Глава 7

Адиль открыл глаза и сразу пожалел об этом — яркий солнечный свет, пробивающийся сквозь неплотно зашторенные окна, вонзился в зрачки, как тысяча иголок, и он зажмурился снова, чувствуя, как где-то в глубине черепа пульсирует тупая, но настойчивая боль, будто внутри его головы поселился маленький барабанщик и решил, что сейчас самое время для сольного концерта. Он лежал неподвижно несколько минут, пытаясь вспомнить, что произошло накануне, но в памяти всплывали только разрозненные, бессвязные картинки: море, беседка, бутылка ракы, которая почему-то постоянно оказывалась у него в руках, и две белокурые головы напротив — Исо и Оруч, которые смотрели на него с каким-то странным выражением, то ли сочувствия, то ли ужаса, то ли восхищения его способностью пить не закусывая. Он с трудом сел на кровати, держась за голову обеими руками, потому что казалось, что если он отпустит, то череп развалится на две половинки, и оттуда вывалится всё содержимое — вместе с воспоминаниями, которых, впрочем, было не так много. Он посмотрел на тумбочку, где стоял стакан с минеральной водой, тазик (тазик? откуда здесь тазик?) и какие-то лекарства, разложенные в аккуратном порядке, и почувствовал, как внутри него разливается что-то тёплое — Эсме. Она была здесь. Она позаботилась о нём. Она принесла ему всё это, пока он спал, и эта мысль была приятнее любого лекарства, даже если голова всё ещё раскалывалась на части. Он посмотрел на часы — стрелки показывали половину второго, и это было такое неожиданное, такое непривычное время для пробуждения, что он почувствовал себя каким-то подростком, проспавшим все уроки. Желудок громко и требовательно заурчал, напоминая, что вчерашняя ракы давно выветрилась, а еды в организме не было, наверное, ещё со вчерашнего обеда, и это открытие заставило его отбросить одеяло и с трудом подняться на ноги. Он выполз в коридор — именно выполз, потому что каждое движение давалось с трудом, а ноги, казалось, жили своей собственной жизнью и не особенно хотели сотрудничать с ним, — и в ту же секунду, как он открыл дверь, противоположная дверь — та, что вела в комнату, где обычно спала Элени, — тоже распахнулась. Сначала оттуда вышел Оруч. Он был в той же рубашке, что и вчера, только сильно помятой и расстёгнутой на две пуговицы, волосы его торчали в разные стороны, глаза были сонными, но на лице сияла такая улыбка — широкая, счастливая, абсолютно идиотская, — что Адиль на секунду забыл, где находится, кто он и почему этот белокурый Фуртуна выглядит так, будто только что выиграл в лотерею джекпот. А следом за Оручем вышла Элени. Она была в своём обычном виде — волосы собраны в небрежный пучок, на ней был тот самый свитер, который она носила по вечерам, когда за окном холодало, — и Адиль заметил, как она поправила воротник, как одёрнула рукава, как отвела взгляд в сторону, когда увидела его, и всё это вместе сложилось в картину, от которой у него, человека, который ещё минуту назад едва стоял на ногах от похмелья, вдруг открылось второе дыхание. Они застыли друг напротив друга, как два оленя в свете фар — Оруч с этой своей дурацкой улыбкой, которая медленно сползала с его лица, когда он осознавал, кто именно стоит перед ним, и Адиль, который с каждой секундой выглядел всё более угрожающе, несмотря на помятую одежду, несмотря на синяки под глазами, несмотря на то, что его мутило от каждого резкого движения. — Доброе утро, папочка! — сказала Элени, пытаясь разрядить обстановку, и её голос был таким бодрым, таким солнечным, таким неестественно весёлым, что Адиль сразу понял — она что-то скрывает. — Доброе утро, — механически ответил он, не отрывая взгляда от Оруча, который за это время успел сделать шаг назад, потом ещё один, и теперь стоял в дверях комнаты, явно готовый в любой момент захлопнуть её перед собой. А потом Адиля прорвало. — Какого чёрта ты, мелкий Фуртуна, делаешь в комнате моей дочери? — его голос, ещё минуту назад тихий и слабый от похмелья, вдруг обрёл такую силу, что, кажется, стены задрожали, а где-то на кухне звякнула посуда. — Ты что себе позволяешь? Вы что, с ума сошли оба? — Адиль! — Элени тут же оказалась между ними, раскинув руки в стороны, будто собиралась защищать Оруча от его гнева, и это зрелище было таким неожиданным, таким неправильным, что он на секунду забыл, что хотел сказать. — Ничего такого не произошло! Почему ты сразу на него кидаешься, даже не удосужившись понять ситуацию? — А что тут понимать? — он перевёл взгляд с Оруча на дочь и обратно, и в его голове, несмотря на пульсирующую боль, уже рисовались самые страшные картины, которые только могло вообразить отцовское воображение. — Он выходит из твоей комнаты утром, ты выходишь следом, и ты хочешь сказать, что это нормально? — Мама была права, — Элени покачала головой, и в её голосе появилась та самая нотка, которую Адиль слышал только тогда, когда она была по-настоящему рассержена, — ты и вправду горный медведь. Кидаешься на всех, кто приближается к его территории. — Девочка, по-твоему, нормально, что незамужняя девушка запирается в комнате с каким-то парнем? — спросил он, стараясь говорить спокойнее, но его голос всё равно дрожал от возмущения, которое он не мог — да и не хотел — сдерживать. — Во-первых, он не «какой-то парень», — Элени выпрямилась, и в её глазах появился тот самый огонь, который Адиль так любил в ней, но который сейчас был направлен против него, и это было обидно, потому что он же заботился о ней, он же хотел как лучше. — Во-вторых, я европейская девушка, я не привыкла к таким правилам, так что не смей на меня давить. Как захочу, так и сделаю. Это моя жизнь, папа. Моя. Оруч, который всё это время стоял молча, открыл рот, чтобы что-то сказать, — наверное, чтобы оправдаться, чтобы объяснить, что ничего не было, чтобы как-то сгладить ситуацию, — но он просто смотрел на Элени, которая защищала его, стояла между ним и разъярённым главой Кочари, и не мог вымолвить ни слова. Он видел её профиль, её решительно сжатые губы, её горящие глаза, и в его голове пульсировала только одна мысль: она его защищает. Она не даёт его в обиду. Это точно что-то значит. — Послушай, Кочари, — наконец выдавил он, чувствуя, что молчать дальше просто невозможно, потому что если он не скажет хоть что-то, то Адиль действительно его прибьёт, и тогда все их разговоры о мире и доверии пойдут прахом. — Вчера меня притащили сюда пьяного. Я ничего не помню. Элени просто привела меня в комнату, и я сразу вырубился. Что было дальше — я не знаю. — Вот именно, — подхватила Элени, и её голос стал чуть тише, но не менее уверенным. — Я спала в соседней комнате. А сейчас зашла за ним, чтобы разбудить. Сколько можно спать? Адиль посмотрел на дочь. Он заметил, как она покраснела — не просто так, а густо, до самых корней волос, — как отвела взгляд, когда говорила про соседнюю комнату, как теребила рукав свитера, как избегала смотреть ему в глаза. Она врала. Он не знал, насколько сильно, не знал, что именно произошло в этой комнате, но знал точно — она врала. Однако голова болела так, что каждое движение отдавалось пульсацией в висках, а в желудке урчало так громко, что, казалось, было слышно во всём доме, и он не был уверен, что хочет знать правду. Не сейчас. Не с этим похмельем. Не тогда, когда он вообще не понимал, как из беседки на берегу телепортировался в свою спальню.  — Ооо, Кочари, ты проснулся! — раздался насмешливый, до боли знакомый голос из глубины коридора, и Эсме вышла из кухни, вытирая руки о полотенце, с таким выражением на лице, которое яснее всяких слов говорило: «Я всё знаю. Я всё видела. Я устала от вас всех». — Какое счастье. Как чувствуешь себя, дорогой? Голова не болит? — Прекрасно себя чувствую, — соврал он, и голова, словно в доказательство обратного, пульсировала с новой силой. — Конечно, прекрасно, — она подошла ближе, заглянула ему в глаза, и он понял, что она видит каждую его морщинку, каждую тень под глазами, каждую каплю пота на лбу. — Ты похож на зомби. Иди завтракать. Я сварю тебе кофе. Крепкий. Очень крепкий. И, может быть, в следующий раз ты подумаешь, прежде чем пить ракы в три горла с этими детьми,— она кинула взгляд на Оруча, который всё ещё стоял в дверях комнаты, не решаясь ни выйти, ни вернуться обратно. — Я не пил в три горла, — слабо возразил он, но она уже развернулась и пошла обратно на кухню, жестом приглашая всех следовать за ней. — Ты пил в четыре, — бросила она через плечо. — Я считала бутылки. Адиль снова посмотрел на Оруча, потом на Элени, которая всё ещё стояла с независимым видом, но уже не так уверенно, потом на коридор, за которым скрылась Эсме, и понял, что сегодняшний день будет долгим. И странным. И что ему, наверное, придётся извиняться — перед кем-то, за что-то, он ещё не понял перед кем и за что, но чувствовал, что извинения неизбежны. — Завтрак, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, и медленно, с достоинством, насколько это было возможно в его состоянии, направился на кухню, оставляя за спиной двоих молодых людей, которые, кажется, всё ещё не знали, радоваться им или бежать, пока есть возможность. Но не успел он сделать и трёх шагов, как дверь их с Фадиме комнаты — бывшей их комнаты, а теперь снова их, потому что всё, кажется, возвращалось на круги своя, — распахнулась, и оттуда вышел Исо. Он был в той же футболке, что и вчера, только теперь она была почему-то вывернута наизнанку, волосы его торчали в разные стороны, но лицо сияло такой счастливой, абсолютно идиотской улыбкой, что Адиль, который уже успел представить себе все возможные катастрофы этого утра, понял — сейчас будет новая, и, возможно, самая страшная. — Ооо, брат! — воскликнул Исо, и его голос, такой громкий, такой бодрый, такой несоразмерный утреннему часу и общему состоянию компании, отозвался эхом в коридоре и, кажется, проник прямо в больной мозг Адиля, пульсируя там с новой силой. — Ты проснулся! Как ощущения? — Исо, ради бога, заткнись, — простонал Оруч, который даже не обернулся, потому что знал: если он увидит это счастливое лицо брата с утра пораньше, то его похмелье перейдёт в новую, более изощрённую стадию, и он не выживет. — Брат, — Исо прижал руку к сердцу и скорчил такое обиженное лицо, будто его только что облили грязью на глазах у всех, — Ради бога, ну что ты такое говоришь? Я волнуюсь о здоровье своего шурина. Адиль, который уже собирался продолжить свой путь на кухню, резко остановился, развернулся — и тут же пожалел об этом, потому что голова, видимо, не оценила такой резвости и ответила новой вспышкой боли, но он сделал вид, что ничего не случилось, и посмотрел на Исо так, как смотрят на человека, который только что перешёл все мыслимые границы. — Шурина? — переспросил он, и в его голосе, несмотря на похмелье, несмотря на усталость, несмотря на то, что он вообще ничего не помнил, прозвучало такое «ты сейчас всё мне объяснишь», что Оруч невольно сжал руку Элени чуть крепче, готовясь к худшему. — Шурин, — повторил Исо, ничуть не смутившись, и его улыбка стала ещё шире, будто он говорил о чём-то само собой разумеющемся. — Это же брат жены. Я всё правильно помню, да? — Ты вчера ночевал в комнате моей сестры? — спросил Адиль, и в его голосе прозвучала такая смесь отцовского гнева и усталого недоумения, что Исо на секунду задумался, не перегнул ли он палку. — Вообще-то это комната моей жены, — он поправил футболку, которая всё ещё была вывернута наизнанку, но он, кажется, этого не замечал, — следовательно, и моя. Так что я ночевал в своей комнате. Со своей женой. Всё законно. По документам. И по жизни, если уж на то пошло. Фадиме, которая вышла следом и всё это время стояла чуть позади, закатила глаза, но возражать не стала — потому что, в конце концов, это действительно была её комната, и он действительно был её мужем, и всё действительно было законно, даже если Адиль сейчас смотрел на неё так, будто она только что призналась в государственной измене. — Ладно, — Адиль перевёл взгляд с Исо на сестру, потом снова на Исо, и в его глазах боролись два желания: одно — убить этого наглого Фуртуну на месте, другое — просто развернуться и уйти спать, потому что с похмелья принимать важные решения и выяснять отношения было категорически противопоказано. — Вы все меня начинаете бесить. Марш на кухню и вы расскажете в мельчайших подробностях, что вчера случилось и как мы тут оказались. И он развернулся — на этот раз медленно, осторожно, с учётом всех возможных последствий для своего вестибулярного аппарата, — и направился к кухне, чувствуя за спиной взгляды всех этих… всех этих Фуртуна и Кочари, которые, кажется, решили сделать этот день максимально невыносимым. Исо переглянулся с Оручем, Оруч — с Исо, и оба поняли, что от рассказа не отвертеться, но, может быть, если держаться вместе, то удастся пережить этот завтрак и не быть заживо съеденными главой Кочари. — Он нас убьёт, — прошептал Оруч, и Элени сжала его руку в ответ. — Когда они вошли на кухню, там уже было оживлённо — Ильве, сидела за столом с чашкой кофе и смотрела на происходящее с таким видом, будто наблюдала за мыльной оперой, которую смотреть вроде бы стыдно, но оторваться невозможно. Рядом с ней расположился Гезеп — такой же громкий и взрывной, как и она сама, только с гораздо более опасной склонностью к взрывчатым веществам и дурацким шуткам, которые он, впрочем, умел подавать так, что на него невозможно было долго сердиться. — О, смотри-ка, сестричка, — сказал Гезеп, заметив входящих, и его голос прозвучал так, будто он только что выиграл в лотерею, — Голубки пожаловали. Все сразу. И со своими избранниками. А я думал, сегодня будет скучный день. — Заткнись, Гезеп, — сказала Ильве, но в её голосе не было злости — только усталое, почти материнское смирение, потому что она привыкла к брату и его манере комментировать всё, что происходит вокруг, даже если его никто не спрашивает. — А что я сказал? — Гезеп развёл руками, изображая невинность, и перевёл взгляд на Исо, который уже усаживался за стол рядом с Фадиме. — Фуртунчик, ты сегодня сияешь, как новогодняя ёлка. То ли влюблён, то ли просто с похмелья глюки цветные снятся. — Мне глюки не нужны, — ухмыльнулся Исо, пододвигая к себе тарелку с блинчиками, пока Фадиме не успела их отодвинуть. — У меня жена красивая, зачем мне глюки? — Осторожнее с комплиментами, — хмыкнул Гезеп, — Фадиме, кажется, уже ищет, чем тебя стукнуть. — Не кажется, — спокойно ответила Фадиме, не глядя на Исо. — Уже нашла. Исо сделал вид, что не расслышал, и отправил блинчик в рот с таким видом, будто ничего не произошло, а Фадиме лишь закатила глаза и покачала головой. — Она тебя дрессирует, — заметил Гезеп, наблюдая за этой сценой с неподдельным интересом, как будто смотрел документальный фильм о дикой природе. — И у неё неплохо получается. Вот это я понимаю, настоящая Кочари. Это все мое воспитание!  — Гезеп, — сказала Ильве, отодвигая чашку от брата, который в очередной раз размахнулся руками и едва не отправил посуду в полёт. — Дай людям поесть спокойно. — Я молча есть не умею, — возразил Гезеп. — Это неинтересно. — Твоя неинтересность — наша тишина и покой, — сказала Эсме, входя с большой тарелкой свежеиспечённых блинчиков и ставя её в центр стола, и все присутствующие, даже Адиль, который всё ещё держался за голову, инстинктивно потянулись к еде, потому что запах был невыносимо аппетитным. — Невестка Эсме, ты — лучшая, — сказал Исо, протягивая руку к тарелке, и Фадиме пришлось шлёпнуть его по руке, потому что он, кажется, забыл, что не один за столом.. Так начался этот завтрак — шумный, хаотичный, с перебрасыванием колкостями через стол, с постоянными попытками Исо и Гезепа перекричать друг друга, с усталыми вздохами Ильве и Эсме, которые, казалось, уже привыкли к такому положению вещей, и с Фадиме, которая время от времени вставляла свои едкие замечания, заставляя всех закатывать глаза или смеяться ещё громче. — Так что вчера было? — спросил Гезеп, жуя блинчик и с любопытством глядя на Адиля, который сидел с таким видом, будто его сейчас стошнит. — Я слышал, вы там в беседке устроили фестиваль откровений. — Нечего рассказывать, — отрезала Фадиме. — Напились, опозорились, спали потом как убитые. Ничего нового. — Не начинай, — простонал Адиль, но Гезеп уже не остановить — он был похож на собаку, которая учуяла кость и не отстанет, пока не выроет её целиком. — Я точно помню, как Адиль плакал, — сказал Исо, и Адиль, который как раз отпил кофе, поперхнулся, закашлялся и посмотрел на него с таким убийственным выражением, что любой другой на месте Исо уже давно бы ретировался. — Я не плакал, — голос Адиля звучал угрожающе, и он повернулся к Исо всем корпусом, готовясь к серьёзному разговору. — Плакал, — настаивал Исо, и в его глазах плясали чертики. — Ты ещё говорил: «Эсме, я так тебя люблю, зачем ты меня оставила?» — Этого не было! — Адиль чуть не подскочил на стуле. — Оруч, скажи ему, что этого не было! Оруч, который как раз откусил блинчик и теперь жевал, чувствуя, как все взгляды устремились на него, замер, проглотил и с максимально серьёзным лицом сказал: — Я ничего подобного не помню. Исо, ты всё выдумываешь. — Ты просто спал! — возмутился Исо. — Ты всю дорогу спал! Ты даже не знаешь, что Адиль пел Эсме песни! — Я пел?! — Адиль схватился за голову, но было уже поздно — Гезеп, который слушал с открытым ртом, заржал так громко, что Ильве пришлось зажать уши. — Ты пел, — подтвердила Фадиме, и Адиль посмотрел на неё с надеждой, что она пошутила, но она не шутила. —Пел, — подтвердил Исо, — и очень душевно. Я даже прослезился. — Я так понял, вы вчера вообще всё время плакали, — заметил Гезеп. — У вас что, гормональный сбой? — Гезеп, — предупреждающе сказала Ильве, но Исо уже начал смеяться, и Гезеп подхватил, и вскоре полкухни хохотало, а Адиль смотрел на них с таким видом, будто лично прибьёт каждого, как только у него перестанет болеть голова. — Это был не я, — сдал назад Адиль. — Это был мой двойник. Или у меня была галлюцинация. — У тебя была галлюцинация, — согласился Исо. — Она называется «четыре бутылки ракы». — Если ты, блин, хоть кому-нибудь расскажешь…— начал Адиль, но Исо его перебил. — Брат, мы же семья, — сказал он, и это слово — «семья» — прозвучало так естественно, так правильно, что Адиль на секунду забыл, зачем собирался угрожать. — Разве я смогу так поступить с тобой. И вообще какие между нами секреты? — Адиль, ты вообще как? — спросил Гезеп, перестав смеяться и внезапно став серьёзным, хотя в его глазах всё ещё плясали искорки. — Голова не раскалывается? — Раскалывается, — признался Адиль, — и кто-то, кажется, продолжает в ней петь. — Это у тебя теперь навсегда, — сказал Исо, и Гезеп снова засмеялся. — А ты, зятек, как себя чувствуешь? — спросила Ильве, и в её голосе прозвучало искреннее любопытство. — Слышала, ты требовал, чтобы Фадиме тебя простила, пока не сядешь в машину. — Я был очень настойчив, — ответил Исо, и Фадиме пихнула его локтем. — Ты просто был бухой в хламину, — поправила она. — А до этого тебя вырвало в кусты. Мне просто стало тебя жаль, вот и все.  — Это было тактическое отступление, — не сдавался Исо. — Тактическое отступление в кусты? — Гезеп поднял бровь. — Я это запомню. Эсме, которая разливала кофе по чашкам и делала вид, что не слушает, улыбнулась и покачала головой. Она знала, что этот завтрак войдёт в историю, даже если никто из присутствующих этого не осознаёт. История вчерашнего вечера рассказывалась по кускам, каждый добавлял что-то своё, перебивали друг друга, спорили о деталях, и постепенно, как мозаика, складывалась картина, от которой Адиль то краснел, то бледнел, то закрывал лицо руками, то пытался незаметно выскользнуть из-за стола, но Эсме каждый раз возвращала его на место одним только взглядом. — И как мы оказались дома? — спросил Адиль, когда смех поутих. —Мы приехали и забрали вас, — сказала Фадиме, и в её голосе прозвучала такая усталость, будто она пересказывала этот эпизод не в первый раз. — О и еще, когда вас рвало, вы оба бормотали, что это из-за ракы, а не из-за нас. Какая неожиданность конечно. Мы же не знали!  — Ну ведь это действительно была ракы, — заметил Исо, и Фадиме пихнула его локтем. — Ты можешь молча жевать? — спросила она, что было риторическим вопросом.  Адиль смотрел на них — на сестру, которая пихала локтем этого белобрысого Фуртуну, и на него, который улыбался, как дурак, не обижаясь, — и вдруг понял, что она действительно его простила. Не просто сделала вид, не просто решила подождать, не просто отложила развод на потом, а реально, по-настоящему простила. И это открытие было таким неожиданным, таким странным, что он не знал, радоваться ему или огорчаться. Потому что он всегда знал, что Исо любит Фадиме — это было видно по каждому его взгляду, по каждому движению, по тому, как он смотрел на неё, когда думал, что никто не видит. И он знал, что Фадиме любит Исо — хотя она никогда бы в этом не призналась, особенно при брате. Но чтобы она простила его после всего, что случилось, после того, как он врал ей, после того, как он скрывал правду об Элени, — это было что-то новое. Это было нечто такое, что заставило Адиля посмотреть на этого белобрысого Фуртуну другими глазами. — О Господи, Фадиме, — голос у него был прямо безнадёжный, — так что же это получается? Развод отменяется? Исо, который как раз откусил блинчик и теперь жевал с таким видом, будто от этого зависела его жизнь, замер, проглотил, улыбнулся — той самой улыбкой, которая, наверное, никогда не сойдёт с его лица, потому что он, Исмаил Фуртуна, только что услышал то, о чём боялся даже спрашивать, — и посмотрел на Фадиме, ожидая её ответа. Фадиме покраснела — не от смущения, а от того, что все смотрели на неё, и Гезеп, и Ильве, и Эсме, и Оруч, и Элени, и этот её идиот-муж, который улыбался так, будто она только что подарила ему весь мир. — Получается, что так, — сказала она, глядя на брата, и в её голосе не было ни капли сомнения,— Конечно, до тех пор, пока он снова что-то не натворит.  Исо не выдержал — он засмеялся, громко, свободно, так, как смеются, когда гора сваливается с плеч, и этот смех был заразительным: Гезеп, который вообще не понимал, чему тот радуется, но поддержать компанию был не против, подхватил, и они вдвоём, залились хохотом, заставив остальных улыбнуться — даже Адиля, который старался сохранять серьёзное лицо. — Ну что, брат Адиль, — сказал Исо, вытирая выступившие слёзы, — в этот раз нет повода кинуть меня под стадо коз. — Господи, какая жалость, — подхватил Гезеп, — ты наверное по ним соскучился. — Ты, блин, тупоголовый. Твой рот хоть иногда закрывается? — сказала Фадиме, и в её голосе прозвучала та самая нотка, которая означала, что она теряет терпение, и что если сейчас не прекратить, то будет больно. — Исо, будешь выделываться — я сама тебя под них кину. — О боже, моя дорогая жена, — Исо прижал руку к сердцу и скорчил такую трагическую гримасу, будто его только что ранили в самое сердце, — с твоих рук я готов даже умереть. Какая смерть может быть почётнее? — Могу организовать, — сказала Фадиме, и все засмеялись — даже Адиль, который старался не подавать виду, что ему смешно, но уголки его губ предательски дрогнули. Эсме, которая всё это время наблюдала за этой сценой с лёгкой улыбкой, вздохнула и покачала головой — она знала, что этот брак не был ошибкой, что Исо и Фадиме созданы друг для друга, даже если они сами это поняли не сразу, и что теперь, когда всё наладилось, можно было выдохнуть. Адиль перевёл взгляд на Элени — она сидела рядом с Оручем, и тот, кажется, боялся дышать, потому что не знал, что будет дальше, и готовился к самому худшему, — и спросил, и в его голосе прозвучала нотка серьезности: — Кстати, о вас я тоже помню. Дочка, ты мне скажи, ты что, тоже простила этого переростка? Оруч, который как раз наливал себе кофе и надеялся, что его никто не заметит, замер, потом попытался сделать глоток, поперхнулся, закашлялся и чуть не опрокинул чашку, и Элени, вздохнув, похлопала его по спине, чтобы он не задохнулся и не умер раньше времени, потому что умереть от кофе в компании этих сумасшедших было бы слишком глупо даже для него. — Да, пап, — Элени сначала устало вздохнула, а потом заговорила спокойно и раздельно, как с несмышлёным ребёнком: — Я готова дать ему шанс. И простила я его. Всё уже решила, — она приняла это решение ещё ночью, когда сидела на краю кровати и смотрела на спящего Оруча, и поняла, что не хочет его терять. — Давись, дорогой, давись от души, — сказал Адиль, глядя на Оруча, и игнорируя слова дочери. Оруч всё ещё пытался откашляться, и в голосе Адиля прозвучала такая ехидная нотка, что Исо невольно восхитился. — Может, тогда ты отстанешь от моей дочери? — Папа! — воскликнула Элени, и в её голосе смешались возмущение, смущение и что-то ещё, что, наверное, можно было назвать любовью, хотя она никогда не призналась бы в этом при всех. — Что ты такое говоришь? — Кочари, а ну прекращай сейчас же, — сказала Эсме, и в её голосе прозвучала такая материнская властность, что Адиль, который привык, что ему подчиняются, невольно замер. — Ты такими темпами убьёшь своих зятьев. А мне потом хоронить их? — Своих кого? — переспросил Адиль, и в его голосе появилось такое недоумение, будто она сказала что-то на иностранном языке, которого он не знал. — Зятьев, — повторила Эсме, и её улыбка стала шире, потому что она знала, что сейчас произойдёт, и предвкушала это. — Исо — твой зять. Оруч — практически твой зять. Женишь Элени — будет твоим зятем. Если, конечно, она не передумает. Адиль посмотрел на Исо, который сидел счастливый и довольный, на Оруча, который всё ещё краснел и кашлял, на Элени, которая смотрела на него с вызовом, на Фадиме, — и до него дошло. Вся картина сложилась в один миг. — О Всевышний, — сказал он, и в его голосе была такая трагическая обречённость, будто ему только что сообщили о конце света, и он понял, что спасать уже нечего. — Это какой-то кошмар. Моими зятьями реально стали братьями Фуртуна. За что мне это наказание? Что я такого сделал? За какие грехи? Эсме посмотрела на него долгим, многозначительным взглядом и, не повышая голоса, но с такой интонацией, от которой Адилю стало не по себе, сказала: — О дорогой, с какого греха мне именно начать? Гезеп уже открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, явно собираясь развить успех и, возможно, предложить Эсме руку и сердце прямо за завтраком, но Адиль вдруг поднял руку, призывая всех к тишине, и это движение было таким властным, таким привычным, что даже Гезеп, который обычно не признавал никаких авторитетов, замолчал на полуслове. — Ладно, — сказал Адиль, и голос его звучал устало, но в этой усталости чувствовалась такая решимость, что все невольно выпрямились на своих стульях, даже Эсме, которая обычно не поддавалась на его командирские замашки. — Все, замолчите все! Смотрите на меня, белобрысые. Исо и Оруч, которые как раз тянулись за новой порцией блинчиков, замерли, переглянулись и синхронно повернулись к Адилю, чувствуя себя нашкодившими школьниками, которых вызвали к директору, и от этого сходства им обоим стало одновременно смешно и страшно. — Я готов смириться с тем, что мои девочки вас любят, — продолжил Адиль, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал их из себя по одному, с мясом. — И даже с тем фактом, что вы теперь — мои зятья. И прощаю я вас только ради них. Только ради них, поняли? Исо кивнул первым, Оруч — следом, и оба выглядели так, будто только что получили помилование за пять минут до казни, хотя на самом деле Адиль ещё не закончил, и самое страшное было впереди. — Но если, не дай бог, я узнаю, что вы что-то вытворяете за их спинами или каким-то образом обижаете их, — Адиль перевёл взгляд с одного на другого, и в его глазах не было ни капли той утренней сонливости, которая была ещё минуту назад, только холодная, стальная решимость, — Клянусь Всевышним, я вас лично убью. И тогда со спокойной душой сяду в тюрьму. Потому что для меня не будет большего счастья, чем знать, что мои девочки в безопасности, даже если я сам буду за решёткой. В комнате повисла тишина — такая густая, что можно было резать ножом. Гезеп, который минуту назад готов был снова вставить свою ехидную реплику, прикусил язык и только переглянулся с Ильве, которая молча покачала головой, давая понять, что сейчас не время для шуток. Исо посмотрел на Адиля долгим, серьёзным взглядом — тем самым взглядом, который он использовал только в самые важные моменты своей жизни, когда речь шла о том, что действительно имело значение, — и кивнул. — Клянусь, — сказал он, и в его голосе не было ни капли той обычной весёлости, которая была его второй натурой, — я буду защищать её. Всегда. И оберегать. И не дам никому её обидеть. Даже себе. Оруч, который обычно был более сдержанным в эмоциях, сейчас выглядел так, будто готов был поклясться на чём угодно — на коране, на библии, на гробе своей матери, — лишь бы Адиль поверил ему. — Я тоже клянусь, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым, как сталь, которую закаляли в огне. — Элени для меня — всё. Я не позволю никому причинить ей боль. Адиль смотрел на них, и в его глазах постепенно таял тот ледяной блеск, который появился, когда он говорил о тюрьме, — он видел, что они не шутят, что они действительно готовы умереть за его девочек, и это было единственное, что могло его успокоить. Фадиме, которая до этого момента сидела молча и только сверлила брата взглядом, полным возмущения, не выдержала. — Адиль, ты чьему мужу угрожаешь? — спросила она, и в её голосе прозвучала такая смесь гнева и обиды, что Исо, который уже собрался было расслабиться, снова напрягся, понимая, что сейчас начнётся новая буря, и на этот раз между братом и сестрой. — Это что ещё такое? — Я, как старший брат, имею на это полное право, — ответил Адиль, и в его голосе не было ни капли раскаяния, только твёрдая уверенность в своей правоте, которая, впрочем, была ему свойственна во всех вопросах, касающихся его семьи. — Мы с тобой поговорим на эту тему ещё, — сказала Фадиме, и это прозвучало не как обещание, а как угроза, и Исо, который знал, что она не бросает слов на ветер, мысленно порадовался, что он не на месте Адиля, когда этот разговор состоится. Адиль только закатил глаза и откинулся на спинку стула, чувствуя, как головная боль, которая почти прошла, возвращается с новой силой — не от похмелья, а от осознания того, что его сестра, которая когда-то была маленькой девочкой и слушалась его беспрекословно, теперь собирается с ним «поговорить» из-за какого-то Фуртуны. — Вот и поговорим, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая усталость, что Эсме, которая всё это время молчала и только пила свой кофе, не выдержала и улыбнулась. — Ты сам напросился, Кочари, — сказала она. — Не лезь в чужие семьи. — Какие чужие? — возмутился Адиль. — Это моя семья! — Вот и веди себя соответственно, — ответила Эсме, и все засмеялись — даже Адиль, хотя его смех больше походил на кашель человека, который пытается не умереть от разрыва селезёнки. — Но вы знаете, что самое главное забыл сказать Адиль? — спросила Эсме, через мгновение, делая глоток кофе с таким видом, будто собиралась сообщить, что на завтрак ещё будет десерт, и от этой её интонации — спокойной, почти ленивой — у всех присутствующих почему-то побежали мурашки по коже. — А точнее, не вспомнил. Адиль, в этот момент замер, и посмотрел на неё с таким выражением, будто она только что сказала, что их дом снесут, а на его месте построят торговый центр. — Что ещё я мог забыть? — спросил он, и в его голосе прозвучала такая смесь ужаса и любопытства, что Гезеп, сидевший напротив, даже перестал жевать, потому что упустить такой момент было бы преступлением против человечества. Гезеп и Исо переглянулись — в их глазах читалось одно и то же: «Сейчас будет что-то интересное», — и оба отодвинули тарелки, чтобы ничто не отвлекало их от представления, которое, судя по лицу Эсме, обещало быть грандиозным. Ильве только покачала головой и вздохнула — она знала свою родню достаточно хорошо, чтобы понимать: сейчас начнётся такое, что потом будут пересказывать внукам, и даже тогда никто не поверит, что это случилось на самом деле. — Ты вчера ночью сделал мне предложение, — сказала Эсме, и её голос был таким будничным, будто она сообщила, что на улице идёт дождь или что нужно купить хлеба. — Я согласилась. А потом ты что-то пробормотал и выключился. В комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как муха бьётся в оконное стекло, пытаясь вырваться на свободу, и как где-то на кухне капает вода из неплотно закрытого крана. Адиль смотрел на неё так, будто она только что сказала, что он летал на Луну и обратно, и теперь не мог вспомнить, как это было. Его лицо, ещё минуту назад розовое после блинчиков и кофе, стало сначала белым, как бумага, потом зелёным, как морская вода во время шторма, потом снова белым, и казалось, что он сейчас либо потеряет сознание, либо его вырвет прямо на скатерть. — Что? — переспросил он, и его голос был таким тихим, таким хриплым, что Гезеп, который сидел дальше всех, подался вперёд, чтобы расслышать. — Я сделал тебе предложение? И ты согласилась? — Согласилась, — подтвердила Эсме, и в её голосе не было ни капли сомнения. — Сказала «да». Очень красиво. Очень трогательно. — А потом? — спросил Исо, и в его глазах горел такой живой интерес, будто он смотрел финал чемпионата мира по футболу, а не слушал историю о том, как его шурин сделал предложение его тёте. — А что потом? На этом все. Я же сказала, он вырубился, — повторила Эсме. — Прямо на полуслове. Я ещё подумала: «Ну вот, договорились, а он даже не вспомнит». Адиль сидел, не двигаясь, и смотрел на неё так, как смотрит человек, который только что узнал, что вчера выиграл в лотерею, а билет потерял. Он открыл рот, закрыл, снова открыл — и не мог вымолвить ни слова, потому что все мысли в его голове разбежались, как тараканы при свете, и единственное, что осталось, — это осознание того, что он, Адиль Кочари, вчера сделал предложение женщине своей мечты, она согласилась, а он даже этого не помнит. Исо присвистнул — протяжно, со вкусом, так, как свистят, когда видят что-то действительно впечатляющее. — Я не хотел бы оказаться на его месте, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая искренность, что Фадиме не сдержала усмешки. — У тебя другие методы, — ответила она, и в её голосе прозвучала такая колючая нотка, что Исо на секунду задумался, не перегнул ли он палку со своим сочувствием. — Ты сначала женишься, а потом делаешь предложение. — Какая разница, итог один же, — парировал он, и Фадиме закатила глаза, но спорить не стала. Адиль тем временем, кажется, наконец-то пришёл в себя. Он отодвинул стул, встал — медленно, чувствуя, как дрожат колени, как пульсирует голова, — и посмотрел на Эсме. — Моя Эсме, — сказал он, и его голос дрожал, — я не помню. Но я помню, что люблю тебя. Это я помню. — Этого мало, — сказала Эсме, и в её голосе появилась такая нотка, от которой у Адиля подкосились колени. — Ты должен помнить, что сказал. И как сказал. — Я постараюсь, — сказал Адиль, и в его голосе появилась такая надежда, что Исо, который сидел и слушал, почувствовал, как у него самого защемило сердце. — Но если не вспомню... ты можешь мне напомнить? Пожалуйста. Эсме посмотрела на него долгим, внимательным взглядом, и в этом взгляде было столько всего — и любовь, и усталость, и какая-то странная, почти материнская нежность, — что Адиль, который обычно не смущался ни перед кем, почувствовал, как его щёки заливаются румянцем. — Ладно, — сказала она наконец, и в её голосе уже не было той ехидной нотки, которая была минуту назад, — ладно, напомню. Но если ты ещё раз так напьёшься, я сделаю вид, что не знаю тебя. — Не напьюсь, — пообещал Адиль, и это прозвучало так искренне, что даже Гезеп, который собирался съязвить, не найшёл слов. — Ну да-да, я тебе верю конечно же, — сказала Эсме, с сарказмом, но в её голосе не было злости — только тепло, только любовь, только то, что она прятала за маской строгой хозяйки пансионата все эти годы. Адиль хотел сказать что-то ещё, но потом махнул рукой — сил не было, голова раскалывалась, а впереди был целый день, который, судя по всему, обещал быть долгим и полным сюрпризов. — Ладно, — сказал он, направляясь к выходу из кухни. — Завтра начнём готовиться к свадьбе. А сейчас я посплю. Ничего не трогайте, ничего не взрывайте и, ради всего святого, не пейте без меня. — Сейчас середина дня, — заметил Гезеп, но Адиль уже не слушал. — Мне плевать, который час, — сказал он, выходя из кухни. — Я заслужил. Через несколько секунд все услышали, как хлопнула дверь его спальни, а потом — тишина. Глубокая, спокойная, долгожданная. Гезеп прислушался, потом перевёл взгляд на дверь, потом на Эсме, потом снова на дверь, и на его лице появилось такое выражение, будто он только что разгадал самую сложную загадку в своей жизни. — Он уснул? — спросил он, хотя ответ был очевиден. — Наверное, — ответила Эсме, и в её голосе прозвучала такая нежность, что Исо, который обычно не замечал таких вещей, почувствовал, как у него защемило сердце, потому что он понял — эта женщина действительно любит Адиля, несмотря ни на что, несмотря на все его ошибки, несмотря на то, что он засыпает в самые неподходящие моменты и не помнит, что говорил пять минут назад. И тут Эсме, которая всё это время хранила загадочное выражение лица, будто знала что-то, чего не знали остальные, не выдержала и улыбнулась — той самой улыбкой, которая появлялась только тогда, когда она собиралась сообщить что-то важное, и от этой улыбки все невольно замерли, ожидая продолжения. — Знаете, — сказала она, делая глоток кофе и отставляя чашку, — он вчера сказал то же самое. Перед тем как уснул. — Серьезно? — спросил Исо, уже чувствуя, что сейчас последует очередная история, которую он будет пересказывать внукам. — Что завтра начнём готовиться к свадьбе, — ответила Эсме, и в её голосе прозвучала такая смесь усталости и нежности, что все присутствующие невольно улыбнулись. — А потом сказал: «Сейчас я посплю» — и все. — И ты его не разбудила? — спросил Гезеп, и в его голосе прозвучало такое искреннее возмущение, будто Эсме совершила преступление против человечества. — А смысл? — пожала плечами Эсме. — Он всё равно бы ничего не понял. И утром бы ничего не вспомнил. Как и случилось, собственно. — А что, если он так будет делать каждое утро? — спросил Исо, и в его глазах загорелся такой живой интерес, будто он уже представлял себе эту картину — Адиль просыпается, ничего не помнит, Эсме ему всё рассказывает, и так каждый день. — Просыпаться, ничего не помнить, делать тебе предложение и засыпать? — Тогда мы будем жить вчерашним днём, — ответила Эсме, и в её голосе прозвучала такая философская нотка, что все засмеялись — даже Ильве, которая обычно была серьёзной и сдержанной. — Это называется «день сурка», — заметила Элени, и все снова засмеялись. И завтрак продолжился — шумный, хаотичный, полный планов на свадьбу, которая обещала быть грандиозной, и разговоров о том, кто за чем будет бегать, и кто что будет готовить, и кто кого будет приглашать, и успеют ли они всё.