Часть 2. Угли

Препараты превратили меня в студень. Тело было неприятно вялым, двигаться не хотелось, думать — тем более. Когда меня и МТД повели в другой корпус на флюорографию, я едва переставляла ноги и не понимала, где нахожусь. Меня за руку держала санитарка — женщина в серой казенной куртке. Без нее я бы просто легла на асфальт прямо посреди майского двора. Было холодно. Я физически цеплялась за ее плотный рукав и тихо бормотала: «Я вас запомню, вы хорошая». Она не отходила от меня ни на шаг. Кажется, видела, что я не алё.  Сидя в пустом темном коридоре перед кабинетом, мы наконец-то разговорились с МТД. Семнадцать лет, огромные красивые глаза, и до того худая, что ее хотелось спрятать в карман. Абсолютный, тотальный похуизм ко всему происходящему вокруг — как броня. Говорила она мало, но за шутки шарила мгновенно. С малых лет тащится от рэпа, сама пишет куплеты. Через два дня к нам закинули Таню Трибель. Фулхаус: студентка Высшей школы экономики, героиновая наркоманка и действующая стриптизерша. Огненно-рыжая, смешная и невыносимая. У Тани была ебаная привычка читать всем морали и учить жизни, пока она огромными порциями сметала столовскую еду, а потом до слез жалела о съеденном. Потом меня перевели в Первое отделение, сменился лечащий врач. Нас даже сводили к гинекологу — женщина оказалась эффектной и, что удивительно, смотрела на нас без того липкого опасения, с которым обычные люди разглядывают психов. В четырех стенах я постоянно думала о своем психотерапевте. Мама предсказуемо обвинила ее во всех грехах: «Она довела тебя до этого, она никакой не специалист!». Мама требовала найти другого терапевта, но я даже слышать об этом не хотела. Слишком прикипела к Марии, да и работали мы на тот момент уже как год.  Я вспоминала финал «В дороге» Керуака. Дин Мориарти совсем сошел с ума, превратился в тень и исчез на горизонте, но его все равно любили. Мне тоже хотелось, чтобы меня просто любили. Я слишком давно не видела собственного лица — в отделении не было зеркал. Дневник окончательно превратился в хронику выживания. Весь шарм сильной волевой героини, которая могла вынести что угодно без нытья и отшутиться, — остался там, за железной дверью Первички. Я больше не могла сопротивляться. Я снова оказалась взаперти и знала: надолго. Отсутствие личного пространства теперь вызывало глухую, ядовитую злость.  Я была разбита. Если можно вообще сравнить психическое состояние и физические травмы, — у меня были переломаны все конечности, и дышала я через трубку. Эмпатию как ампутировали. Сердце охладело. Меня больше не трогали чужие драмы. Плевать мне было на их истории. Я думала только о себе. О том, что моя семья теперь официально считает меня конченной. О том, что меня не понимают ни врачи, ни я сама. О том, что я ненавижу все эти таблетки с километровыми списками побочек, которые никого не лечат, а просто консервируют твою жизнь до состояния овоща. Все планы, которые я строила в начале мая, празднуя прошлую выписку, рухнули в одночасье.  Новое отделение было с ремонтом: чистые туалеты с защелками, перегородки в душе, прогулки после обеда и перекуры трижды в день. Такая вот ирония: клетка сделалась комфортнее, но птица внутри сдохла. Несмотря на эти приличные условия, я погружалась на самое дно глухого черного отчаяния. От тоски хотелось выть. Было дико, до тошноты стыдно вспоминать, что я творила в мании. Весь этот позор. Но я решила структурировать этот бред и вылить его на бумагу — просто потому, что рассказать это живому человеку было невозможно. Я вспоминала Екатеринбург. Первую в жизни паническую атаку, от которой перехватило горло. Симптомы ПТСР, когда тебя трясет от каждого шороха. То, как я чуть не спалила съемную квартиру и в панике собирала шмотки, чтобы сбежать в Пермь. Вспоминала два дня у близкой подруги — я цеплялась за нее, потому что до усрачки боялась оставаться одна. После этого мы больше не общались. Пространство вокруг меня выжжено, и я до сих пор смотрю на эти угли.