Глава 8

Кухня опустела не сразу, но довольно быстро — Исо, которому Фадиме перед уходом наверх успела шепнуть на ухо что-то такое, от чего он покраснел и заулыбался как дурак, утащил Гезепа во двор проверять что-то, что категорически не требовало проверки, но требовало срочного обсуждения двух взрослых мужчин, которые вели себя как мальчишки. Эсме с Ильве остались на кухне, и вскоре оттуда донёсся звон посуды и приглушённый смех — они явно обсуждали что-то своё, женское, не предназначенное для мужских ушей. Фадиме ушла переодеться, бросив на ходу: «Не скучайте тут без меня», — и в гостиной наконец-то воцарилась тишина — та самая, в которой Оруч и Элени остались вдвоём. Он сидел на диване, она — в кресле напротив, и между ними было не больше двух метров, но эти два метра казались ему одновременно и целой вечностью, и расстоянием, которое можно преодолеть в один шаг. Он смотрел на неё — на её темные волосы, которые выбились из пучка и падали на лицо, на её руки, которые теребили край свитера, на её лицо, которое всё ещё хранило следы вчерашнего волнения, — смотрел и вдруг вспомнил тот первый вечер в медпункте, когда всё только начиналось, когда ещё не было этой тяжести, этих обид, этого груза невысказанных слов, который они несли последние недели. Адиль лежал на столе, из раны всё ещё сочилась кровь, и Оруч, который должен был обработать рану и уйти, неожиданно для себя задержался. Не потому, что боялся за Адиля. А потому, что эта девушка с упрямым взглядом и твёрдым голосом сказала: «Я останусь с пациентом до утра».  Тогда у него проскочила мысль, что она слишком упрямая, и он усмехнулся про себя, потому что обычно не любил упрямых — они мешали работать, спорили, лезли не в своё дело. Но в ней это было как-то по-другому: не раздражающе, а правильно. Будто она знала, что делает, и не собиралась отступать. Эта приезжая девушка, которая не боялась крови, не боялась рисковать, не боялась смотреть ему прямо в глаза. Всё было просто и понятно. Никаких тайн, никакой лжи, никакого «я знаю, кто ты, но молчу». — Элени, послушай, — сказал он, нарушая тишину, и его голос прозвучал громче, чем он хотел, но тише, чем мог бы. — Слушаю, — она подняла на него свои любопытные глаза, и в её взгляде было столько ожидания, столько надежды, которую она пыталась скрыть, но не могла, что у него сжалось сердце. — Давай завтра сходим куда-нибудь, — сказал он, и эти слова вырвались раньше, чем он успел подумать, но он не жалел, потому что ждать больше не было сил. Элени замерла. Её лицо, которое ещё секунду назад было спокойным и расслабленным, вдруг стало напряжённым — она словно переваривала услышанное, проверяла, не ослышалась ли, не показалось ли ей. — Ты сейчас серьёзно? Ты типо приглашаешь меня на свидание? — спросила она, и в её голосе прозвучало такое удивление, будто она не ожидала от него такого шага, хотя он сам только что предложил это. — Абсолютно верно, — подтвердил он, и в его голосе не было ни капли сомнения, потому что он ждал этого момента, с момента знакомства с ней — и теперь, когда она смотрела на него так, он не собирался отступать. — Если ты, конечно, не против. — А если я против? — спросила она, и в её голосе появилась та самая колючая нотка, которую он знал по их первым встречам, когда она смотрела на него с вызовом и не собиралась уступать. — Я буду пытаться до тех пор, пока ты не согласишься, — ответил он, не моргнув глазом, и она не выдержала — улыбнулась, легко и свободно, и этот смех был громче любых признаний, громче всех «да», которые она могла бы сказать. — Ты оказывается очень настойчивый, Оруч Рейс, — сказала она, откидываясь на спинку кресла и скрещивая руки на груди, но в этом жесте не было вызова — только любопытство, смешанное с лёгкой насмешкой, и от этого её глаза блестели особенно ярко, будто она проверяла, как далеко он готов зайти. — Только в вопросах, касающихся тебя, — ответил он, и в его голосе прозвучала такая простота, будто он говорил о чём-то само собой разумеющемся. — В остальном я вполне могу отступить. Но когда дело касается тебя — нет. Не умею. И не хочу учиться. Она смотрела на него, и в её глазах, в этом взгляде, было столько всего — и удивление, и растерянность, и то самое тепло, которое она пыталась прятать, но уже не могла. — Ладно, — сказала она наконец после минуты размышлений, — я пойду с тобой на свидание. И что мы будет делать, господин доктор? — Это секрет. — Очередной секрет? — она усмехнулась, но в этой усмешке не было злости — только грусть, смешанная с надеждой. — Мы, знаешь ли, не очень хорошо расстались с секретами в прошлый раз. — Знаю, — сказал он, и в его голосе не было оправданий — только сожаление. — Поэтому в этот раз секрет будет хороший. Обещаю. — Хороший секрет — это оксюморон, — заметила она. — Оксью... что? — Оксюморон, — повторила она, и в её голосе появилась та самая насмешка, которую он так любил в ней. — Соединение несочетаемого. Как «честный вор» или «живой труп». Или «хороший секрет». — Ты издеваешься надо мной? — Немного, — призналась она, хихикая. — Тогда завтра утром я заеду за тобой, — сказал он. — Будешь готова? —Ну не знаю, а вдруг я сбегу? — спросила она, и в её глазах блеснули те самые искорки, которые он видел в тот первый вечер в медпункте — вызов, смешанный с любопытством. — Если сбежишь — найду, — ответил он. — Я настойчивый, ты уже заметила. — Это ты про настойчивость или про сталкерские наклонности? — прищурилась она. — И то, и другое, — не моргнув глазом, ответил он, и она не выдержала — рассмеялась, легко и свободно, и этот смех разнёсся по всей гостиной, и Оруч почувствовал, как внутри него разливается что-то тёплое, что-то такое, что он не чувствовал уже очень давно. — Хорошо-хорошо, — сказала она, вытирая выступившие слёзы. — Но если это будет очередная ложь во спасение, я тебя лично пристрелю. — Договорились, — кивнул он. — Только сначала дай мне сходить на свидание. Я первый раз в жизни иду на свидание с любовью всей своей жизни! — По-по-по, какие мы пафосные, — усмехнулась Элени, но в её голосе не было насмешки — только тепло, смешанное с лёгким смущением, от которого её щёки порозовели, и она опустила глаза, чтобы он не видел, как она улыбается. — Ладно, может, я тебя пожалею. Но после — пристрелю. — Идёт, — сказал он, встал с дивана и подошёл к её креслу. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах не было ни страха, ни неуверенности — только то самое любопытство, которое она в последнее время прятала за независимым видом. Он остановился у её кресла, почти касаясь ногами её колен, и она не отодвинулась, не отвела взгляд, только запрокинула голову, чтобы видеть его лицо. — Знаешь, — сказал он, глядя на неё сверху вниз, — я смотрел на тебя тогда, в первый день, в медпункте, и думал: «Какая же она красивая, когда злится». А теперь смотрю и думаю: «Какая же она красивая всегда». — Ты становишься слишком сентиментальным, Оруч Рейс, — сказала она, но её голос дрогнул, и он заметил, как её пальцы сжали подлокотник кресла. — Это ты на меня так действуешь, — ответил он, наклоняясь ближе, и она почувствовала его дыхание на своей щеке. Он не торопился. Просто стоял рядом, склонившись над ней, и смотрел ей в глаза, и в этом взгляде было столько всего, что она не могла отвести свои. Её сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а в голове была только одна мысль: он сейчас поцелует меня. Он действительно собирается меня поцеловать. И он поцеловал — нежно, почти невесомо, совсем не так, как она ожидала от этого вечно серьёзного, сдержанного Оруча, который всегда держал дистанцию и редко позволял себе лишнее. Его губы едва коснулись её губ, словно пробуя, словно спрашивая разрешения, и она не отстранилась — наоборот, сама потянулась вперёд, закрыла глаза и ответила, робко и неумело, как в первый раз. Поцелуй длился всего несколько секунд — или целую вечность, кто мог сказать в такой момент? — а потом Элени пришла в себя. Она упёрлась руками ему в грудь и оттолкнула — не сильно, но достаточно решительно, чтобы он отстранился. — Госпожа доктор, что не так? Вчера вам вроде всё понравилось — спросил он, и в его голосе смешались недоумение и надежда, хотя в уголках его губ уже пряталась лёгкая усмешка человека, который прекрасно знал, что ей понравилось, и даже больше — гордился этим. — Кто-нибудь может увидеть, — выдохнула она, чувствуя, как её щёки горят огнём, а сердце готово выпрыгнуть из груди. Она опустила глаза, потому что смотреть на него было невыносимо — он стоял так близко, что она чувствовала его дыхание, и от этого её лицо становилось всё краснее, а мысли разбегались в разные стороны, отказываясь собираться в связные предложения. — И кто же, интересно? — спросил он, и в его голосе появилась та самая самодовольная нотка, от которой она одновременно хотела ударить его подушкой и снова притянуть к себе. — Эсме и Ильве на кухне. Гезеп с Исо во дворе. Фадиме наверху. Мы одни, госпожа доктор. Совсем одни. — Всё равно, — пробормотала она, не поднимая головы, и её голос был таким тихим, таким смущённым, таким непохожим на ту уверенную, дерзкую девушку, которая спорила с ним в медпункте и не боялась смотреть в глаза. Она вдруг почувствовала себя школьницей, которую застали за чем-то постыдным, и это было так глупо, так нелепо, так… приятно, что она сама не могла понять, почему улыбается. — Ну раз ты так настаиваешь... — протянул он, отступая буквально на шаг, но не сводя с неё глаз, и в его взгляде читалось такое торжество, будто он только что выиграл самый важный спор в своей жизни, а не просто поцеловал девушку, которая сама хотела этого поцелуя. Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях, и подняла на него глаза — красная, смущённая, но всё ещё гордая, всё ещё не готовая сдаваться до конца. — Так ты не скажешь, куда мы идём? — спросила она, и в её голосе прозвучало такое разочарование, будто она обиделась на него за то, что он не читает её мысли. — Или мне всю ночь гадать? — Не скажу, даже не пытайся, — подтвердил он, наклонился и поцеловал её в лоб — легко, почти невесомо, как целуют самое дорогое, что у тебя есть. — Элени, я знаю, что творится в твоей прекрасной голове. Не волнуйся, хорошо? — Хорошо, я поняла, — сказала она, и в её голосе прозвучала такая надежда, что он почувствовал, как его сердце забилось быстрее. — Тогда до завтра, — ответил он и наконец, направился к выходу, но уже у двери обернулся. — Элени? — Что? — спросила она, чувствуя, что если он не уйдёт сейчас, то она не выдержит и сама подойдёт к нему. — Ты очень красивая, когда краснеешь, — сказал он и вышел, прежде чем она успела найти, что ответить. Элени осталась одна в гостиной, прижала ладони к горящим щекам и почувствовала, как внутри неё разливается что-то тёплое, огромное, почти пугающее. Она смотрела на закрытую дверь и думала о том, что завтрашний день обещает быть очень, очень долгим. —— Элени проснулась рано. Она открыла глаза, посмотрела в потолок и почувствовала, как внутри неё разливается что-то тёплое, почти щекотное — предвкушение, которого она не испытывала с самого детства, когда ждала дня рождения или Нового года, когда за окном падал снег, а она ещё верила, что чудеса случаются. Сегодня свидание. Слово само по себе было каким-то несерьёзным, почти детским, но от него у неё внутри всё переворачивалось, и она не могла понять — то ли ей хочется смеяться от счастья, то ли плакать от того, что она, взрослая девушка, врач, которая спасала жизни и не боялась смотреть в лицо смерти, так нервничает из-за какой-то прогулки с мужчиной. Она вскочила с кровати, подбежала к шкафу, открыла его и замерла, глядя на ровные ряды одежды, которая ещё вчера казалась ей вполне приличной, а сегодня выглядела так, будто её собирали на скорую руку и не слишком старались. Свитер? Нет, слишком просто, будто она не придаёт значения. Платье? Слишком нарядно. Она вытаскивала вещи одну за другой, вертела перед зеркалом, откладывала в сторону, снова хваталась за них и снова откладывала, чувствуя, как стрелки часов неумолимо движутся вперёд, а она всё ещё стоит посреди комнаты в пижаме и не может выбрать даже носки, потому что боится ошибиться. В этот момент дверь открылась без стука — в доме Кочари вообще не было принято стучаться, особенно если ты родственница, которая имеет право входить в любую комнату, когда ей вздумается, — и на пороге появилась Фадиме, заспанная, но уже одетая, с чашкой кофе в руках и таким выражением лица, которое яснее всяких слов говорило: «Я ничего не понимаю, но мне интересно, и я никуда не уйду, пока ты мне не расскажешь». — Девочка, что ты тут устроила с утра пораньше? — спросила она, окидывая взглядом разбросанную по кровати и стульям одежду, пустые вешалки, которые валялись на полу, и саму Элени, которая в этот момент пыталась натянуть на себя джинсы — уже третьи по счёту, потому что первые оказались слишком узкими, вторые — слишком широкими, — и одновременно не выпускала из рук две разные кофты, примеряя их к своему отражению в зеркале и бормоча что-то себе под нос о том, что она вообще не понимает, зачем согласилась на это свидание, если оно уже доводит её до нервного срыва. — У меня сегодня свидание, — выпалила Элени на одном дыхании, даже не поворачиваясь к ней, потому что боялась, что если отвлечётся, то уже не сможет собраться и вообще забудет, зачем встала с кровати в такую рань. — С Оручем. Он пригласил вчера. Я не знаю, что надеть. Я вообще не знаю, куда мы идём. Он сказал одеться удобно, но удобно — это как? В спортивном костюме? Или в джинсах? Или, может, в платье? Я схожу с ума, Фадиме. Я реально схожу с ума. Фадиме смотрела на неё несколько секунд — на эту обычно спокойную, рассудительную девушку, которая не боялась ни крови, ни выстрелов, ни разъярённого Адиля, — и не выдержала, рассмеялась, громко, свободно, так, как смеются, когда видят что-то действительно забавное, и от этого смеха Элени стало одновременно и легче, и обиднее, потому что она не понимала, что здесь смешного, и почему её тетя не разделяет её паники, а просто стоит с чашкой кофе и улыбается, как будто всё в порядке. — Племянница, — сказала Фадиме, вытирая выступившие слёзы и ставя чашку на тумбочку, чтобы случайно не расплескать кофе на разбросанную одежду, — ты можешь надеть мешок из-под картошки, и Оруч всё равно будет смотреть на тебя так, будто ты сошла с небес. Поверь моему опыту, у этого семейства Фуртуна есть одна общая черта — когда они влюбляются, они уже не видят никого вокруг. — Твой опыт — это Исо, — фыркнула Элени, но в её голосе не было злости, только нервная дрожь, которая никак не хотела успокаиваться, потому что она помнила, как вчера Оруч смотрел на неё в гостиной, и этот взгляд был совсем не взглядом человека, который может быть объективным в оценке одежды. — Он вообще на всё готов ради тебя. Даже под стадо коз лезет. — Вот видишь, — Фадиме пожала плечами, подошла к шкафу и начала перебирать вещи с видом профессионала, который знает, что делает, и которому не нужно объяснять, почему это платье не подходит, а эти джинсы — наоборот, идеальный вариант, — Значит, и твой Оруч не хуже. Клянусь у них это семейное — быть идиотами, когда дело касается женщин. — Он не мой, — тихо сказала Элени, но сама не поверила своим словам, потому что в глубине души она уже считала его своим, и это было страшно, потому что она ещё не привыкла к этому чувству, не научилась с ним жить, не знала, что с ним делать. — Конечно, не твой, — усмехнулась Фадиме, вытаскивая из шкафа белый облегающий топ и голубые джинсы-клёш, которые висели там с незапамятных времён и ждали своего часа, словно знали, что этот день настанет, и теперь радовались, что их наконец-то заметили. — Надевай это. Элени посмотрела на предложенный наряд, скептически подняла бровь, но спорить не стала — потому что, во-первых, Фадиме разбиралась в этом лучше, а во-вторых, время поджимало, и нужно было уже что-то решать, а не стоять посреди комнаты и гадать, понравится ли Оручу тот или иной цвет. Она натянула джинсы — они сели идеально, облегая её фигуру, подчеркивая каждый изгиб, делая её ноги визуально длиннее, а талию — тоньше, — потом топ, который открывал плечи и выгодно выделял грудь, и повернулась к зеркалу. На неё смотрела незнакомка — красивая, уверенная, с горящими глазами и лёгким румянцем на щеках, и Элени вдруг поняла, что это она и есть. Просто обычно она прятала себя в свободных свитерах и джинсах, которые не привлекали внимания, потому что не хотела, чтобы её воспринимали как девушку, которая пытается понравиться. А сегодня она хотела понравиться. Очень сильно. И это было непривычно. Фадиме присвистнула — протяжно, со вкусом, так, как свистят, когда видят что-то действительно впечатляющее, и в её глазах загорелись озорные искорки, которые предвещали очередную колкость. — Оруч сойдёт с ума, когда тебя увидит, — сказала она, и в её голосе прозвучала такая уверенность, что Элени почти поверила. — Я бы на его месте уже забыла, как дышать. — Думаешь? — спросила Элени, всё ещё сомневаясь, и крутанулась перед зеркалом, проверяя, не топорщится ли где, не великовато ли, не маловато ли, не видно ли чего-то, что не должно быть видно на первом свидании, даже если она уже давно не школьница. — Уверена, — ответила Фадиме, и в её голосе не было ни капли сомнения. Они вышли из комнаты и направились в гостиную, где уже сидели Эсме и Адиль. Эсме пила кофе и читала какую-то книгу — на вид старую, потрёпанную, с закладкой на середине, — Адиль, который, кажется, ещё не до конца отошёл от вчерашнего похмелья, смотрел в окно и вообще не реагировал на происходящее, пока его невеста не подняла голову и не увидела дочь. Эсме отложила книгу, встала, подошла к Элени и посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом, в котором было столько всего — и материнская гордость, и лёгкая грусть от того, что дочь выросла, и какая-то странная, почти ностальгическая улыбка, будто она вспоминала себя в молодости. — Машаллах, — сказала она, и в её голосе прозвучала такая теплота, что у Элени защипало в носу, потому что она помнила, как впервые услышала эти слова от приёмной матери, и тогда они значили для неё всё, а теперь их говорила настоящая мать, и это было похоже на возвращение домой после долгого, утомительного пути, когда ты даже не надеялся, что тебя кто-то ждёт. — Какая у нас красивая дочь. Адиль, услышав это, тоже повернулся, посмотрел на Элени, и его лицо — ещё минуту назад спокойное и сонное — вдруг стало напряжённым, будто он только что понял, что его девочка взрослая, и это открытие было для него не менее шокирующим, чем вчерашнее известие о том, что он сделал предложение и вырубился, даже не дождавшись ответа. — Куда это ты собралась? — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая отеческая нотка, которая появлялась у него всякий раз, когда он чувствовал, что контроль ускользает из его рук, и он ничего не может с этим поделать, кроме как задавать вопросы, на которые уже знает ответы. — Оруч пригласил меня на свидание, — ответила Элени, не подумав, и только потом поняла, что, наверное, не стоило говорить это так прямо, особенно учитывая вчерашнюю сцену в коридоре, когда Адиль едва не закопал Оруча на месте. Адиль замер. Его лицо сначала стало белым, потом зелёным, потом красным, потом снова белым, и эта гамма эмоций, сменяющих друг друга с калейдоскопической быстротой, была такой выразительной, что Эсме, сидевшая рядом, только закатила глаза и покачала головой, но ничего не сказала — она знала, что он должен переварить это сам, и что любые её комментарии только усугубят ситуацию. — Ну, — сказал Адиль, и его голос звучал так, будто он выдавливал из себя каждое слово, вспоминая вчерашний разговор, свои обещания не лезть, её слова о том, что она взрослая и сама решает, — Что могу сказать. Удачи вам. Хорошо провести время.  — Спасибо, папа, — сказала Элени, и в её голосе прозвучало такое тепло, что он на секунду забыл, зачем вообще собирался возмущаться. В этот момент в её телефоне завибрировало уведомление — Оруч написал, что он уже у ворот, и она, чмокнув мать в щёку, махнув отцу и Фадиме, выбежала из дома, даже не дождавшись ответа. Как только дверь за ней закрылась, Фадиме, которая до этого момента держалась с самым серьёзным видом, не выдержала и расхохоталась — громко, заливисто, так, что Адиль, сидевший напротив, почувствовал себя нашкодившим мальчишкой, которого застали за чем-то постыдным. — Брат, — сказала Фадиме, вытирая слёзы и пытаясь успокоиться, но у неё плохо получалось, потому что картина того, как Адиль меняет цвета, была слишком яркой, — тебе пора смириться. Твоя дочь выросла. И такими темпами Оруч скоро придёт просить её руки. — Фадиме, ради всего святого, замолчи. Ближайшие лет десять я не собираюсь выдавать свою дочь замуж, — возмущённо сказал Адиль, но в его голосе не было той уверенности, которая была минуту назад, потому что он понимал — всё идёт именно к этому, и он ничего не может с этим сделать, кроме как ворчать для приличия. — Ну-ну, — сказала Фадиме, подмигивая, — как скажешь. Оруч ждал её, прислонившись к машине, и выглядел так, будто сам не спал всю ночь, хотя на самом деле он спал, и довольно крепко, но проснулся с мыслью о ней и больше не мог найти себе места. Он стоял, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел на дверь, из которой должна была выйти она, и в его голове крутились самые разные мысли — от «а что, если она передумала» до «а что, если я всё испортил ещё до того, как мы начали». Он прокручивал в уме каждое слово, сказанное вчера, каждый взгляд, каждое прикосновение, и ему казалось, что он допустил тысячу ошибок, хотя на самом деле не допустил ни одной. Но когда дверь открылась и Элени спустилась по лестнице, все эти мысли испарились, оставив после себя только одну: «Господи, какая же она красивая». Он видел её в разной одежде — в строгой рабочей форме, в домашних свитерах, в пижаме, в конце концов, когда он проснулся в её комнате после вчерашнего и не мог понять, где находится, — но никогда ещё она не выглядела так. Белый топ, открывающий плечи, подчёркивал загар, который она успела поймать за лето, и делал её кожу ещё более золотистой, ещё более желанной. Голубые джинсы-клёш облегали её фигуру, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию, и он не мог отвести взгляд от её бёдер, от её талии, от того, как ткань обтягивает её ноги, делая их визуально длиннее. У него перехватило дыхание, сердце забилось где-то в горле, и в голову полезли такие мысли, которые он старательно гнал от себя последние несколько недель, убеждая себя, что он джентльмен, что он не должен, что они ещё не на той стадии отношений, чтобы позволять себе такое. Но сейчас, глядя на неё, спускающуюся по лестнице с лёгкой улыбкой на губах и румянцем на щеках, он понял, что он, Оруч Фуртуна, который всегда гордился своей выдержкой и самоконтролем, буквально тает на глазах, и ничего не может с этим поделать. Элени подошла к нему, встала рядом, и только тогда он заметил, что она уже несколько секунд смотрит на него с лёгким беспокойством, помахивая рукой перед его лицом. — Всё в порядке, Оруч Рейс? — спросила она, и в её голосе прозвучала такая смесь насмешки и заботы, что он почувствовал, как его щёки заливаются румянцем. — Мы едем или так и будем стоять тут до вечера? Он встряхнулся, словно очнулся от сна, и постарался взять себя в руки, хотя это было нелегко, потому что стоило ему посмотреть на неё — и все его благие намерения летели в тартарары.  — Мы едем, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, даже для него самого. — Обязательно едем. Он открыл перед ней дверцу машины, и когда она садилась, не удержался — посмотрел на её ноги, на то, как джинсы обтягивают её бёдра, и подумал, что если он не перестанет на неё смотреть, то никуда не поедет, потому что врежется в первый же столб. Элени села, поправила волосы, и он заметил, как топ обтягивает её грудь, как ключицы блестят в свете утра. Он зажмурился на секунду, взял себя в руки и сел за руль. «Спокойно, — сказал он себе. — Ты ведёшь машину. Ты отвечаешь за её безопасность. Смотри на дорогу». Но это было нелегко. Она пахла чем-то сладким — ванилью или корицей, он не мог понять, — и этот запах наполнял салон, и он думал, что теперь будет везде чувствовать его и вспоминать её. Всю дорогу до Трабзона Элени буквально пялилась на него. Он чувствовал её взгляд кожей. Каждый раз, когда он переключал передачу, она смотрела на его руки. Каждый раз, когда он смотрел в зеркало, она смотрела на его профиль. И он думал о том, что она, наверное, изучает его, или просто любуется, и от этого ему было тепло и немного неловко. Она смотрела на его уверенные руки, лежащие на руле, на его пальцы, которые переключали передачи, и думала о том, что эти руки спасали жизни, что они умели делать сложные операции, что они, как она теперь знала, умели ещё и ласкать. Она ловила себя на том, что засматривается на его предплечья, на то, как играют мышцы под рубашкой, на то, как он слегка наклоняет голову, когда смотрит в боковое зеркало. Она бы никогда не подумала, что может возбудиться от того, как мужчина выглядит за рулём, но вот сидела и не могла отвести глаз, и это было одновременно и странно, и приятно, и пугающе, потому что она не знала, как долго сможет сохранять самообладание, если он будет продолжать быть таким… таким привлекательным. Пока она размышляла о том, как быстро её жизнь набирает обороты, они уже въехали в Трабзон, и Оруч припарковался на стоянке, откуда открывался вид на огромное колесо обозрения, американские горки и разноцветные палатки с едой, которые виднелись вдалеке. Элени вышла из машины, посмотрела на парк развлечений, потом на Оруча, потом снова на парк, и в её глазах застыло такое удивление, будто она увидела чудо, которое считала выдумкой. — Оруч, — сказала она, и в её голосе прозвучало такое изумление, что он невольно улыбнулся, — мы, что на аттракционах? — А ты хотела чего-то другого? — спросил он, чуть смущаясь, и в его голосе прозвучала та самая нотка, которую она слышала у него только в самые важные моменты — когда он признавался в любви, когда извинялся, когда говорил, что не хочет её терять. — Просто ты же говорила, что никогда здесь не была. Помнишь, в тот вечер, когда мы разговаривали в медпункте? Элени смотрела на него, и её глаза наполнились слезами — не от грусти, а от того, что он запомнил. Он запомнил тот случайный разговор, ту случайную фразу, которую она бросила между делом, не думая, что это имеет значение, не думая, что кто-то вообще слушает. А он слушал. Он запомнил. И теперь привёз её сюда, чтобы она наконец-то увидела то, чего никогда не вила, чтобы она почувствовала то, чего никогда не чувствовала, чтобы этот день стал для неё особенным. — Оруч, — выдохнула она и бросилась к нему, обхватив за шею так крепко, что он чуть не потерял равновесие, и спрятала лицо у него на груди, чтобы он не видел её слёз, которые всё равно текли по щекам, — ты просто… ты просто лучший, ты знаешь? — Знаю, — сказал он, обнимая её в ответ и чувствуя, как она дрожит — не от холода, а от того, что этот жест был важнее любых слов, важнее всех «я тебя люблю», которые можно сказать, — и я стараюсь, соответствовать. Они простояли так несколько секунд, а потом Элени отстранилась, вытерла слёзы и улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него сердце забилось быстрее. — Идём, — сказала она, хватая его за руку, — я хочу всё! Все аттракционы, всю еду, всех медведей в тире! — Медведей? — переспросил он, не понимая, о чём она. — Самых больших, — подтвердила она и потащила его к входу, не дожидаясь ответа. И день действительно был хорошим. Она визжала на американских горках так громко, что, казалось, её было слышно на другом конце города, и он держал её за руку и сам боялся, что его сейчас вырвет, но виду не подавал. — Ты как? — спросила она, когда они вышли, и в её глазах было столько веселья, что он забыл о тошноте. — Я в полном восторге, — сказал он, и она рассмеялась, потому что знала, что он врёт. Она смеялась на автодроме, когда чуть не врезалась в стену, и он смеялся вместе с ней, потому что её смех был заразительным. — Ты точно умеешь водить? — спросил он, когда она в очередной раз вильнула и чуть не сбила его. — Конечно, умею, — ответила она, не отрывая глаз от дороги. — Просто эти машины какие-то неправильные. Она ела сахарную вату, которая таяла во рту и пачкала всё вокруг, и он смотрел, как она слизывает сладкие нитки с пальцев, и думал о том, что это, наверное, самое эротичное зрелище в его жизни. — Ты так и будешь смотреть? — спросила она, заметив его взгляд. — А что мне остаётся делать? — ответил он, и в его голосе прозвучала такая хрипотца, что она вдруг поняла, на что он на самом деле смотрит. Она покраснела, отвернулась, но через минуту снова протянула ему вату. — На, доешь, — сказала она, — я уже наелась. Он взял, доел, и подумал, что ест сахарную вату, которую она только что держала в руках, и что он опустился до уровня подростка. И улыбнулся своим мыслям. А потом она заставила его стрелять в тире. — Я хочу того медведя, — сказала она, указывая на огромную игрушку, которая висела на самом верху, и в её глазах горел такой азарт, что он понял — просто так она не отступит. — Элени, я никогда не стрелял из такого, — возразил он, но она уже оплатила десять попыток и вручила ему ружьё, и вид у неё был такой, будто она не собиралась слушать никакие оправдания, потому что медведь был нужен ей здесь и сейчас, и она готова была стоять до победного конца. — У тебя десять попыток, — сказала она, скрещивая руки на груди и с вызовом глядя на него, — не подведи. — Но я правда не умею... — Ой, да ладно тебе! — перебила она, и в её глазах загорелся тот самый огонь, который он видел в медпункте, когда она спорила с ним насчёт пациента. — То есть устраивать перестрелки между Кочари и Фуртуна — это ты сразу умеешь, да? А как выиграть мне медведя, так ты сразу не умеешь стрелять? Интересная у тебя логика, доктор Фуртуна. Он стрелял. Раз. Мимо. Два. Мимо. Три. Мимо. Элени уже начала смотреть на него с подозрением, не врёт ли он, что умеет обращаться с оружием, когда на четвёртом разе он наконец попал, но не в ту мишень. На пятом — снова мимо. На шестом он закрыл глаза, выдохнул, вспомнил все уроки, которые когда-то давал ему отец, и нажал на спусковой крючок. Попал. На седьмом — снова попал. На восьмом — ещё раз. На девятом и десятом он уже не сомневался, и когда последняя мишень упала, продавец снял медведя и вручил его Элени с таким выражением лица, будто он только что потерял своего лучшего друга. — Ты это видел? — спросила Элени, прижимая медведя к груди, и её глаза сияли. — Ты сделал это! — Я сделал это, — повторил он, не веря сам себе, и она бросилась к нему, обняла, и медведь оказался между ними, и они оба засмеялись. К вечеру, уставшие и счастливые, они сидели на лавочке, смотрели на заходящее солнце, которое окрашивало небо в розовые и золотые тона, и молчали. Элени положила голову ему на плечо, и он обнял её за талию, и ей казалось, что этот момент может длиться вечность, и она была бы не против. Но потом она вспомнила о чем думала перед сном, что так и не спросила, и напряжение, которое отпустило её на несколько часов, вернулось с новой силой. — Оруч, — сказала она, и её голос прозвучал тише, чем она хотела, но громче, чем мог бы, — у тебя была когда-нибудь девушка? Ну, кроме Севджан, конечно. Оруч, который в этот момент жевал последний кусочек сладкой ваты, чуть не задохнулся. Он закашлялся, замахал руками, и Элени пришлось похлопать его по спине, чтобы он не умер от шока раньше времени, потому что умереть от сладкой ваты было бы слишком глупо даже для него. — Была, — сказал он, когда пришёл в себя, и в его голосе прозвучало такое смущение, будто он признавался в чём-то постыдном, — в студенчестве. Одна.  — И что с ней случилось? — спросила она, и в её голосе появилась та самая нотка, которую он не мог распознать — то ли ревность, то ли любопытство, то ли обида на то, что у него было что-то до неё, а у неё не было, и это казалось ей несправедливым. — Ничего не случилось, — ответил он. — Просто поняли, что не подходим друг другу. Наскучили. — Наскучили? — переспросила Элени, и в её голосе появилась такая нотка, которую он не мог распознать — то ли ревность, то ли обида, то ли страх, смешанный с неуверенностью, — то есть я тебе тоже могу надоесть так быстро? Оруч, что это за поведение бабника? Он посмотрел на её, и в его глазах появилось такое искреннее недоумение, будто она сказала, что земля круглая, а они всю жизнь думали, что плоская, и теперь он не знал, что с этой информацией делать. — Это я бабник? — спросил он, и в его голосе прозвучала такая обида, что ей стало почти стыдно, хотя она не понимала, за что, — потому что он, кажется, действительно не понимал, откуда взялось это обвинение. — У меня была одна девушка, и то я расстался с ней, потому что понял — не люблю. Не за одной девушкой я в жизни не бегал, как за тобой. Элени, я буквально готов жизнь за тебя отдать. Что значит, я могу тебя бросить? — Ладно-ладно, — сказала она, отворачиваясь, чтобы он не видел, как она улыбается, потому что его слова согревали её изнутри, и она боялась, что если он увидит её лицо, то поймёт, как сильно она на самом деле рада это слышать, — жизнь отдавать не надо, это уже лишнее. Просто я… не знаю, почему так разозлилась. У меня у самой не было отношений, и я не знаю, как всё это работает. Я боюсь, что сделаю что-то не так. Он взял её за руку — осторожно, будто она могла исчезнуть, если он сожмёт слишком сильно, — и посмотрел ей в глаза. — Элени, солнце моё, — сказал он, и в его голосе было столько нежности, что у неё перехватило дыхание, — ты никогда не сможешь сделать что-то не так. Смотри, для меня такие вещи тоже в новинку. Я, например, никогда не водил любовь всей своей жизни в парк развлечений и не банкротился от этого. — Ой не прибедняйся, — усмехнулась она, и напряжение, которое держало её, начало отпускать, потому что он умел находить правильные слова, даже когда она сама не знала, что хочет услышать. — А что? — он развёл руками, изображая невинность, и в его глазах загорелись те самые искорки, которые она так любила, — потому что они делали его живым, настоящим, не тем серьёзным доктором, который все время всё контролирует. — Я не прав? Мы снесли все лавки, которые тут были. — Мы сделали им сегодня всю месячную выручку, — сказала она, и они оба засмеялись — тихо, счастливо, так, как смеются, когда понимают, что их понимают, что их принимают, что их любят. — Ты ещё настоящих бабников не видела, — сказал он, немного помолчав, и в его голосе прозвучала такая братская гордость, смешанная с осуждением, что она не могла понять, то ли он восхищается братом, то ли презирает его. — Вот Исо был именно таким. — Серьёзно? — Элени удивлённо подняла бровь. — Да и это был полный кошмар, — Оруч покачал головой, и в его голосе прозвучала такая смесь братской любви и праведного ужаса, будто он вспоминал не свои студенческие годы, а какой-то затянувшийся кошмарный сон, из которого наконец-то проснулся. — Безусловно, он пользовался популярностью у девушек. Богатый, красивый, язык подвешен, шутит вечно — ну кто устоит? Я иногда смотрел на него и думал: «Брат, ты вообще дома ночуешь? Или у тебя там график, как у авиадиспетчера?» Он буквально бегал за каждой юбкой, что ни неделя — новая девушка. Но самое интересное — он по факту ни с кем не встречался. Все были предупреждены с самого начала: это просто секс, никаких обязательств, никаких «давай познакомлю тебя с мамой». И девушки соглашались! Я до сих пор не понимаю, как ему это удавалось. — То есть он был... — начала Элени, но Оруч её перебил. — Типичное поведение бабника, — подтвердил он, и в его голосе прозвучало такое усталое «я это видел своими глазами и теперь не могу забыть», что она невольно улыбнулась. — Так что я на его фоне просто ангел. Нимб не видишь? Я его дома оставил, чтобы не смущать окружающих. — Блин, я вот так подумала, — перебила Элени, и в её голосе прозвучала такая тревога, что он невольно напрягся, потому что она редко так волновалась, и когда это случалось, обычно происходило что-то нехорошее — Главное, чтобы эти истории не дошли до Фадиме. Она же буквально его на части разорвёт, если узнает. — Не разорвёт, — Оруч усмехнулся, и в его усмешке было что-то снисходительное, что ли, будто он знал то, чего не знала она, и это знание давало ему право так спокойно реагировать на её панику. — Во-первых, Фадиме не дура. Она понимает, что у всех есть прошлое. — Понимает, — не унималась Элени, — но это не значит, что ей понравится, когда она узнает, что её муженёк бегал за каждой юбкой. Это же Фадиме! Клянусь она очень разозлится, когда узнает.  — Не волнуйся, — Оруч усмехнулся, и в его усмешке было что-то снисходительное, что ли, будто он знал то, чего не знала она, — Исо в те годы просто пытался забыть Фадиме. Она все поймет, — после секундной паузы, он продолжил, — Исо в целом вёл разгульный образ жизни. Если тебя это успокоит, то он просто терпеть не мог кареглазых брюнеток. Они все напоминали ему о ней. Он их избегал как чумы. — Ооо, — протянула Элени, и её глаза заблестели, потому что она любила романтичные истории, особенно те, в которых любовь побеждает всё — даже глупость молодости, — как это романтично. Я не знала, что Исо так давно влюблён в неё. — Ещё с пятого класса, — ответил Оруч, и в его голосе прозвучала такая братская гордость, что она невольно улыбнулась, — но это не моя история. Пусть они сами расскажут, если захотят. — Я обязательно их спрошу, — хихикнула Элени, и в её голосе прозвучало такое озорство, что он понял — Исо и Фадиме теперь не поздоровится. Они снова замолчали, но ненадолго. В голову Элени пришла идея — гениальная, как ей казалось, и она, не долго думая, спросила, даже не успев подумать о том, как это прозвучит: — Оруч, а когда ты сделаешь мне предложение? Он поперхнулся воздухом во второй раз за вечер и посмотрел на неё так, будто она только что сказала, что они летят на Луну, и он не знал, смеяться ему или проверять, не ударилась ли она головой. — Ула, девочка, — сказал он, и в его голосе прозвучало такое удивление, что она не сдержала улыбки, потому что он выглядел как мальчишка, которого застали за чем-то неожиданным, — чего так резко? Я понимаю, европейский менталитет, но не до такой же степени. Мужчина должен делать предложение девушке, а не наоборот. К чему такая спешка? — Я пока буду тебя ждать, состарюсь, — закатила глаза Элени, и в её голосе прозвучала такая наигранная обида, что он сразу понял — она не серьёзно, но в каждой шутке есть доля правды, и эта доля была достаточно большой, чтобы задуматься. — Легче уже самой сделать. Ну так что? Он посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом, потом перевёл взгляд на часы, потом на небо, которое уже начало темнеть, и сказал таким тоном, который не терпел возражений, но в котором чувствовалась лёгкая паника: — Нам пора домой. Уже поздно. Сейчас Адиль позвонит и начнёт беситься. Элени рассмеялась, встала с лавочки и пошла к машине, чувствуя, как он смотрит ей в спину, и от этого взгляда у неё внутри всё переворачивалось, и она знала — этот день она запомнит навсегда, даже если потом они расстанутся, даже если ничего не выйдет, даже если жизнь разведёт их в разные стороны. Они ехали домой в тишине — уставшие, но довольные, и никто из них не знал, что будет дальше, но знали одно: этот день они запомнят надолго. Когда машина остановилась у ворот дома Кочари, они оба замолчали. Тишина была такой густой, что можно было резать ножом, и Элени чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле, потому что она знала — сейчас что-то произойдёт, и от этого предвкушения у неё перехватывало дыхание. Оруч наклонился к ней через панель, оказавшись так близко, что она чувствовала его дыхание на своей щеке, и спросил, ухмыляясь: — Ну что, госпожа доктор, как вам первое свидание? Она прищурилась, стараясь не улыбаться, но у неё плохо получалось, потому что он был так близко, что она могла разглядеть каждую родинку на его лице, каждую морщинку в уголках глаз, которые появлялись, когда он улыбался. — Ну знаете, господин доктор, — сказала она, и в её голосе прозвучала такая игривая нотка, что он невольно улыбнулся, — было не плохо. Но я так и не дождалась своего предложения руки и сердца. Он смотрел на неё, любовался ею — её глазами, которые блестели в темноте, её губами, которые дрожали, её щеками, которые горели, — и вдруг резко наклонился и поцеловал. Это был не тот нежный, почти невесомый поцелуй, как вчера в гостиной, когда он боялся спугнуть, а другой — жаркий, горячий, такой, от которого перехватывает дыхание и земля уходит из-под ног, и всё, что имеет значение, — это его губы, его руки, его дыхание, смешанное с её. Его руки скользнули по её спине, притягивая ближе, и она не сопротивлялась — наоборот, сама потянулась к нему, обхватив его за шею, запустив пальцы в его волосы, чувствуя, как внутри неё разливается тепло, которое она не чувствовала уже очень давно. Но когда его руки начали гулять по её телу — по талии, по бёдрам, по спине, — он понял, что пора останавливаться, иначе будет поздно. Он отстранился, тяжело дыша, и посмотрел на неё — растрёпанную, красную, с блестящими глазами и припухшими губами. — Элени, любовь моя, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая хрипотца, что у неё внутри всё перевернулось, — мы сейчас находимся под окнами Кочари. Если твой отец выйдет и увидит нас, то ты, солнце моё, уже не дождёшься моего предложения. — Почему? — спросила она, и в её голосе прозвучало такое искреннее недоумение, что он невольно улыбнулся, потому что она была такой наивной, такой невинной в этот момент, и это было прекрасно. — Потому что твой папочка кинет меня под коз, как и Исо, — ответил он, и в его голосе прозвучала такая лёгкость, будто он шутил, но в глазах была серьёзность, — и останешься ты без жениха. Она возмущённо хлопнула его по руке, но в этом жесте не было злости — только смущение и какая-то странная, почти детская обида, от которой он не мог перестать улыбаться. — Ты ещё не мой жених, — сказала она, но её голос дрожал, и он понял, что она не верит в то, что говорит, и что эта фраза — просто защита, просто попытка сохранить лицо. — Не волнуйся, госпожа доктор, — он взял её за руку и поцеловал кончики пальцев, один за другим, — когда-нибудь я сделаю тебя своей невестой. Но сейчас ещё рано. Давай просто насладимся мирными днями, как обычная влюблённая парочка, хорошо? — Хорошо, — сказала она, и в её голосе не было возражений, только тихая радость, которая разливалась где-то в груди и не давала ей дышать полной грудью. Он поцеловал её в последний раз — легко, почти невесомо, как поцелуй на прощание, который обещает скорую встречу. Элени замерла на секунду, чувствуя его губы на своих, и ей захотелось продлить этот момент, но она знала — если она не уйдёт сейчас, то не сможет уйти вообще, и тогда придётся объяснять Адилю, почему они с Оручем сидят в машине посреди ночи и не собираются расставаться. Она взялась за ручку двери, но не открыла её — замерла, чувствуя, как его рука всё ещё лежит на её плече, как его дыхание касается её щеки, и внутри неё всё трепетало от того, что этот день был реальным, что он не приснился ей. — Мы увидимся завтра? — спросила она, и в её голосе прозвучала такая надежда, что он почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Она не хотела звучать навязчиво, не хотела, чтобы он думал, что она прилипла к нему, но не спросить не могла — слишком важным был этот вопрос, слишком многое от него зависело. — Обязательно, — ответил он, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Я заеду за тобой после работы. Если ты, конечно, не передумаешь. — Не передумаю, — сказала она, и это прозвучало как обещание, которое она собиралась сдержать. Она открыла дверцу, выпрыгнула из машины и, даже не оглядываясь, побежала к дому, чувствуя, как он смотрит ей вслед. Ей хотелось обернуться, помахать ему, улыбнуться, но она знала — если она оглянется, то не сможет уйти, а ей нужно было идти, потому что за окнами уже горел свет, и Адиль, наверное, уже начал беситься. Оруч остался сидеть в машине, смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри него разливается что-то тёплое, огромное, почти пугающее. Он думал о том, как они дошли до этой точки. И всё это привело их сюда, в этот момент, где он сидел в машине, пахнущей её духами, и понимал, что он — самый счастливый человек на земле.