Часть 3. Лица санатория

Май уже подходил к концу, когда моя уютная иллюзия лопнула. От соседок по палате я случайно узнала, что лежу на Банной Горе. Как же я охуела в тот момент. Все это время я почему-то наивно полагала, что нахожусь в нормальной, приличной городской больнице, и даже не задавалась вопросом, куда именно меня привезли. Банка догнала меня сама. Здесь вообще легко было встретить призраков прошлой жизни. Например, Л. Данилову — кудрявую, дородную и очень добрую женщину. Как выяснилось, она была мамой моего бывшего одноклассника, которого я искренне недолюбливала. Они с сыном были похожи как две капли воды, и это пугало. Накануне девчонки весь вечер драили окна и занимались генеральной уборкой — отделение судорожно готовилось к приходу высокой комиссии. Комиссия в итоге предсказуемо не пожаловала, но нас из-за нее подняли в такую рань, что я проснулась злая как собака. Разумеется, сразу же сорвалась на Таню Трибель. Таня в долгу не осталась — ее способность заёбывать людей росла пропорционально дням отсидки. На завтрак давали кукурузную кашу, вареное яйцо и хлеб с маслом. Запивалось все это мерзотным какао. Обычный больничный рацион, если бы не яйцо — чистый белок в этих стенах вообще был жестким дефицитом, так что это была почти роскошь. Через полчаса после завтрака в нашу 232-ю палату ворвалась старшая медсестра, Фаина Григорьевна. Женщина колоритная, до боли напоминающая мне одну школьную учительницу. Окинув комнату критическим взглядом, она вынесла вердикт: — Пять с плюсом. И тут же, подойдя ко мне, по-свойски обвила рукой мою талию. Грубая матерчатая ткань ее больничного халата прошлась по моей коже, заставив меня внутренне вздрогнуть. — Старались, — улыбнулась я, постаравшись добавить в голос немного кокетства. Палата действительно блестела. Серые покрывала на койках были натянуты по струнке, тумбочки вычищены от любой контрабанды. Я смотрела на эту женщину и до сих пор не могла поверить, что еще вчера она самолично приказала персоналу найти для меня нормальную, не рваную сорочку. И мне её нашли. А теперь она прижимала меня к своему боку. Чем я заслужила это странное, почти родственное покровительство в этом аду — я не знала. Позже на журнальном столике я наткнулась на книгу благодарностей Первого отделения. Там обнаружилась открытка, оставленная кем-то к Дню медсестры, 12 мая. Текст был приторно-сентиментальным: «Тому, кто без слов понимает — спасибо. Тому, кто глаз не сомкнет, пока бредишь, — спасибо. Тому, кто слезы увидит и молча поможет, Тот, кто с доброй улыбкой — спасибо. Тому, кто с «крыльями» — тоже...» Я перечитывала эти строчки про «свет душ» и «безмерную заботу», а в голове крутилось то, как мы с Трибель только что крыли матом эту уродскую комиссию за то, что нас зря дергали ни свет ни заря. Дикий, абсурдный контраст казенной любви и реальной злобы. Вокруг Тани Трибель тем временем постепенно собирался наш локальный кружок. По ее инициативе в нашу тройку затесалась Варя. У Вари была параноидальная шизофенрия, плавно перетекающая в тотальную зашоренность. Из-за проблем с прыщами у нее напрочь отсутствовала самооценка, поэтому каждый раз, выходя из дурки, она тут же бросала пить таблетки — и закономерно возвращалась. Варя училась в МГУ, имела в анамнезе проблемы с мефом и на полном серьезе подозревала собственных родителей в желании ее убить. Были и другие лица у этого санатория. Ольга Морщинина и Маришка — две взрослые тетки, сироты, «постоянные клиенты», которые годами не могли отсюда выйти и просто покорно ждали, когда система переведет их в интернат. Была Иришка Микова — глубоко неприятная мне личность, причин общаться с которой я не видела. И была восемнадцатилетняя Алена, попавшая сюда с передозом кветиапина. Это вызвало у меня кривую ухмылку: своего рода профессиональная солидарность. Я тоже в декабре напилась кветика, но не умерла, — просто проспала больше суток. В больницу меня тогда, слава богу, никто не повез. Алена оказалась прикольной, задорной девчонкой, в которой еще теплилась жизнь. В этой душной человеческой массе мы с Трибель продолжали искренне ненавидеть друг друга. Она считала меня ЧСВшницей, мы ругались по любому поводу, и общая атмосфера накалялась. А во вторник приехала мама на свидание. Она опоздала и пробыла со мной всего пятнадцать минут. Поговорить толком не получилось: в полуметре от нас, прямо напротив, сидела медсестра Татьяна Юрьевна и внимательно слушала каждое слово. Под этим надведомственным конвоем было невыносимо трудно сдерживать слезы. Горло сдавило, слова застревали. Мама уехала, пообещав, что приедет потом.