Он лежал на спине, раскинув руки в стороны, и выглядел таким беззащитным, таким спокойным, таким непохожим на того вечно улыбающегося, подкалывающего, ни во что не ставящего мир Фуртуну, которого все знали. Его ресницы — длинные, светлые, почти незаметные на бледной коже — слегка дрожали, будто он видел какой-то важный сон, и Фадиме вдруг поймала себя на мысли, что ей хочется знать, что именно ему снится, хочется быть частью этого сна, хочется, чтобы он просыпался и первым делом видел её. Она смотрела на него несколько минут — или, может быть, вечность, кто мог сказать в такие моменты, когда время теряет смысл, а мир сужается до одного человека, лежащего рядом, — и думала о том, как они дошли до этой точки. Через ложь, через боль, через её слёзы, через всё то, что они пережили вместе и порознь. И теперь он лежал здесь, в её постели — в их постели, — и она не хотела, чтобы этот момент заканчивался. Через несколько минут, которые показались ей вечностью, Исо начал потихоньку просыпаться — сначала он просто заворочался, потом нахмурился, потом открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок с таким выражением, будто пытался вспомнить, кто он, где он и как он вообще сюда попал. Он повернул голову и увидел, что на его груди лежит Фадиме — её чёрные волосы рассыпались по его плечу, её рука покоилась на его животе, и она смотрела на него с таким выражением, в котором смешивались насмешка, нежность и какое-то странное, почти нежное торжество. В полном непонимании от того, что его организм, кажется, решил устроить ему самую жестокую шутку в жизни, он резко сел — и тут же пожалел об этом, потому что его голова, видимо, решила, что резкие движения — это плохая идея, и ответила ему такой волной боли, какой он не испытывал даже после самых тяжёлых дней. Он схватился за виски, застонал и начал качать головой, пытаясь хоть как-то облегчить это состояние, но это только усугубило ситуацию, потому что каждое движение отдавалось пульсирующей болью где-то в районе затылка. — Это вообще было лишнее, — пробормотал он, и его голос был хриплым и слабым, как у человека, который не пил воду уже несколько дней, хотя на самом деле прошло всего несколько часов. Фадиме смотрела на него скептическим взглядом — тем самым взглядом, который она использовала всякий раз, когда он делал что-то особенно глупое, — и в её глазах читалось такое вселенское «я же говорила», что он почувствовал себя нашкодившим мальчишкой. — Ну что, костлявый, как ощущения после вчерашнего? — спросила она, и в её голосе прозвучала та самая колючая нотка, которую он знал с пятого класса, но которая сейчас, почему-то, не раздражала, а грела. Он посмотрел на неё с недоверием, как смотрят на человека, который только что сказал, что земля круглая, а солнце вращается вокруг неё, хотя все интуитивные ощущения говорят об обратном. — Я вообще ничего не помню, — честно признался он, и это было правдой — последнее, что осталось в его памяти, это беседка, Адиль, который снова звонил Эсме, и какой-то бесконечный, тягучий разговор, который, наверное, длился несколько часов, но о котором он не мог вспомнить ни одной детали. — Блин, что вчера произошло?  Фадиме улыбнулась — той самой улыбкой, которую он видел всего несколько раз за всё время их знакомства, той самой, которая появлялась только тогда, когда она была по-настоящему счастлива, и он почувствовал, как его сердце, которое, казалось, было готово выпрыгнуть из груди от боли, забилось ещё быстрее, но уже по другой причине. — Ну, началось всё с того, что Адиль позвонил Эсме по видеосвязи, — сказала Фадиме, и её голос был спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась такая усмешка, что он понял — сейчас начнётся что-то интересное, и лучше бы ему было морально подготовиться, потому что это явно был не тот разговор, который он хотел бы вести с похмелья. — Он начал петь. Очень душевно, громко и фальшиво. — Адиль пел? — переспросил он, и в его голосе появилась такая надежда, будто если Адиль пел, то всё остальное уже не имело значения, потому что глава Кочари, распевающий шансон на берегу моря, — это было гораздо страшнее всего, что мог сделать он сам. — Адиль пел, — подтвердила она, и её улыбка стала шире. — Потом он повернул камеру, и мы увидели вас с Оручем. Вы сидели, обнявшись, и махали нам руками. Ты ещё начал показывать сердечки в камеру. Пальцами. Очень старательно. — Я не мог этого делать, — попытался возразить он, но его голос звучал всё тише, потому что он уже не был уверен ни в чём, а в душе зародилось страшное подозрение, что это была чистая правда. — Можешь не верить, — пожала она плечами с таким видом, будто речь шла о погоде или о том, что на завтрак подадут яичницу, и от этого его желание провалиться сквозь землю стало только сильнее. — Ты крикнул: «Невестка Эсме, мы вас любим!» — и вы оба послали воздушные поцелуи. Очень синхронно, как-будто репетировали. Исо закрыл лицо руками и издал такой звук, который можно было описать только как смесь стона, вздоха и попытки провалиться сквозь землю, и Фадиме не сдержалась — рассмеялась, легко и свободно, и этот смех был громче любых признаний, потому что он означал, что она простила его, что обида ушла, что они снова могут быть просто Исо и Фадиме, а не враждующие стороны и не жертвы обстоятельств. — А потом мы приехали вас забирать, — продолжила она, когда смех утих. — Вы вообще не соображали. Адиль стоял посреди поляны и орал песни, ты сидел на земле, прислонившись к столбу беседки, а Оруч спал на лавочке. — Я не спал на земле, — попытался возразить он, но его голос прозвучал неуверенно, потому что он не помнил, где именно сидел, и, честно говоря, боялся узнать правду. — Сидел, — поправила она. — На земле. Даже когда мы подъехали, ты не встал. — Я наверное не мог встать, — признался он, и это было, наверное, самое честное, что он сказал за всё это утро. — Это было заметно, — усмехнулась она. — Господи, какой позор. Это самое ужасное, что ты могла мне рассказать, — сказал он, и она не поняла, шутит он или говорит серьёзно. — Подожди, самое страшное впереди, — пообещала она, и её улыбка стала загадочной. — Когда мы попытались запихнуть вас в машину, ты отказался садиться, пока я тебя не прощу. — Пожалуйста, остановись, — простонал он, и его голос был полон ужаса, потому что он начинал догадываться, что это была не шутка. — Ты был очень требовательным, — подтвердила она. — Очень настойчивым. Ты говорил, что не сядешь в машину, пока я не скажу, что ты прощён. Адиль орал, чтобы мы отстали от его девочек. Оруч проснулся и сказал, что тоже не уедет, пока Элени его не простит. — И? — спросил он, уже боясь ответа. — Вы в итоге успокоились и уселись, — она пожала плечами. — Это часть истории. Я ещё забыла сказать, что до этого, рядом с беседкой, Адиля вырвало прямо под ноги. И тебя тоже, только в кусты. Вы оба бормотали что-то про то, что это из-за ракы, а не из-за нас. — Ну в мою защиту могу сказать только одно, — он поднял указательный палец с видом человека, который сейчас откроет великую истину. — Я хотя бы догадался отползти в сторону. Адиль — нет. Он убрал руки от лица и посмотрел на неё — в её чёрные глаза, которые блестели в свете утра, в её улыбку, которая была такой тёплой, такой живой, такой непохожей на ту холодную маску, которую она носила последние две недели, — и вдруг, как вспышка, перед его глазами пронеслась картина: он стоит посреди комнаты, шатаясь, и говорит ей что-то очень важное, а она смотрит на него и слушает. А потом они целуются — долго, отчаянно, так, как целуются, когда боятся, что это в последний раз. — Я поцеловал тебя, — сказал он, открывая глаза, и в его голосе было такое изумление, будто он только что совершил великое открытие, которое перевернуло его представление о мире. — Я поцеловал тебя, и ты... ты сказала... — Я сказала, что подумаю над твоим прощением, — закончила она, и её щёки, которые ещё минуту назад были бледными, вдруг покрылись румянцем — таким ярким, что было заметно даже при свете утра. — Ты сказала «подумаю», — повторил он, и его лицо озарилось такой радостью, такой надеждой, что она почувствовала, как её сердце пропустило удар. — Ты не сказала «нет». Ты сказала «подумаю». — Ей притормози, костлявый, — сказала она, но в её голосе не было той колючей нотки, которая была утром, — только тепло, от которого у него сердце забилось быстрее, потому что она смотрела на него так, будто он был самым дорогим человеком в её жизни, и он знал, что это правда. Исо сел на кровати, придвинулся к ней ближе — так близко, что мог чувствовать тепло её тела, — и его рука сама потянулась к её волосам, пальцы осторожно накрутили прядь, мягкую и шелковистую, пахнущую чем-то родным, что он не мог описать словами, но что заставляло его сердце биться ровнее. — Моя дорогая жена, — сказал он, и в его голосе появилась та самая хрипотца, которая сводила её с ума, та самая, которая появлялась только тогда, когда он был по-настоящему серьёзен и не прятал свои чувства за дурацкими шутками и пижонскими улыбками. — Если моя память мне не изменяет, ты кажется, меня практически простила? — Нет-нет, Фуртунчик, — она покачала головой, но её улыбка говорила обратное, и он видел, как в её глазах танцуют смешинки, которые она не могла спрятать, даже если очень старалась. — Я сказала, что подумаю над этим. Это ещё не значит, что я тебя прощу. Мне нужно время, чтобы принять решение. Взвесить все за и против. Проанализировать ситуацию. — Сколько тебе времени надо? — спросил он, и его голос был таким вкрадчивым, таким заговорщическим, как будто они играли в какую-то игру, где правила знали только они двое, и от этого ей стало тепло и немного щекотно внутри. — Много, — ответила она категорически, но её голос дрогнул, потому что он был так близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах, и это сбивало её с мысли, мешало сосредоточиться, заставляло забывать, зачем она вообще решила его мучить. — Да ладно? — он приблизился ещё на сантиметр, и его глаза блестели в свете утра, и она видела в них своё отражение — растрёпанную, с красными щеками, но счастливую, такую счастливую, какой она не была уже очень давно. — Может, мне надо как-то помочь моей красивой женушке быстрее принять решение? Может, есть какой-то способ ускорить этот процесс? Он уже почти коснулся её губ, когда она хотела что-то сказать — может быть, что он нахал, может быть, что он не имеет права так себя вести, может быть, что она ещё не приняла решение, — но он не дал ей договорить. Он наклонился и поцеловал её — жарко, горячо, требовательно, так, как целуют, когда боятся, что больше никогда не представится такой возможности. Фадиме ответила мгновенно — без раздумий, без сомнений, без этой вечной игры в кошки-мышки, которая была их единственным способом общения последние несколько месяцев. Она обхватила его за шею и притянула ближе, и он, не ожидая такой страсти, потерял равновесие и повалил её на кровать, впечатывая в матрас своим телом, и это было именно то, что ей было нужно — чувствовать его вес, его тепло, его желание, которое, казалось, не угасло за эти две недели, а только усилилось, разгорелось, превратилось в пожар, который мог потушить только он. — Можно..? — спросил он, отрываясь от её губ на секунду, и его голос был хриплым и низким, и она чувствовала его дыхание на своей щеке, и это сводило её с ума. — Если ты сейчас остановишься, я тебя убью, — выдохнула она ему в губы. — Так что выбирай. Поцелуй стал глубже, отчаяннее, и его руки, которые до этого лежали на её талии, начали путешествие по её телу — медленно, но уверенно, как будто он запоминал каждый изгиб, каждую линию, каждую точку, которая заставляла её дышать чаще. Он гладил её спину, её плечи, её бёдра, и она чувствовала, как её тело отвечает на каждое его прикосновение, как оно просыпается после долгой спячки, как оно хочет его, как оно скучало по нему. Его губы спустились на её шею, и она почувствовала, как по её телу пробежала дрожь — не от холода, а от предвкушения, от того, что она знала, что будет дальше, и хотела этого больше всего на свете. Он целовал её ключицы, её плечи, её грудь через тонкую ткань пижамы, и она выгибалась под ним, как кошка, которая хочет, чтобы её гладили, и не может насытиться. — Исо, — прошептала она, и её голос был умоляющим, почти жалобным, потому что она не могла больше ждать, не могла терпеть эту сладкую пытку, которая длилась целую вечность. — Пожалуйста. Он поднял голову от её шеи и посмотрел ей в глаза — в эти чёрные, глубокие, полные желания глаза, которые он любил больше всего на свете. — Нравится? — спросил он, и в его голосе появилась та самая самоуверенная нотка, которая раньше бесила её, а сейчас заставляла внутренности сжиматься в тугой узел. — Заткнись, — ответила она, и он не обиделся — он привык, что она так говорит, когда хочет его, а не когда злится. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которая заставляла её сердце биться чаще, и в этой улыбке было столько всего — и радость, и облегчение, и предвкушение, и какая-то почти детская благодарность за то, что она здесь, что она не ушла, что она позволяет ему быть рядом, несмотря на все те глупости, которые он натворил за последние дни. — Я адски скучал по твоему запаху, — прошептал он, и его голос был таким хриплым, таким низким, что она почувствовала, как мурашки побежали по спине, спускаясь всё ниже, к животу, к бёдрам, к тому месту, которое уже начинало пульсировать в ожидании его прикосновений. Его рука, ещё минуту назад лежавшая на её талии, скользнула под её пижаму, пальцы — прохладные, чуть шершавые — коснулись её горячей кожи, и она выдохнула — так, как выдыхают, когда наконец-то получают то, о чём молили, когда напряжение, которое держало тебя две недели, начинает потихоньку отпускать, уступая место чему-то новому, жаркому, почти невыносимому в своей сладости. — Какая же ты горячая, — сказал он, проводя ладонью по её животу, вверх, к рёбрам, к груди, и его голос дрожал — не от страха, а от того, что он сам не мог поверить, что это происходит на самом деле. — Ты всегда такая? — Ты всегда такой болтливый? — выдохнула она в ответ, но в её голосе не было раздражения — только смех, тихий, счастливый, почти пьяный без всякого алкоголя. — Только когда хочу тебя, — ответил он, и это прозвучало так откровенно, так честно, что у неё перехватило дыхание. — А хочу я тебя всегда. Ты не представляешь, как тяжело было сидеть рядом с тобой за одним столом, пить чай, обсуждать фабрику и делать вид, что я не схожу с ума от желания просто прикоснуться к тебе. — Блин если ты сейчас ещё что-то скажешь, — она провела большим пальцем по его нижней губе, — я уйду. Правда. Не испытывай моё терпение. Он обхватил её грудь — осторожно, бережно, как будто она была сделана из самого тонкого стекла, которое могло разбиться от одного неловкого движения, — и она почувствовала, как его пальцы слегка сжимаются, как большой палец проводит по соску, дразня, заставляя её выгибаться навстречу. Он приподнял её майку — медленно, почти благоговейно, открывая взгляду сначала её живот, потом рёбра, потом грудь, — и она не стеснялась, не отворачивалась, потому что в его глазах не было ничего, кроме восхищения и желания. Она сама помогла ему стянуть ткань через голову, отбросила её куда-то в сторону и даже не услышала, куда она упала — все её чувства были сосредоточены на нём, на его руках, на его губах, которые уже опускались к её ключицам, оставляя на коже влажную дорожку поцелуев. Он опустил чашки бюстгальтера, и её грудь освободилась от тесной ткани — он замер на секунду, глядя на неё так, будто видел впервые, будто она была каким-то чудом, которое нельзя трогать без благоговения. А потом его губы припали к её соску — сначала осторожно, почти невесомо, как будто он пробовал, как будто боялся сделать ей больно, но она выдохнула громче, прижала его голову ближе, и он понял — можно сильнее. Он начал посасывать, играть языком, втягивать и отпускать, и она чувствовала, как внутри неё разрастается тепло, глубокое, идущее из самого центра, как будто кто-то разжигал там костёр и подкидывал дрова одно за другим. Её руки, дрожащие от удовольствия, запутались в его волосах, пальцы сжимались и разжимались, не зная, куда себя деть, — то тянули его ближе, то гладили, то царапали кожу головы, и он отвечал на это тихим, почти звериным рычанием, которое отдавалось вибрацией прямо у неё на груди. Её руки, дрожащие от нетерпения, потянули его голову вниз, туда, где она хотела чувствовать его больше всего, и он, сообразив, что именно она хочет, не заставил себя ждать. Он резко спустил с неё штаны и трусики, посмотрел ей прямо в глаза — в эти чёрные, блестящие от возбуждения глаза, — и припал губами к её клитору. Фадиме застонала — тихо, почти неслышно, потому что она не хотела, чтобы кто-то в доме услышал их, но это было выше её сил, выше её контроля, выше всего, что она умела сдерживать. Он делал с ней что-то невероятное — его язык двигался так, как будто он знал её тело лучше, чем она сама, находил каждую точку, которая заставляла её выгибаться, сжимать простыни, кусать губы до крови, лишь бы не закричать; он то ускорялся, то замедлялся, то надавливал, то едва касался, и эта смена ритма сводила её с ума, заставляла забыть, где она, кто она и как её зовут. Она чувствовала, как внутри неё всё сжимается и пульсирует, — всё это превращалось в одно огромное, невыносимое, прекрасное пламя, которое вот-вот должно было вырваться наружу. Её пальцы вцепились в его волосы, прижимая ближе, но он и так был достаточно близко — слишком близко и одновременно недостаточно, потому что она хотела больше, хотела чувствовать его везде, хотела, чтобы он не останавливался никогда. — Какая ты хорошая девочка, — прошептал он, и его голос был хриплым и низким, и она чувствовала каждое слово на своей коже, как поцелуй. — Какая ты сладкая. Я скучал по этому вкусу. Он продолжал ласкать её языком, подключая руки, поглаживая её бёдра, её живот, её грудь, и она чувствовала, как внутри неё всё сжимается, как оргазм нарастает, как она вот-вот взорвётся. — Исо, — прошептала она, и её голос был умоляющим, почти жалобным, потому что она была на грани, и ей нужно было, чтобы он не останавливался, чтобы он продолжал, чтобы он довёл её до конца. — Исо, пожалуйста, не останавливайся. — Как прикажет моя жена, так и будет,— ответил он, и его голос был полон решимости, и она поверила ему, потому что он никогда не обманывал её в таких вещах. Он усилил нажим, ускорил движения, и через несколько секунд она кончила — с криком, который замер в кулаке, потому что она боялась разбудить весь дом, но который, наверное, всё равно был слышен, потому что сдержать его было невозможно. Её тело выгнулось, её пальцы вцепились в его волосы, и она чувствовала, как внутри неё разливается тепло, как напряжение, наконец отпускает, оставляя после себя только пустоту и желание продолжения. Он не остановился — он продолжал вылизывать её, собирая каждый остаток её удовольствия, и она чувствовала, как её тело содрогается от каждого его прикосновения, как оно просит ещё, как оно хочет, чтобы он не останавливался никогда. Потом он поднял голову, и его лицо было мокрым, и он улыбался — той самой самодовольной улыбкой, которая раньше бесила её, а теперь казалась самой прекрасной в мире, потому что она была счастливой, и он был счастливым, и они были вместе. — Как у тебя дела, женушка? — спросил он, и в его голосе было столько нежности, что она забыла, зачем хотела возмущаться, и просто смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. — Ты... — начала она, но не успела закончить, потому что в этот момент в дверь громко постучали, и голос Эсме — бодрый, весёлый, невозмутимый — раздался из коридора, разрушая их маленький мир, который они построили за эти несколько минут. — Время уже час дня! — крикнула Эсме, и в её голосе слышалась улыбка, которая говорила, что она знает, чем они занимаются, и не осуждает, но и не собирается ждать вечно. — Идите завтракать, пока всё не остыло! Фадиме покраснела — так сильно, как не краснела, наверное, никогда в жизни, потому что только сейчас она поняла, что дверь не была заперта, и Эсме могла войти в любую секунду, и она могла увидеть их... она даже не хотела думать о том, что могла увидеть. — Мы сейчас придём! — крикнула она, отпихивая Исо, который, кажется, вообще не собирался двигаться, а только улыбался своей дурацкой улыбкой и смотрел на неё с таким обожанием, что ей захотелось ударить его подушкой и зацеловать одновременно. — Ждите! Она услышала удаляющиеся шаги Эсме и выдохнула — с облегчением, с ужасом, с каким-то странным, почти истеричным смехом, который она не могла сдержать. — Ты последний дурак, — прошипела она, натягивая одеяло до подбородка, хотя он уже всё видел и, кажется, был в полном восторге от этого. — Хотя бы надо было закрыть дверь на замок! — Я не подумал, — признался он, и в его голосе не было ни капли раскаяния — только счастье, такое огромное, что оно не помещалось в груди и выплёскивалось наружу в виде этой дурацкой улыбки, от которой она готова была его то ли убить, то ли расцеловать. Фадиме вскочила с кровати, заворачиваясь в одеяло как в кокон, и начала лихорадочно собирать разбросанную по комнате одежду — свою майку, свои штаны, свои трусики, которые, кажется, улетели куда-то в угол, — и всё это она делала с такой скоростью, будто за ней гнались, хотя на самом деле за дверью просто ждала Эсме с завтраком, и это было почти так же страшно. — Одевайся, — бросила она ему, кидая его футболку прямо в лицо, и он поймал её уже на полпути, не торопясь, с той самой ленивой грацией, которая всегда его отличала. — Эсме сказала «сейчас», а не «через час». Давай быстрее. Исо не сдвинулся с места. Он сидел на кровати, с голым торсом, абсолютно спокойный, и смотрел на неё так, будто она была самым прекрасным зрелищем в этом мире, а не взлохмаченной женщиной, которая пыталась натянуть джинсы на влажное после всего тело и проклинала себя за зависимость от этого парня. Он встал — медленно, даже демонстративно, — подошёл к ней, обхватил её за талию и притянул к себе, прежде чем она успела застегнуть пуговицу на штанах. — Исо, — предупреждающе начала она, но он уже целовал её — не жадно, как несколько минут назад, а медленно, тягуче, с каким-то особым наслаждением, будто пробовал её на вкус и не мог насытиться, будто у них была не пятнадцать минут до того, как Эсме начнёт стучать громче, а целая вечность. Она оттолкнула его — не сильно, но достаточно решительно, чтобы он отстранился, и посмотрела ему прямо в глаза, пытаясь вернуть на лицо ту самую строгую маску, которая, впрочем, уже давно не работала. — Ты меня бесишь, — сказала она, и в её голосе не было ни капли злости. — Я сейчас в таком состоянии из-за тебя. Во всём виноват только ты. Так что не надо так на меня смотреть и не надо улыбаться. — Да нет, что ты, моя дорогая жена, — он поднял руки в примирительном жесте, но в его глазах плясали чертики, те самые, от которых она теряла голову каждый раз, даже когда хотела притворяться, что это не так. — Как я могу смеяться над тобой? Я любуюсь. Это разные вещи. — Позже полюбуешься, Фуртунчик, — она отвернулась и направилась к двери, на ходу дёргая замок, а потом открыла её и выскользнула в коридор, оставив его одного. — Я в ванную. Он остался стоять посреди комнаты, смотрел на закрытую дверь и улыбался — той самой улыбкой, которая, наверное, никогда не сойдёт с его лица, потому что он, Исмаил Фуртуна, только что получил всё, о чём мечтал десять лет, и даже больше. Он подошёл к кровати, нашёл свою футболку, натянул ее, и всё это время в его голове крутилось только одно: она сказала «позже». Не «никогда», не «убирайся», не «отстань». «Позже». Значит, будет позже. И завтра. И послезавтра. И каждый день, сколько им отпущено. — Фадиме, — сказал он тихо, обращаясь к двери, за которой уже слышался шум воды, — я тебя люблю. Из-за двери не донеслось ничего, кроме журчания воды, но он и не ждал ответа. Он знал, что она его слышит. И знал, что она тоже его любит. Просто пока не говорит. Но он подождёт. Он умеет ждать.