Часть 4. Жара

Жара ударила под тридцать. В отделении наступила страшная, удушающая духота — дышать было буквально нечем. Моим спасением стала тонкая шелковая сорочка на бретельках и с глубоким вырезом, которую мама умудрилась передать из дома. Я ходила в ней по коридорам, ловя на себе чужие взгляды. Некоторые девчонки смотрели с непониманием, другие — с глухой, липкой завистью, но мне было плевать. Зато тетки из персонала рявкали регулярно, с каким-то особым, садистским раздражением: «Завяжи халат!», «Запахнись!», «Ты не дома!». Оправдание у них было железное: наше крыло находится прямо напротив мужского отделения, и в коридоре нас иногда действительно видит местное мужичье. Тот факт, что к нам заходят врачи-мужчины, санитарками не учитывался — врачи считались существами бесполыми. Наблюдая за этим лаем, я ловила себя на циничной мысли: эти злые тетки либо страшно хотят меня трахнуть и боятся себе в этом признаться, либо их просто корёжит от чужой молодости. Ущербные. Дни стали влажно-жаркими, тяжелыми и тягучими, как прошлогодний мёд, состоящий из одного дегтя. Время застыло. Из досуга нам предложили лекцию Игоря Сергеевича о депрессии. Вряд ли я могла вынести оттуда хоть что-то новое, но это была хоть какая-то иллюзия движения. В остальное время я много спала — иногда проваливалась в глухое забытье на шестнадцать часов в сутки, почти не поднимаясь с койки. В редкие минуты бодрствования читала или рисовала пионы на открытках для семьи. Вечером тридцатого мая случился локальный триумф: отчим привез мне сигареты. Когда пачку наконец доставили на этаж, я оглушила все отделение победоносным кличем. Я ждала их больше, чем ждут обычную передачку. В этих стенах вообще очень тонко прослеживалось свое закрытое лесбо-комьюнити — это читалось и в шутках, и в том, как некоторые девочки держались друг за друга. Я опять нахваталась дежурных комплиментов по поводу своей фигуры, осанки и «кошачьей грации», но внутри была такая пустыня, что эти слова больше не приносили никакой радости. Тридцать первое мая встретило привычной рутиной. С самого утра Таня Трибель заёбывала больше обычного — её предсказуемо бесило, что я пару раз стрельнула у нее сигареты. На послеобеденной прогулке мы с девчонками включили Face’а. Вокруг лениво собирался наш круг. Рядом маячила шестнадцатилетняя Алена. Чуть в стороне сидела на кортах Алина — ее короткая стрижка, резкая манера поведения и привычка курить крепкий Lucky Strike выдавали в ней классического томбоя. Сюда она загремела после попытки суицида, и теперь повсюду ходила за ручку со Славой. Тишину больничного двора разорвал крик, — Ульяна устроила очередной концерт по заявкам. Она говорила с мамой по телефону, но с таким надрывом и так громко, что ее надсадный голос эхом разносился по всей прогулочной площадке: — Почему ты не остановила меня?! Мне было всего шестнадцать, я была ребёнком! Я не хотела отчисляться! Сейчас хотя бы стипендию получала бы... Она меня уговорила!.. У Ульяны было прл, и рядом с ней ты всегда сидел как на пороховой бочке — никогда не знаешь, в какой момент рванет. Мы с ней не общались, просто молча наблюдали за этой драмой со стороны. Когда нас завели обратно, Ульяну захуесосила даже Ольга, которая обычно умудрялась оставаться на позитиве. Больничные стены быстро выжигают эмпатию. Татьяна Юрьевна официально была самой охуенной медсестрой во всем Первом отделении. Молодая натуральная блондинка с серо-зелеными, неестественно цепкими глазами, высоким лбом и резко очерченными скулами. Она всегда выглядела собранной, строгой и опытной, но в ней оставалось то, чего не было у старых санитарок — человеческое отношение. В сестринской были опущены жалюзи, создавая приятный полумрак, и бесшумно работал вентилятор, направленный Татьяне Юрьевне прямо в спину. После удушающего ада коридора эта комната показалась мне райским оазисом. Я тихонько шагнула внутрь под предлогом того, что мне нужен пантенол из их шкафчика, но на самом деле мне просто до безумия хотелось остаться в этой прохладе подольше. — Вы ждете кого-то? — тихо спросила я.  — Тебя жду. Ты рассказывай, как дела у тебя, как настроение? Ее искренняя готовность слушать меня всегда поражала. Татьяна Юрьевна подняла голову. Неизменная коса, светящийся белизной рабочий костюм с синими вставками и этот её взгляд в упор. Я поймала себя на том, что вонзаю свой взгляд в ответ — с какой-то странной, лихорадочной заинтересованностью. — Завтра мама приедет, привезет мне телефо-о-он, — я намеренно исковеркала последнее слово и чуть покривлялась, будто мобильник был седьмым чудом света. — Сейчас хотя бы на улицу выпускают гулять. — Конечно, — мягко ответила она. — Дышишь свежим воздухом, хоть не сидишь тут в четырех стенах. В этом молодом, но серьезном не по годам голосе чувствовалось, что ей действительно не плевать. Или я просто отчаянно пыталась себя обмануть? Я перебралась с кушетки на стульчик, стоявший почти вплотную к ее столу. По привычке вольно закинула ногу на ногу. Татьяна Юрьевна потянулась вперед и коснулась моего колена — легко, почти невесомо, коротким жестом давая понять, чтобы я поставила ноги ровно. По коже пробежали мурашки. Она закрепила на моем предплечье манжету тонометра и начала накачивать воздух, продолжая слушать меня: — Ну и вот, этот двухметровый шкаф всю жизнь волейболом, плаванием и лыжами занимается... Сидит на моей грудной клетке. С коленями, чуть ли не всем весом. Естественно, я ору на него матом, всю улицу собрала, — я горько усмехнулась, вспоминая лица соседей по ЖК и слезы матери, когда Игорь вжимал меня в асфальт. — За последние месяцы все просто разом наложилось. И получилось, что именно тринадцатого мая меня на карете сюда доставили. Чалиться здесь еще до середины июня как минимум. Мне так обидно целый месяц лета терять... У меня еще и сессия девятого числа начинается, я вообще не представляю, как я ее сдавать буду. Манжета тонометра больно сжимала руку, фиксируя мой бешеный пульс. Татьяна Юрьевна слегка склонила голову набок, внимательно вглядываясь в мое лицо: — Ты говорила об этом с Сергеем Игоревичем? — Мама что-то там решает с заведующей... — выдохнула я, чувствуя, как из меня уходит последняя злость. Медсестра молча кивнула, снимая с моей руки липучку тонометра. По коридору раздался тяжелый, привычный крик дежурной санитарки. — Ужин объявили, — тихо сказала Татьяна Юрьевна, убирая прибор в стол. — Если будут жалобы — подходи. Я поднялась со стула, возвращаясь из прохладного плена сестринской обратно в душный, пахнущий хлоркой и кашей коридор. Кажется, эта женщина была единственным человеком здесь, кто видел во мне кого-то кроме буйного диагноза.